ЕГОР СЕННИКОВ

"Неудивительно поэтому, что наркотики стали сопутствующим элементом культуры модерна в России. Столичная богема в начале века увлекалась курением опиума и гашиша. Георгий Иванов, поэт «серебряного века», вспоминал, как ему из вежливости пришлось выкурить с известным в предреволюционное время питерским журналистом В. А. Бонди толстую папиросу, набитую гашишем. Бонди, почему-то разглядев в Иванове прирожденного потребителя гашиша, клятвенно обещал поэту «красочные грезы, озера, пирамиды, пальмы... Эффект оказался обратным — вместо грез тошнота и неприятное головокружение». Накануне Первой мировой войны в Россию стал проникать и уже очень модный в Европе кокаин."

А на ночь всем советую почитать интересное интервью Алексея Миллера о том, могла ли Россия не вступать в Первую мировую или не могла: "Алексей Миллер «Либерально-националистический синтез вокруг панславизма» — для меня это непонятный конструкт, не имеющий какого-либо отношения к действительности. Но дискутировать об этом сейчас мне бы не хотелось. Вопрос поставлен методологически неверно. Увлеченность панславизмом — не вопрос идеологических предпочтений. На консервативном фланге ещё в 1870-е годы Константин Леонтьев камня на камне не оставляет от панславизма. У нас были панславистские консерваторы, панславистские либералы, были какие-то панслависты-революционеры, которых описывал, скажем, Николай Тургенев. Действительность строилась по-другому. Показательно, что среди либералов противников войны практически нет. Это важный момент. Среди консерваторов они есть. Среди левых они есть. И как бы просто это не звучало, дело всего лишь в умственных способностях. Умный человек в 1914 году не мог не понимать, что влезать в войну — это, значит, совершать самоубийство. Что это просто глупо. Мы до сих пор не понимаем, что для того, чтобы удержаться от соблазна войны, достаточно было политического разума, обычной прагматической смекалки. Отсюда все разговоры про поддельность записки Дурново. Мы до сих пор не можем представить, что человеку всё было предельно понятно в феврале 1914 года. Просто потому, что он, извините, включил мозги". http://politconservatism.ru/interview/zhalost-k-serbii-nadumannyj-predlog

Что меня давно и пугало, и впечатляло в 20-м веке (преимущественно - в европейском двадцатом веке) - так это то как вся та цветущая сложность начала прошлого столетия, (в какой угодно сфере, но, прежде всего, в политической и культурной), была выхолощена и выпита досуха Первой мировой войной. Что потом и привело к появлению каких-то на удивление примитивных и плоских режимов, перемещавшихся на костылях и бывших абсолютными духовными инвалидами. Понятно, что везде были свои нюансы; понятно, что не все и везде было плоско и примитивно. Но в целом падение какое-то невероятно депрессивное. Если поставить себя на место жителя Петербурга (или Вены, или Берлина), прожившего в своем городе первую половину 20-го века, то нельзя себе не посочувствовать - как на место сложной, многооттеночной жизни пришла какая-то железобетонная убежденность в конечной правильности избранного пути. Вот все были какие-то поиски, какие-то партии, какие-то находки и откровения - а теперь все: все загадки разгаданы, все ответы найдены, сиди со всепобеждающим учением Маркса (или с тысячелетним Рейхом, или с дуче - там, конечно, свои особенности, но суть-то та же, - словом с какой-то очень простой и доступной массам идеей). Жизнь для образованного человека в это время - это, конечно, жизнь в условиях общей культурной и политической деградации, совмещенной, при этом с технологическим и бытовым прогрессом (опять же, где как, но общий контекст такой) - и это такое удивительное противоречие, в котором для меня и скрывается всегда значимость гуманитарных и социальных наук: технологический прогресс совсем не обязательно предполагает наличие прогрессивного политически общества вокруг себя. Примеров этому вокруг множество: мало что ли каких-нибудь религиозных фанатиков, лихо записывающих и монтирующих ролики с отрубанием голов, используя всякие модные технические вещи, чтобы все выглядело позавлекательнее. Вообще, если представить, что мы из своего сегодняшнего 2017 года попадаем в Россию в или Германию года этак 1937-го, то мы ведь умерли бы со скуки. Литература скучная и безликая, недостаток информации, цензура. Кино, в котором доминируют довольно простые ленты (в 1937 году, правда, в СССР было немного повеселее с кино, но все равно). Вот эта культурная однообразность и примитив, равно как и политический примитив - это ведь очень страшно, так как показывает, что реального предела падению нет. Образованный человек, видевший жизнь в сложносочиненном обществе, наполненном политическими партиями и скандалами, частными предприятиями, бизнесом, общественными инициативами, благотворительностью - да и много чем еще - должен был чувствовать себя задыхающимся в обществе, в котором все куда ходят маршем, поют и читают только правильную и одобренную литературу. Да и что там СССР или Германия. Если представить себе жизнь в Северной Корее, то ведь тоже околеешь - не столько со страху, сколько со скуки и однообразности. Понятно, что тут есть много дополнительных факторов - и новое массовое общество, отличающееся от общества начала века, когда оно только зарождалось и развивалось. И новые политические доктрины, и иная обстановка, новая международная ситуация. Но все равно, вот эта удивительная обедненность политической и культурной жизни, совмещенная с техническим прогрессом меня пугает. Конечно, кому-то повезло больше, кому-то меньше. Но, в целом, это как раз та самая ситуация, которую так любили потом разворачивать в своих произведениях бесконечные антиутописты - диктатура болванов, с инстаграмом и айфоном в кармане.

