ЕГОР СЕННИКОВ

Мик Джаггер как Воланд, Ханна Шигула как Маргарита: случившиеся и неслучившиеся экранизации «Мастера и Маргариты» Новая экранизация романа Булгакова многих заставила о нем заговорить: обсуждали и фильм, и то, можно ли так отходить от текста, спорили о патриотизме и антисоветизме, о критиках Латунских и о булгаковском слоге. А я вот для Кинопоиска написал о том, какие экранизации случались раньше — и какие могли бы появиться, но так и не сложилось. Например, Рэй Манзарек, музыкант группы Doors долго носился с идеей поставить фильм по роману и в качестве Воланда видел Мика Джаггера. Эльдару Рязанову не дали разрешения, сказав, что наверху «принято решение». О постановке романа задумывался Феллини. Строил такие планы Данелия. Долгие годы занимался подготовкой Элем Климов. А еще интересно перебрать те фильмы, которые все-таки состоялись. И вот, например, экранизация великим югославским режиссером Александром Петровичем мне здесь кажется особенно интересной: «Петрович существенно отходит от текста романа. Он рассказывает историю писателя Николая Максудова (главный герой „Театрального романа“ Булгакова), который в Москве 1930-х написал пьесу о Понтии Пилате и Иисусе (аналогичный поворот используют спустя полвека режиссер Михаил Локшин и сценарист Роман Кантор в их экранизации романа). Коллеги по писательскому цеху распекают Максудова, критикуют за произведение на религиозную тему и отход от коммунистических идеалов. Ему прямо говорят, что пьеса не может быть поставлена, а самому писателю стоит поехать в Ялту, отдохнуть и подумать о своем поведении. Параллельно Максудов знакомится с Маргаритой, а также становится предметом интереса Дьявола-Воланда, который вместе со своими приспешниками постоянно вмешивается в его жизнь, в результате чего писателя отправляют в сумасшедший дом. Оттуда Максудов пишет письмо Сталину, что сближает его уже с самим Булгаковым. В конце концов, Воланд наводит шороху в Москве, пьеса Максудова все же оказывается представлена публике, но у самого писателя нет будущего: вместе с Маргаритой они выпивают фалернское вино и умирают. Несмотря на интересное сценарное решение, экранизация Петровича кажется все же неудачным экспериментом — замах оказался серьезнее удара. В какой-то момент фильм начинает тонуть в банальностях на тему противостояния поэта и власти, а фарсовое поведение свиты Воланда совсем не вяжется с выбранной режиссером интонацией. Интересные ходы вроде собрания Союза писателей, на котором прорабатывают Максудова, чередуются со странными, например со вставленной в фильм песней Булата Окуджавы про черного кота. Сталинские 1930-е рифмуются тут с Югославией 1970-х, и не всегда эта параллель удачна». Словом, очень советую прочитать — там целое море героев.

Изо всех законов, изданных Хаммурапи, самые главные — пенальти и угловой. С этой цитатой из Бродского я познакомился играя в FIFA 08. И голос, который зачитывал эти строчки, останется со мной всегда. Это был голос Василия Уткина. Я никогда не был с ним знаком, я его даже не видел. И, в то же время, мне кажется, что был. Ведь именно в этом и есть сила голоса. Сила вообще аудиального знакомства с кем-то — это настолько интимный способ коммуникации с человеком, что ты как будто и знаком. Голос проникает прямо в тебя — и потому все мы, кто когда-то слушали комментарии, выступления или просто шутки Уткина были с ним знакомы. Это так работает — в этом очарование профессии и способа взаимодействия посредством прослушивания. Это «ближе к телу», это как будто совсем рядом. Я был слишком маленький в те годы, когда Уткин блистал на телевидении 1990-х. Мой первый опыт футбольного просмотра пришелся на чемпионат мира по футболу 2002 года; для меня те матчи в Южной Корее и Японии связаны не с голосом Уткина, а с голосом Гусева. Я не видел и не помню уткинских ироничных прогнозов на тему того, что «Манчестер Юнайтед» не выиграет ничего на свете — и через несколько месяцев «МЮ» выиграл все, что только можно было выиграть. Я не помню его проездов по Романцеву. Или его выкручиваний в ситуациях, когда у НТВ не было прав на показ финала Лиги Чемпионов. Обо всем этом я уже узнавал позже, в нулевые и десятые, просматривая архивные ролики на ютубе. И, в то же время, я помню его комментарии в нулевые и даже десятые годы. Я слушал его «Футбольный клуб» на «Эхе Москвы» — передача дарила фальшивое ностальгическое ощущение; ты как будто слушаешь о футболе в те времена, когда радиопередача была единственным способом узнать о матче. Конечно, помню, как он был голосом футбольного симулятора FIFA на протяжении нескольких лет — и играя в игру, ты сживаешься с этим голосом, запоминаешь фразы, обороты и они в тебя проникают. И я помню, конечно, последний матч, который Уткин комментировал на широкую телевизионную аудиторию — Португалия-Испания на Чемпионате мира по футболу 2018 года в России. Но впрочем, что тут все про футбол? Да, Уткин был великий комментатор, бархатистый голос которого я сохраню в себе навсегда. Но он был сильно больше рамок футбольного комментария — а если бы был меньше, то не о чем было бы и говорить. Его главное достижение, как мне кажется, заключалось в том, что он постоянно показывал — говоря про футбол, можно говорить про саму жизнь. Во всей ее странности и величии. Любое его выступление было полно иронии, поддевок — но не злых, а все равно добрых. Он мог даже сделать больно, но так, что не с чем было поспорить. Умел это делать без злобы. Умел говорить тонко, сложно, смешно — и ярко. И делать это все в прямом эфире, что, конечно, во много раз сложнее, чем если говорить по писаному. И вот, что еще важно. Он казался фигурой со внутренним надломом. Что там было на самом деле — это судить его друзьям и близким; я ничего говорить не берусь. Но казалось, что несмотря на это внутреннее отягощение, которое постоянно приводило его к конфликтам с коллегами и недругами, он умеет на время отбросить свои проблемы. И начать говорить, превратившись лишь в голос, раствориться в этом эфире — и как будто переродиться. Он умел быть нужным людям. Господь наградил его харизмой и отсыпал таланта. И он это все не растратил попусту, а использовал по назначению. Переместившись на ютуб, он стремительно нашел контакт с совершенно новой аудиторией, которая, как и я, не росла в 1990-е на его «Футбольном клубе». Смог стать для нее важным и нужным человеком. И вновь показывал, что футбол лишь повод для разговора. Пусть и важный. Но главное — сама жизнь. И, несмотря на любые обстоятельства, он находил путь к людям и умел их очаровать. На него хотелось быть похожим. Научиться так же шутить. Быть ироничным к себе, но не безжалостным к окружающим. Быть умным человеком. Сохранять внутреннее достоинство. И раз за разом доказывать, что терпение и труд действительно все перетрут. Теперь его нет с нами. Но, в то же время, он навсегда с нами. Играйте в футбол!