Джими Хендрикс на отдыхе

Ну, все не все - а многое!

Ха, я это недавно читал у Ходасевича без ссылок на оригинал! Но Иванов же в мемуарах все вообще придумал? https://t.me/docsandstuff/1052

О Клюеве и прочих поэтах, косивших под простой народ, лучшее воспоминание оставил Иванов "Но, приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести. — Ну, Николай Васильевич, как устроились в Петербурге? — Слава тебе, Господи, не оставляет Заступница нас грешных. Сыскал клетушку-комнатушку, много ли нам надо? Заходи, сынок, осчастливь. На Морской, за углом живу… Я как-то зашел к Клюеву. Клетушка оказалась номером Отель де Франс, с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте; при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике. — Маракую малость по-бусурманскому, — заметил он мой удивленный взгляд. — Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох, голосистей… — Да что ж это я, — взволновался он, — дорогого гостя как принимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то — он подмигнул — если не торопишься, может, пополудничаем вместе. Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут. Я не торопился. — Ну, вот и ладно, ну, вот и чудесно — сейчас обряжусь… — Зачем же вам переодеваться? — Что ты, что ты — разве можно? Собаки засмеют. Обожди минутку — я духом. Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке: — Ну, вот — так-то лучше! — Да ведь в ресторан в таком виде как раз не пустят. — В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно…"

Дзержинский на фоне пальм общается с грузинскими чекистами.