Три встречи Егор Сенников продолжает свой цикл о людях и встречах, которые повлияли на него самого. Встреча первая — Да ты не боись, браток. Он полез в карман и достал сложенную вчетверо бумажку. Показал — действительно, справка об освобождении. — Вот! Браток, угости сигаретой, если есть. Он закурил. Вскоре подошла электричка. За окном была уже уверенная в себе петербургская весна: когда листья зеленые, но вообще-то еще холодно. Но солнечно. Он смотрел на все это и рассказывал о себе. По его словам выходило так, что он так-таки ни в чем не виноват: с друзьями по пьяни решили в своей псковской деревне взять трактор покататься. Трактор, конечно, не свой, а соседский. Прокатились — до какой-то канавы, в которую уронили трактор и сами чуть не убились. Ой, ну и да, вместе с трактором захватили у соседа еще денег, — «сам понимаешь, браток», улыбается во весь рот. Дальше все по классике: поехали в город, сняли девчонок, ночь провели на квартире какого-то знакомого, а похмельным утром в дверь постучали. Все это было обрамлено излишними подробностями и недостоверными обвинениями былых приятелей. Но зла он не держал ни на кого — ехал в Питер, потому что у него приятель работал в Купчино в шиномонтажке и обещал его пристроить. Я слушал его, достал из сумки два яблока — одно себе, другое ему. По вагону шли контроллеры. Билета у мужика, конечно, не было. Он начал что-то им кричать, наезжать. Вел себя грубо — и контроллеры, конечно, сразу вызвали мента. Увидев мента, мужик сник. Без сопротивления отдался его воле и потопал за ним в головной вагон. Только уходя повернулся ко мне. Подмигнул. За ним закрылись двери. Встреча вторая — А ты знаешь, как нам там просто хочется ноги побрить? Но нельзя. Ноябрьский день, серое подмосковное небо, ветер на платформе. Сижу на платформе у ларька, в котором продаются книжки про попаданцев, псевдоисторическая макулатура про Сталина и календари с котятами. У девушки на скамейке, — ей, наверное, и 30 нет, — все признаки болезненного похмелья. Но она хочет до меня что-то донести. — Да не бойся ты меня, не укушу. Просто хочу чтобы ты знал, что все мы там, — она машет рукой куда-то в сторону, — тоже люди. Мы люди, понимаешь? Я прекрасно понимаю. А ей кажется, что нет. — Все мы о пацане мечтаем. Хотим просто принять душ по-человечески, ноги побрить, накраситься. Но там, — она снова машет рукой, — так нельзя. Живешь не по-людски. Она то плачет, то смеется, но все продолжает рассказывать о том, как села. — 228, знаешь? Знаю. Дальше она теряет нить. То вспоминает о каком-то парне, то рассказывает о какой-то суке, которая ей все испоганила, то снова, рыдая, вспоминает о бритье ног. Наконец, тяжело вздыхает и просит денег — на опохмел. Аккуратно берет, кланяясь, благодарит и медленно уходит с перрона. Сажусь в подъехавшую электричку. Мужчина напротив меня увлеченно читает «Советский спорт». Смотрю в окно на удаляющуюся женскую фигуру. Встреча третья Я не помню, чем он торговал. Может, какие-то насадки для пылесоса, которые чудодейственно улучшают уборку? Или отрывные календари? Не помню, правда. Но продавал он их бойко. Все пальцы украшены синими татуировками с перстнями. На щеке глубокий шрам. На плече — огромная сумка с товарами. Он удивительно по-свойски себя ведет. Что-то там быстро обсуждает, отвечает на вопросы, стремительно принимает деньги и выдает сдачу, улыбается. Но взгляд строгий, собранный. Держит себя, не распуская ни на минуту — и поглядывая на всех, кто его окружает. Он жесткий, это чувствуется: в обычных торговцах в электричке есть какая-то легкая шарлатанская приветливость. У этого ее совсем нет. Все строго, но профессионально. Пройдя весь вагон, он замирает перед дверями в тамбур. Звонок. — Анечка, привет! Что, пришла? Аня, я сегодня поздно буду, ты не жди меня, поешь. Буду поздно! Целую. Убирает телефон в карман. Поправляет сумку на плече. И идет дальше. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

​​Стрим «Кенотафа» про Александра Вертинского и не только — сегодня в 20:00 мск. Ждём вас по этой ссылке: https://youtube.com/live/3FzwFwyBSTE А ваши донатные вопросы — по этой: https://www.donationalerts.com/r/thecenotaph23 До встречи! #стрим_кенотафа

💔

24 марта в 19:30 в «Порядке слов» на Фонтанке встреча киноклуба «Сьерамадре» Егора Сенникова и Никиты Смирнова. Разговор пойдет о картине «Ночные люди» Наннэлли Джонсона 1954 года, из нынешнего дня совсем неприметной. Долгое время фильм с Грегори Пеком, некогда номинированный на «Оскар», оставался недоступен, затем был издан с серьезными погрешностями. Лишь несколько лет назад картина, выполненная в роскошном сочетании «Техниколора» и «Синемаскопа», была возвращена зрителю. Причина длительного забвения заключается в том, что фильм пришелся ко двору в 1954 году, в эпоху маккартизма. Уже несколько лет спустя, в результате смены политического вектора, о нем поспешили забыть. С одной стороны, «Ночные люди» — образчик «фильма красной угрозы», в котором Советский Союз предстает опасным противником американской свободы. Грегори Пек изображает американского офицера в Берлине, которому поручено вернуть похищенного солдата армии США. С другой, это кино про человека в серой зоне: честный офицер, действующий в нечестных обстоятельствах, в пространстве морального релятивизма, — образ, который будет подхвачен более поздними шпионскими триллерами, в первую очередь фильмом «Шпион, пришедший с холода» по книге Ле Карре. Семьдесят лет спустя фильм Джонсона показывает нам, как разгонялась вторая «красная угроза», а Советский Союз уподоблялся нацистской Германии. Но также в нем содержится мысль, выступающая за пределы жанра: о том, что за фасадом политической непримиримости неизбежно происходят закулисные договоренности. Регистрация

Взгляд на Голливуд извне: Александр Вертинский на «фабрике грез» в 1930-е годы «Из Сан-Франциско я отправился в Голливуд. Кто только не встречал меня на вокзале! Бывший адмирал, бывший журналист, бывший прокурор, бывший миллионер, бывший министр, бывший писатель! И все бывшие, бывшие, бывшие. Бывшие потому, что генерал держит теперь ресторан, адмирал — фотографию, прокурор — комиссионный магазин, журналист служит поваром, а миллионер отпустил черную бороду и в кавказской черкеске с кинжалом стоит у дверей ресторана и открывает двери гостям. Зачем приехали в Голливуд эти люди? Чего искали они здесь? Каким ветром занесло их в такую даль, на край света? И какой путь проделали все эти московские, ростовские, новороссийские. жители, прежде чем попали туда? Трудно ответить на этот вопрос. Русский человек, потерявший родину, уже не чувствует расстояний. Кроме того, ему нигде не нравится и все кажется, что где-то лучше живется. Поэтому за годы эмиграции мы стали настоящими бродягами. Раз жить не у себя дома, так не все ли равно где? Мне вспоминаются слова Марины Цветаевой: „Мне совершенно все равно, Где совершенно одинокой Быть“. Все эти русские в Голливуде группируются вокруг киномира. Большинство работает статистами. Другие же — кто работает в костюмерных, кто в фотографиях, кто служит гримером, кто по части лошадиного спорта. Голливуду нужны тысячи специалистов в самых разнообразных областях для различных постановок. Нужны инженеры, механики, архитекторы, парикмахеры, наездники, музыканты, фотографы, осветители, дрессировщики зверей, атлеты, акробаты, имитаторы, звукоподражатели, великаны, лилипуты, уроды, калеки… Сотни фильмов самых разнообразных сюжетов проходят ежегодно через студии Голливуда. При мне ставился фильм с таким сюжетом: какой-то содержатель труппы ярмарочных балаганных „аттракционов“ — всяких „Женщин с бородой“, сросшихся близнецов, карликов и прочих — зафрахтовал корабль, чтобы везти свою труппу по свету. Корабль терпит крушение, и вся эта масса уродов и калек выброшена на необитаемый остров. Что было.дальше, я не помню, но для этого фильма со всего мира собирали всяких монстров и уродов. Навезли их в Голливуд сотни».

Взгляд из леса «Но там, где плебисцит маскируется под свободный выбор, там придают значение тайному характеру. Диктатура тем самым стремится привести доказательства того, что она не только опирается на огромное большинство, но что одобрение ее укоренилось в то же время в свободной воле отдельных людей. Искусство руководства состоит не только в умении правильно ставить вопрос, но и в режиссуре, которая является монопольной. Она должна представлять процесс в форме мощного хора, вызывающего ужас и восхищение. До этого момента проблемы кажутся очевидными, хотя для более старого наблюдателя они новы. Избиратель сталкивается с вопросом, ответить на который по убедительным причинам стоит так, чтобы услужить спрашивающему. Но настоящая трудность состоит в том, что в то же самое время должна сохраняться иллюзия свободы. И вместе с тем вопрос выливается, как и каждый моральный процесс в этих пространствах, в статистику. С технической точки зрения, выборы, при которых 100 % голосов отдаются тому, кому нужно, едва ли представляют трудность. Эту цифру уже достигали, даже превосходили, так что в определенных районах в результате появлялось больше голосов, чем избирателей. Это указывает на ошибки в режиссуре, которых нельзя требовать от всего населения. Там, где этим вопросом занимаются более тонкие пропагандисты в произведении, результат может быть, например, таким: 100 % — это идеальная цифра, которая, как все идеалы, всегда остается недостижимой. Потому можно лишь приблизиться к ней — очень похоже на то, как в спорте приближаются к определенным, также недостижимым рекордам на доли секунд или метров. Насколько велико теперь может быть сближение, это снова определяется множеством переплетенных между собой соображений. Там, где диктатура уже сильно укреплена, 90 % «за» было бы уже слишком мало. Ведь тогда среди каждых десяти человек скрывался бы один тайный противник: такая мысль не должна прийти в голову массам. Зато 2 % недействительных и поданных против голосов были бы не только терпимым, но и вполне благоприятным количеством. Мы не хотим здесь рассматривать эти два процента просто в качестве пустого металла или отмахнуться о них. Они достойны более подробного рассмотрения. Сегодня как раз в остатках можно найти самое неожиданное. Польза от этих обоих голосов для организатора — двойная: во-первых, они дают остальным 98 % голосам курс, свидетельствуя, что каждый из избирателей мог проголосовать так, как те 2 %. Тем самым его «да» приобретает больше ценности, становясь настоящим и действительным. Для диктатур важно доказательство того, что свобода говорить «нет» у них не вымерла. В этом кроется один из самых больших комплиментов, которые можно делать свободе. Второе преимущество наших 2 % состоит в том, что они поддерживают беспрерывное движение, на которое обязаны ссылаться диктатуры. По этой причине они обычно все еще называют себя «партиями», хотя это бессмысленно. Идеал был бы достигнут при 100 %. Это повлекло бы за собой опасности, которые связаны с каждым конечным выполнением». Эрнст Юнгер, «Уход в лес»