О смерти "Хотя некоторые берлинцы и были «никоим образом не связаны с традиционными основами христианского понятия о мире, жизни и последних вопросах», они все же смотрели на смерть сквозь призму отделения души от тела и придерживались некоторой веры в воскресение, пусть не всегда в христианском варианте. Даже те из них, кто отрицали вечную жизнь, склонны были «обсуждать продолжение существования духа в той или иной форме». Один рабочий попросту заявлял, что «инстинктивно верит в жизнь после смерти». «Товарищ из СДПГ и к тому же диссидент говорил коротко и ясно: “Я верю в воскресение и вечную жизнь”». Другой заявлял: «Я верю, что во время смерти душа покидает тело. Но куда отправляется душа и как это связано с воскресением и вечной жизнью– это для меня загадка». Еще один житель Берлина представлял себе смерть как фундаментальную трансформацию ментального состояния человека: «Смерть – это лишь отодвигание границы сознания, освобождение от грубой материи». Отрицая «воскресение тела в ортодоксально-христианском смысле», он тем не менее верил, что «душа продолжает жить», и считал «возможным и правдоподобным, что душа претерпевает дальнейшее изменение в загробной жизни, пока не достигает совершенства – это как бы сверхъестественный дарвинизм». Берлинцы были одинаково эклектичны в выражении их страхов и надежд по поводу жизни после смерти: «Я бы хотел нирваны, но что произойдет со мной после смерти, покажет время», – говорил один рабочий. Другой отрицал идею телесного воскресения, но верил в нечто по ту сторону смерти: Я не поверю в воскресение, пока кто-нибудь не убедит меня в обратном. Я верю в вечную жизнь, но не в церковно-христианском смысле, а в том смысле, что жизнь всегда была и будет, вокруг нас и внутри нас <…> частица жизни остается с нами, когда тело разлагается. Не нужно путать это с душой, которая отлетает в небо. Один человек, которого Печовски назвал диссидентом, полагал, что после смерти он будет «призван к ответу за свою жизнь». Другой мрачно заявлял: «Не будет ни воскресения, ни вечной жизни. Я на это надеюсь. Мне страшно подумать, что эта жестокость может продолжиться». Что-то подобное говорил еще один: «Я не боюсь смерти и принимаю ее с уверенностью и чистым сердцем. Я не хочу воскресения. [Для этого] род людской должен быть более христианским, чем тот, который есть сегодня». Некоторые были более оптимистичны: Я верю <…> в вечную жизнь. Я убежден, что мы будем абсолютно счастливы на том свете, но мы уже не встретим наших близких [или] всех, кого мы знаем. <…> Было бы <…> трудно вообразить, [чтобы] жертва со своим убийцей [вновь встретились]! Или представьте себе тех, кто погиб на войне. А вот вдова моего друга наивна, как дитя. Полагает, что все души взмывают в небо, наслаждаются там уютным Kaffeeklatsch [нем. кофепитием] и играют на арфах вечный хвалебный гимн".

Собственно, Розанов примерно 100 лет назад довольно исчерпывающе высказался о Герцене и о тех людях, что "идут в революцию" "Оттуда и пошел этот тон самодовольства, самонадеянности, самомнения и "всех победим", даже "завтра же". Но с миллионом в кармане и вне досягаемости для "III-го отделения" отчего же и не быть в самомнении. С миллионом и, кроме того, с 1000 способностей, если и не глубоких, то очень видных. За этот "гуж", однако, "по примеру" ухватились и студенты с 5-ью рублями в кармане, и нищие курсистки с одной готовностью "любить" и "все отдать" (без дурного намека), и вот им пришлось очень тяжко. Да и способностей таких нет, хотя, м. б., более глубока душа. Пришлось очень тяжко. Русская революция или, скорее, "русский протест" взял в Герцене неверную ноту, слишком высокую ноту, - фистулой и поднявшись на цыпочки пальцев. Но уж нельзя в середине "спустить тон": получится какофония и невозможное. Так в Герцене, собственно, не зародилась, а погибла русская революция, с тех пор кричащая петушком и топчущаяся на одном месте, с его франтовским лозунгом: "Ни пяди назад!" "Мы, русские, на мéньшем не помиримся". И едят, бедные, селедочку, запивая водочкой, ночуя с "курсихой", и завтра надеясь проснуться в заре торжествующего социализма."

Продолжаю восхищаться Дэвидом Линчем и новым "Твин Пиксом". В этот раз нас встретил наш старый друг - вишневый пирог, наши неприятные знакомые - бородатые чумазые бродяги, а сам Линч чуть не ушел в небесную воронку. "Как было уже сказано выше, новый «Твин Пикс» прежде всего о возвращении. О возвращении в широком смысле — не только возвращении Дэйла Купера в «Твин Пикс», но и о возвращении сериала к той форме, в которой он появился в начале 1990-х, о возвращении в молодость и — одновременно — о невозможности этого возвращения, несмотря на всё желание. Все меняется, ничто не стоит на месте, и вот Даги Джонс несется на белом лимузине по вечернему Лас Вегасу под вечную песню Viva Las Vegas — но не в каноническом исполнении Элвиса Пресли, а под кавер Шон Колвин. Полноценное возвращение невозможно, но иногда случаются чудеса, и часть прошлого приходит из небытия. В предыдущих сериях мы только предчувствовали возвращение вишневого пирога, ощущали его запах, а в новой, наконец, повстречались с нашим старым другом. Даги Джонс везет его на встречу с братьями Митчемами, он же является одному из них во снах." http://seance.ru/blog/twin-peaks-11-recap/