Похороны ирландского активист Бобби Сэндса. Белфаст, 1981 🇮🇪 Бобби Сэндс — родился в 1954 году, выходец из Северной Ирландии, вступивший в Ирландскую Республиканскую Армию а 1972 году. За время участия в ней он успел отсидеть в тюрьме за хранение оружия, заподозрен в участии во взрывах на Balmoral Furniture Company, но оправдан, а затем замешан в перестрелке с попыткой бегства с места преступлений. Словом, парня в 1977 году приговорили к 14 годам заключения в тюрьме Мэйз. 🇮🇪 Заключение подразумевало придание ему статуса политического заключённого, но британские власти в это же время отменили данный статус и приравняли членов ИРА к обычным преступникам. 1 марта 1981 года Сэндс начал голодовку, выдвинув ряд требований. Британские власти её проигнорировали. 🇮🇪 Произошёл интересный казус — в это время умер член Парламента от партии ирландских республиканцев, и в знак протеста за Бобби Сэндса на освободившееся место срочно собрали 30 тысяч голосов, и он стал самым молодым депутатом в истории Великобритании. 🇮🇪 Через 66 дней после начала голодовки Сэндс умер в госпитале тюрьмы от истощения. Его смерть вызвала беспорядки в Белфасте, похороны собрали около 100 000 человек, а в современной Ирландии он считается национальным героем. WEHISTORY

И навстречу выборам

​​Прозрение в буре Участник «Кенотафа» Егор Сенников начинает новый цикл «Расходящиеся тропы», в котором попробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в межвоенные, послереволюционные времена находили свой путь — и как проторенная кем-то тропка вела их разными, порой параллельными путями. Так странно: кажется, Набоков ничего не написал о Булгакове. О многих высказался. Брехт? «Ничего не значит для меня». «Доктор Живаго» Пастернака? «Думать, что это великий роман — это абсурдное заблуждение, сравнимое с тем, как загипнотизированный человек занимается любовью со стулом». Джейн Остин? «Великая». О Булгакове не оставил, видимо, ничего. Литературоведы часто пишут о параллелизме мотивов, о рифмах между одними из важнейших русских романов XX века — «Мастером и Маргаритой» и «Даром»… Но что они сами об этом думали — черт его знает. В России, иди жизнь так, как она шла, им многое мешало встретиться: сын родовитого депутата из особняка на Морской и сын профессора Киевской духовной академии вращались в слишком разных кругах. Но треснула старая жизнь, развалилась. В 1919 году Владимир и Михаил оказались относительно недалеко друг от друга в довольно схожих ситуациях. Выходы оказались разными. А ведь год (от революции третий) начинался для них относительно спокойно. В январе Набоков пишет в Ялте поэму «Двое» — свой ответ на «Двенадцать» Блока. В ней он показывает идиллическую жизнь влюбленной дворянской пары; в дом к ним врываются двенадцать человек, все уничтожают, портят, грабят. Пара бежит в лес, мерзнет, утопает в снегу — и падает замертво; настигшие злодеи снимают кольцо с руки женщины и плюют в ее «мертвое лицо». Ненависть к произведению Блока Набоков сохранит и спустя 50 лет. У Булгакова тоже все в порядке, несмотря на бурную политическую обстановку — в Украине власть перешла к Директории УНР. Булгаков ведет частную практику, 5 января выписывает пациенту «г-ну Судзиловскому: настой травы горицвета, натрия бромид, кодеин — принимать по столовой ложке три-четыре раза в день». Жизнь идет. У судьбы свои планы на обоих. Власть в Директории переходит к Симону Петлюре, вскоре после этого он объявляет войну России. В феврале Булгаков получает «какую-то записку», идет отметиться — и попадает под мобилизацию сил Директории как врач. В том же феврале Владимир Набоков примеряет сапоги уходящего в Белую армию кузена Юрия Рауша фон Траубенберга; тот рвется в бой, вслед за ним Набоков задумывается о том, чтобы записаться добровольцем. Через неделю после этого Рауша убьют: пулеметная очередь снесет ему полголовы, когда он понесется на врага на коне. Булгаков за дни в петлюровских войсках успеет столкнуться со страшным: увидит, как солдаты жестоко убьют еврея на улице. После этого он заболеет и долго не сможет встать. Сцена эта будет преследовать его до конца жизни. Буря гонит обоих из дома. Булгаков переживает занятие Киева большевиками, но остается в городе — хоть и боится мобилизации. Всячески от нее уклоняется — и сумеет протянуть до августа, когда город отобьют деникинские войска. Мобилизации в Белую армию он уже не избежит — и буря понесет его: осенью Булгаков окажется на Кавказе, в составе деникинских войск, подавляющих Чечню. Набоков в это время уже не в России. 15 апреля 1919 года на корабле «Надежда» он покинул ее навсегда. К осени Владимир проделал путь в Англию через Стамбул, Афины и Гавр и осваивается в Кембридже: играет в футбол и теннис, его бесят сокурсники, фанатеющие по Ленину и большевикам. 12 ноября 1919 года он пишет: Будь со мной прозрачнее и проще: у меня осталась ты одна. Дом сожжен, и вырублены рощи, где моя туманилась весна, где березы грезили, и дятел по стволу постукивал… В бою безысходном друга я утратил, а потом и родину мою. На следующий день в газете «Грозный» выходит статья Булгакова «Грядущие перспективы». Он пишет: «Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца». Они оба правы. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Вдогонку к этому — вспомнил, как в рамках критики тэтчеризма и неолиберализма, в «Шоу Фрая и Лори» был скетч про англичанина, который вернувшись в Англию из-за границы обнаруживает, что правительство приватизировало полицию. За вызов надо платить (по разным тарифам), зато полиция выглядит блестяще и даже гламурно. В целом, примерно так всегда и выглядит, кажется, частно-государственные корпорации: которые когда надо — частные, а когда надо — вполне себе государственные.

Без вины виноватые или сражение маленького человека: о борьбе за права человека в Британии Вас обвиняют в том, чего вы никогда не делали. Вам навешивают долг, который в несколько раз превышает ваш годовой доход. На вас давят: требуют, чтобы вы сознались в том, чего не делали — и если вы ломаетесь, то сажают в тюрьму или приговаривают к другим формам наказания. Вас увольняют с работы. Газеты почти не пишут о том, что с вами происходит. Вы поражены в правах — все дело в том, что по вашу душу пришла могущественная корпорация, вооруженная собственным судом и следователями. Вы раздавлены.Корпорация улыбается и говорит, что это ваша вина. Все это — не сюжет из жизни какой-нибудь латиноамериканской или европейской диктатуры, а события, которые происходили в Великобритании в последние 20 лет. О них — с яростью, страстью и ненавистью, — рассказывает новый британский мини-сериал «Мистер Бейтс против почты». Не самая ладно скроенная телепьеса, но история, на которой она основана, заставляет сжимать кулаки. В Британии почта — это государственно-частная корпорация, и значительная часть ее функционала устроена как частный бизнес. Огромное количество почтовых отделений работают по контракту с этой корпорацией, а трудятся в них самозанятые почтальоны (или, если по-английски, subpostmasters). В конце 1990-х Post Office Limited ввела новое правило — во все отделения была установлена система Horizon — она должна была контролировать бухгалтерию всех отделений. Систему разработала частная корпорация Fujitsu, на ее создание были затрачены огромные деньги — и почта, конечно, хотела свои инвестиции отбить. С начала 2000-х и до 2015 года с этой системой происходили странные вещи. Многие почтальоны, управляющие арендуемым почтовым участком, столкнулись с проблемой — подбивая баланс, они обнаруживали, что система показывает значительную недостачу. Иногда в две тысячи фунтов. А иногда в 23 или 40 тысяч. Люди, звонившие в службу поддержки слышали в ответ, что на такое жалуются только они — и что даже если это ошибка, то деньги эти они обязаны заплатить почты. Некоторые наблюдали, что их долг увеличивается у них прямо на глазах, хотя не производили никаких действий. Почта же в ответ обвиняла их в воровстве, в фальшивой бухгалтерии — у почты есть свои собственные следователи. Люди, столкнувшиеся с таким обвинением, часто робели. А частная корпорация наседала на них: «вы украли, вы наврали, сознайтесь, сознайтесь, сознайтесь». Многие в итоге ломались, шли на сделку — и получали приговор. Некоторые даже были отправлены в тюрьму — за то, чего они не совершали. И пресса, и местное общество были глухи к их страданиям. Потом они выплачивали огромные суммы — закладывая дома, продавая машины, тратя все сбережения. «Но был один который не стрелял». Почтальон Алан Бейтс из Уэльса был с самого начала уверен, что дело в системе Horizon — и смеялся над тем, когда почта всем десяткам и сотням пострадавших почтальонов заявляла, что такая проблема встречалась только у них. Свой балансовый счет он отказался подписывать — и тем избавил себя от уголовного преследования, но потерял работу. Оказавшись неожиданно на пенсии, он в итоге создал профсоюз по борьбе за справедливость для пострадавших почтальонов (их оказались сотни — под тысячу человек). Борьба длится уже почти два десятилетия и на этом пути Бейтсу пришлось столкнуться со многими бедами, которые начинаются, когда ты борешь Левиафана. Лживая руководительница почты (по совместительству — англиканский пастор), агрессивные адвокаты, мелочное вранье. Почта уничтожала документы, изворачивалась, сообщала, что не имела удаленного доступа к терминалам почтальонов (а оказалось, что имела и могла удаленно менять любые цифры), воровство, обман депутатов и полное наплевательство на любые обвинения. Сериал Джеймса Стронга не потрясает сложными режиссерскими решениями, но история — реальная — пробирает до глубины души. Битва почтальонов закончилась промежуточной победой — в 2019 году почту в суде признали неправой. Но кто вернет силы? Время? Эмоции? Никто не вернет. Но можно попытаться доказать свою правоту.