Про элиту, собранную по сусекам и управленческие кадры В 1934 году нацисты разделили всю Германию на Гау - партийные округа (этакие нацистские обкомы). Гау существовали еще внутри НСДАП с 1926 - как региональные отделения партии. Но после 1934 года разделение стало официальным и государственным, а не внутрипартийным. Несмотря на то, что земли и регионы остались на месте, их реальная власть была сильно урезана, а их полномочия в значительной степени были переданы гауляйтерам (которые, к тому же, часто, хоть и не всегда, совмещали руководство Гау с руководством Землями). Примечательны те фигуры, которые получили власть над регионами страны. Подавляющее их большинство не имели никакого высшего образования (очень много среди них было выходцев из простых семей, учившихся на курсах учителей или в педагогических училищах - да и то не всегда их окончивших), однако были верными партийцами и, что еще важнее, ветеранами Первой мировой. Возьмем последний спокойный год - 1937. Еще нет аншлюса Австрии, нет Мюнхенского договора, нет войны. Посмотрим на некоторых руководителей Гау в том году. Вот, например, гауляйтер Гамбурга и один из основателей НСДАП Карл Кауфман. Родился в семье владельца прачечной, окончил реальное училище в Вуппертале, работал подсобным рабочим, в конце Первой мировой был призван в армию, а после окончания войны был участником разных правых батальонов и легионов. Еще в середине 1920-х был исключен из партии - за растрату средств. Но благодаря заступничеству Гитлера вернулся и дальше ему везде сопутствовало покровительство Гитлера. Благополучно пережил войну, несильно пострадал и от денацификации (несмотря на то, что принимал участие в руководстве концлагерем Нойенгамме - где, кстати, умер брат Набокова) и практически спокойно дожил до 1969 года, будучи пайщиком химической фабрики. Или вот Фриц Заукель, протеже Бормана. Родился в семье почтового служащего, гимназию не окончил и ушел в торговый флот. В начале Первой мировой войны, корабль, на котором он служил, был задержан французами, а сам Заукель был интернирован - так что войну он пропустил и вернулся в Германию только после ее окончания. Занимал множество разных постов помимо руководства гау, в 1942 году был назначен генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы (на этом посту сильно досаждал Шпееру). Нюрнбергский трибунал не оценил этой стороны его деятельности (особенно депортации иностранных рабочих) и приговорил к повешению. Ну или вот еще - Вильгельм Мурр, гауляйтер Вюртемберга. Родился в семье слесаря (отец умер, когда Мурру было 5 лет), в 14 лет стал сиротой и воспитывался сводной сестрой. Учился в начальной школе, потом получил торговое образование и работал служащим на машиностроительной фабрике. За годы войны дослужился до вице-фельдфебеля, а вернувшись - продолжил работать на фабрике. С 1928 года руководил до гау - аж до 1945 года. При приближении войск союзников к Штутгарту 19 апреля 1945 года вместе с женой и двумя адъютантами Мурр бежал в Тироль, где они скрывались в хижине на горном пастбище в Шрёккене, но позже были схвачены французскими военными и доставлены в Эгг. На следующий день они приняли яд и были похоронены на кладбище Эгга. Конечно, среди гауляйтеров были и отлично образованные - например, Альфред Мейер, изучавший экономику в Лозанне, Бонне и Вюрцбурге. Но такие люди были в меньшинстве, а в массе своей гауляйтеры были выходцами даже не из среднего класса или буржуазии.