Никто не вернет. Но можно попытаться доказать свою правоту.

Без вины виноватые или сражение маленького человека: о борьбе за права человека в Британии Вас обвиняют в том, чего вы никогда не делали. Вам навешивают долг, который в несколько раз превышает ваш годовой доход. На вас давят: требуют, чтобы вы сознались в том, чего не делали — и если вы ломаетесь, то сажают в тюрьму или приговаривают к другим формам наказания. Вас увольняют с работы. Газеты почти не пишут о том, что с вами происходит. Вы поражены в правах — все дело в том, что по вашу душу пришла могущественная корпорация, вооруженная собственным судом и следователями. Вы раздавлены.Корпорация улыбается и говорит, что это ваша вина. Все это — не сюжет из жизни какой-нибудь латиноамериканской или европейской диктатуры, а события, которые происходили в Великобритании в последние 20 лет. О них — с яростью, страстью и ненавистью, — рассказывает новый британский мини-сериал «Мистер Бейтс против почты». Не самая ладно скроенная телепьеса, но история, на которой она основана, заставляет сжимать кулаки. В Британии почта — это государственно-частная корпорация, и значительная часть ее функционала устроена как частный бизнес. Огромное количество почтовых отделений работают по контракту с этой корпорацией, а трудятся в них самозанятые почтальоны (или, если по-английски, subpostmasters). В конце 1990-х Post Office Limited ввела новое правило — во все отделения была установлена система Horizon — она должна была контролировать бухгалтерию всех отделений. Систему разработала частная корпорация Fujitsu, на ее создание были затрачены огромные деньги — и почта, конечно, хотела свои инвестиции отбить. С начала 2000-х и до 2015 года с этой системой происходили странные вещи. Многие почтальоны, управляющие арендуемым почтовым участком, столкнулись с проблемой — подбивая баланс, они обнаруживали, что система показывает значительную недостачу. Иногда в две тысячи фунтов. А иногда в 23 или 40 тысяч. Люди, звонившие в службу поддержки слышали в ответ, что на такое жалуются только они — и что даже если это ошибка, то деньги эти они обязаны заплатить почты. Некоторые наблюдали, что их долг увеличивается у них прямо на глазах, хотя не производили никаких действий. Почта же в ответ обвиняла их в воровстве, в фальшивой бухгалтерии — а у почты есть свои собственные следователи. Люди, столкнувшиеся с таким обвинением, чаще всего робели. А частная корпорация наседала на них: «вы украли, вы наврали, сознайтесь, сознайтесь, сознайтесь». Многие в итоге ломались, шли на сделку — и получали приговор. Некоторые даже были отправлены в тюрьму — за то, чего они не совершали. И пресса, и местное общество были глухи к их страданиям. Потом они выплачивали огромные суммы — закладывая дома, продавая машины, тратя все сбережения. «Но был один который не стрелял». Почтальон Алан Бейтс из Уэльса был с самого начала уверен, что дело в системе Horizon — и смеялся над тем, когда почта всем десяткам и сотням пострадавших почтальонов заявляла, что такая проблема встречалась только у них. Свой балансовый счет он отказался подписывать — и тем избавил себя от уголовного преследования, но потерял работу. Оказавшись неожиданно на пенсии, он в итоге создал профсоюз по борьбе за справедливость для пострадавших почтальонов (их оказались сотни — под тысячу человек). Эта борьба длится уже почти два десятилетия и на этом пути Бейтсу пришлось столкнуться со многими бедами, которые начинаются, когда ты борешь такого Левиафана. Лживая руководительница почты (по совместительству — англиканский пастор), агрессивные адвокаты, мелочное вранье. Почта уничтожала документы, изворачивалась, сообщала, что не имела удаленного доступа к терминалам почтальонов (а оказалась, что имела и могла удаленно менять любые цифры и отчеты), воровство, обман депутатов и полное наплевательство на любые обвинения. Сериал Джеймса Стронга не потрясает сложными режиссерскими решениями, но история — реальная — пробирает до глубины души. Битва почтальонов закончилась промежуточной победой — в 2019 году почту в суде признали неправой. Но кто вернет силы? Время? Эмоции?