Читаю о жизни спецпоселенцев - высланных кулаках - и то злоба берет, то плакать хочется: "А 19-го (августа) мы с сестрой пошли за ягодою, приходим, а дядя Ильюша говорит нам: «Тетка ваша умерла». Она поела на лугу недоспелой черемухи и, видно, на голодный желудок, и вот такие последствия. Дядя Ильюша потом говорит Мане: «Вот свечереет, и вы с Нюрой натаскайте досок, что лежат вместо тро туара по болоту до туалета, пооботрем, и я сделаю гробок». Хоронили уже всех без гробов. Дядя Ильюша выкопал могилу, и схоронили мы ее не в братской могиле, а около дорожки, на обочине. Мне дали полтора килограмма муки, и мы ее поминали оладьями, испеченными на плите, на воде умешаны. Пихта да крапива с щавелем все скулы проела. А потом мы опять с сестрой в Дутово пробираемся, там уж мы как приписаны — побираемся. Пришли и нас опять забрали в школу. А в 1932 году этой же моей тетке пришлось отбывать в 5-м доме, недостроенном и холодном, за кишки от лошади. Лошадь сдохнет, ее обольют бензином и на кладбище — зарывать, как только довезут до 3—4-го дома, тут выходят люди с ножами, топорами и всю растерзают. Тетке достались кишки и требуха. Она их вытряхнула и — в сумку, домой принесла и в чугунке варить поставила. Я опять пошла в няньки, место нашлось, а мама местным белье стирала, и сестренки около нее обитались. Потом все утряслось, дорогу пробили и нас на лошади везли 130 километров по занесенному пути. Какая там дорога, ехали от избушки до избушки, ночевали 3 ночи в охотничьей избушке, кто лежит, кто стоит, кто у кого на коленях, а назавтра опять в путь. Дошли мы до участка «Коммуна», а он там только открывался. Была там только баня — и то пока без печки, и сторож — Проваторов дядя Иван. Тут мы опять переночевали до утра, а утром до Кобла-Курьи, там 9 километров. П риш ли, папа был на работе. Тут уж нам дали продукты: по 800 граммов хлеба, трески — по 500 граммов, сахару — по 300 граммов".

Пикассо вместе со своим творчеством

Если бы в 18-м веке была Медиазона В России с допросами и уголовными делами в 18-м веке было все не очень хорошо (как, собственно, и сейчас). Но допрашиваемые всегда старались преподнести свои собственные слова несколько иначе, объяснить, что не имели в виду ничего дурного. Такие уточнения назывались "выкрутками" "В декабре 1722 г. было начато знаменитое дело «о полтергейсте» в Троицкой церкви в С.-Петербурге. Когда дьякон Федосеев узнал о страшном ночном шуме и грохоте на запертой колокольне, он не только согласился с протопопом Герасимом Титовым, сказавшим, что на колокольне возится «кикимора», черт, но добавил фразу, которая живет с Петербургом уже третье столетие: «Питербурху пустеть (пусту. — Е. А.) будет». На следствии в Тайной канцелярии дьякон стал «выкручиваться», и смысл его «выкрутки» свелся к следующему: «А толковал с простоты своей в такой силе: понеже-де Императорского величества при С.-Питербурхе не обретается и прочие выезжают, так Питербурх и пустеет». Федосееву, конечно, не поверили и спросили о возможных ах)бщниках, намеревавшихся опустошить столицу: «Не имел ли ты с кем вымыслу о пустоте Питербурха?». Арестованный в 1722 г. монах Иоаким (в миру Яков) обвинялся в произнесении следующих слов об императрице Екатерине Алексеевне: «Она нам какая царица, она прелюбодейка, нам царица старая (Евдокия. — Е. А), а эта-де прелюбодейка». Надопросе и во время пыток Иоаким пытался привлечь на помощь Евангелие и сказал: «Те слова суще он, Яков, говорил для того, что в Евангелии от Матфея написано: «Аще пустит муж жену и поимеет иную прелюбы творит" и он-де с того Евангелия означенные слова про нее, Великую государыню императрицу и говорил». «Выкрутка» Якову не помогла—ссылка на Евангелие в Тайной канцелярии аргументом не считалась. В 1723 г. пытался «выкрутиться» швед Питер Вилькин, сказавший при многих свидетелях, что царю Петру I никак больше трехлетне прожить. В «роспросе» он утверждал, что «три года жить Его и.в. таких слов я, Питер, не говаривал», а якобы говорил, что царь проживет еще лет д е - с я т ь. На последнем показании, несмотря на обличение доносчика и свидетелей, Вилькин настаивал даже под угрозой пытки. Кажется, он рассчитывал, что, «накинув» 51-летнему царю еще семь лет жизни, он спасет себя, — прожить 61 год по тем временам мог желать себе каждый. По-видимому, «версия» Вилькина о десяти отпущенных царю годах жизни вполне устроила Петра I. Царь приказал болтуна «сечь батоги нещадно» и выпустить на свободу".

Есть широко распространение в некоторых кругах мнение о невероятной поддержке коллективным Западом любых антисоветских выступлений в Восточной Европе. Это, конечно, не совсем так. "Западные державы тоже пребывали в растерянности. Венгерская служба радио «Свободная Европа», базирующаяся в Мюнхене и укомплектованная яростными эмигрантами, набросилась на революционеров. Несмотря на свои прежние призывы «отбросить» коммунизм и «освободить» Восточную Европу, государственный секретарь США, признанный ястреб Джон Фостер Даллес не придумал ничего лучшего, как направить советскому руководству послание следующего содержания: «Мы не рассматриваем эти государства [Венгрию и Польшу] в качестве потенциальных военных союзников». В то время ЦРУ имело на венгерской территории лишь одного агента, который окончательно утратил контакт со своим начальством после второго советского вторжения. За двенадцать дней эйфории и хаоса атаке подверглись почти все символы коммунистического режима. Статуи и памятники свергались с постаментов, а красные звезды удалялись со стен домов. Жители Сталинвароша, которых в свое время заставили назвать город в честь советского вождя, теперь единодушно и по собственной инициативе решили дать ему другое название. Вместе с 8 тысячами политических заключенных кардинал Миндсенти вышел на свободу из средневекового замка, где его держали в полной изоляции. Молодые венгры захватили национальное радио, переименовав его в «Свободное радио “Кошут”»; это название явно перекликалось с «Радио “Кошут”», на волнах которого коммунисты в годы войны агитировали за освобождение страны. «На протяжении многих лет наше радио было инструментом лжи, — заявили они. — Оно лгало утром и вечером, все его передачи были напичканы ложью. Но теперь у микрофонов новые люди»".

Сталин, Молотов и Берия несут гроб с Калининым. Фото: Дмитрий Бальтерманц

В компании Алексея Кириченко поговорил с двумя европейскими экспертами в газовой отрасли для Кольты. Там внутри очень важный, на самом деле, разговор, который может многих избавить от иллюзий о том, что решение проблем между Россией и Евросоюзом лежит в какой-то плоскости отличной от ситуации с Крымом и Донбассом. Но не только об этом там разговор - мне вообще кажется очень полезным такое прочитать еще и потому что можно понять - каков взгляд на Россию из Европы сейчас. Хотя и не совсем я согласен, но это важно именно для понимания. "Александр Дулеба: Прежде всего, нет, я не согласен с тем, что не было четкого понимания в отношениях между Россией и ЕС. Был договор в 2003 году о четырех совместных пространствах, из которых одно называлось Совместное экономическое пространство — в его рамках предусматривалось в течение 15 лет создать зону свободной торговли. Было создано 150 совместных рабочих групп; ни с одной из третьих стран, за исключением Швейцарии, с которой их было 120, столько рабочих групп не было. С Украиной, например, их было только шесть-семь. Поэтому тот, кто говорит, что ЕС видел в России исключительно врага, ошибается. ЕС предложил России то, что он может предложить в рамках логики своего развития за последние 30 лет. До того как договор об ассоциации был предложен Украине, он де-факто был предложен России. Сенников: Так что же случилось? Дулеба: А случилось то, что Россия от него отказалась. Давайте вспомним, как все это происходило. Путин стал президентом в 2000 году, за год до этого началась кампания НАТО в Югославии, что привело к пересмотру всей концепции внешней российской политики. Главная причина расстройства и негодования заключалась в том, что Россия впервые после Ништадтского мира 1721 года не участвовала в принятии решения о применении военной силы в Европе, была полностью исключена из обсуждения. Потом было 11 сентября, Путин и Буш сблизились, за несколько лет между президентами прошли 11 встреч. После одной такой встречи в октябре 2001 года было принято коммюнике, где говорилось, что США и НАТО сделают все, чтобы Россия участвовала в принятии решений о безопасности в Европе; был создан Совет Россия—НАТО, где российские эксперты сидели вместе с экспертами НАТО и обсуждали риски для безопасности. И все было бы хорошо, но началась кампания в Ираке, и это снова все изменило — любовь с Бушем закончилась. Появилась новая любовь — тройка Ширак—Шредер—Путин, «ось мира», выступавшая против односторонних мер США, принятых против режима Саддама Хусейна без мандата ООН и без согласования с другими великими державами. Но эта «ось» просуществовала недолго, 2005—2006 годы принесли с собой «цветные революции» и смену лидеров в Европе, пришли Меркель и Саркози. После того как Путин так много инвестировал в то, чтобы Россия вернулась в глобальную политику, он снова оказался в изначальной ситуации. Мне кажется, что именно это разочарование привело его к Мюнхенской речи и к перелому в российской внешней политике." http://www.colta.ru/articles/mosty/15474

Перемены в Москве

Про Солженицына и дух времени За последний год вышло целых два сериала, посвященных советским 60-м годам в разных аспектах: "Таинственная страсть" (парик-шоу про поэтов-шестидесятников) и "Оптимисты" (бенефис Вдовиченкова в окружении неубедительных актеров, изображающих дипломатов). Про один из них я уже высказывался ("Оптимисты"), про "Таинственную страсть" и высказываться не надо, настолько это запредельно. Но есть одна вещь, которая удивительно едина и в том, и в другом сериале. Это образ Солженицына. Он появляется и там, и там (в "Оптимистах" ему уделено больше внимания, в "Страсти" - меньще). И образ этот такой - жалкий фрик-обсос. Как это выглядит в сериалах? Пока остальные герои либо живут по принципу "Цель творчества - самоотдача и переделкинская дача" или просто пьют, танцуют, изменяют женам и иногда делают вид, что работают, этот дурачок все ходит с какими-то бумажками, какими-то рассказами о какой-то там лагерной жизни, достает там кого-то. Общий посыл такой: "Остыньте, папаша, со своими слезами, все ведь прекрасно" (и это ведь при том, что и в том, и в другом сериале пытались заставить прозвучать политическую тему и тему лагерей и реабилитации). Но резюме все время такое - господи, да у него же какая-то идея, он вместо зарабатывания денег хочет все какие-то идеи проводить, ИДИОТ! И мне, на самом деле, кажется, что это не случайность, а именно симптом нынешнего времени какого-то запредельного цинизма. Вот люди вроде публично высказываются о своей приверженности каким-то большим идеям - патриотизму, свободе, честности, открытости, правде, национализму - да чему угодно. Статьи пишут, обвиняя кого-то в недостатке патриотизма или в неправильной скорби. Строят всю свою публичную карьеру на громком крике об этих идеях. Но за каждым жестом, за каждым словом, за каждой статьей просвечивает жестокий цинизм и наплевательское отношение к этим идеям. И вот эти люди, которые так живут - вот они-то и смотрят на всех людей по-настоящему приверженных тем или иным идеям - как на дураков и обсосов. "Ха-ха, вот лох". Они не понимают почему люди готовы идти на серьезные жертвы и трудности ради своих идей, почему они могут отказываться от серьезных жизненных возможностей, личного финансового благополучия, семьи, детей, любви и даже самой жизни. Для них, живущих в мире бесконечного морального релятивизма, непонятно как может кто-то не захотеть продаться. А Солженицын, как ты к нему не относись (я - хорошо), это именно классический пример человека, ведомого Идеей. Можно ненавидеть эту идею, можно восхищаться этой идеей, можно считать ее ошибочной, но то, что Солженицын делал все то, что он делал - не из-за денег, не из-за продвижения по службе, не из-за любви к начальству и не потому что "так надо", а потому что считал, что это делать НАДО, что этого требуют его жизненные и моральные установки. И именно поэтому, я думаю, с Солженицын в этих сериалах так и вышло. P. S. Насчет морального релятивизма и громких слов. Шпеер рассказывал, что когда Лени Рифеншталь снимала "Триумф воли", то плохо записала выступление партийных лидеров на съезде. Чтобы переснять его, Рифеншталь позвала их всех в павильон под Берлином, где Гесс, Геббельс, Гиммлер и прочие снова читали свои собственные речи. И не было никакой разницы между их выступлениями для тысяч людей на съезде и выступлением в павильоне - та же ажитация, те же эмоции. После этого Шпеер разуверился в их искренности. То же самое нужно держать в голове, когда смотришь любое публичное выступление политика на тему больших идей и ценностей.