🔥 Москвичи, приходите на камерный показ фильма Адама Кертиса «Гипернормализация»! Редакция moloko plus совместно с «Пространством 37» организует камерный показ трехчасового документального фильма Адама Кертиса «Гипернормализация». Режиссер утверждает, что с 1970-х годов правительства, финансисты и технологические утописты отказались от комплекса «реального мира» и построили простой «фальшивый мир», который находится в ведении корпораций при поддержке политиков. Кертис обнаружил термин «гипернормализация» в книге «Это было навсегда, пока не кончилось» американского ученого российского происхождения Алексея Юрчака. В ней профессор антропологии описывает жизнь в СССР в 1980-е годы и дает оценку обществу, пораженному коррупцией, ложью и лицемерием. По мнению Юрчака, смирение людей с необходимостью притворного существования со временем стало самоисполняющимся пророчеством, и «подделку» приняли за настоящее. «Все знают, что мир наш странный, нереальный, фальшивый и коррумпированный. Но все воспринимают его как совершенно нормальный», — так Кертис описывал свой взгляд на современность. Ответсек moloko plus Павел Никулин выступит с вступительным словом, а после показа состоится обсуждение фильма. Также мы проведем маркет, на котором вы сможете полистать, пощупать и купить альманахи moloko plus и книги издательства directio libera. 📅 Когда: 22 марта, пятница, 19:00 📍 Где: Москва, «Пространство 37», Новогиреевская 37А 📝 Регистрация: https://moloko-plus.timepad.ru/event/2814581/ Организаторы: moloko plus, «Пространство 37»

В рамках проекта "Документ недели" читайте на сайте polit.ru о том, как в 1906 году в Петербурге пытались не допустить постановки пьесы "Поединок" из-за возмущения военных https://polit.ru/articles/dokument_nedeli/yavilsya-v-teatr-politseyskiy-ofitser-ili-otmenennyy-poedinok/

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. В школе я учил четыре языка. Одним из них был немецкий. Он мне не нравился. И это было странно — заочно мне казалось, что Германия, наверное, самая интересная страна в Европе. Мне заранее нравился Берлин (когда я там все-таки побываю, то мне не понравится в нем буквально все), меня интриговала история падения Берлинской стены и представлялась чистой фантастикой жизнь разделенного надвое города. А язык — не нравился. Он всплывает откуда-то из глубин подсознания, каждый раз, когда я оказываюсь в Германии, — но любви к нему нет. Меня спасала любовь к группе Rammstein. Как и миллионы, полагаю, людей по всему свету, я дополнительно углублялся в изучение немецкого языка, самостоятельно пытаясь переводить строчки песен немецкой группы. Чем занимался еще лет с десяти — тогда просто со словарем; неуклюжие и трудоемкие попытки, когда ты вообще не знаешь языка. Никогда не забуду, как впервые пошел на их концерт. Осень 2004 года, мы едем со старшим родственником в метро. Внутри я не то что танцую, а прямо-таки гарцую: даже не верится, что еще час-два, и я побываю на концерте группы, которая пришла ко мне еще на кассетах и так со мной и осталась. Впечатления те — ну с чем их сравнить? Банально и пошло будет сравнивать их с первой любовью (или расставанием) — то был опыт экстатической радости. И в центре этого безумного файер-шоу в месте, которого больше не существует, был Тилль Линдеманн. И чем же он восхищал? Бешеной харизмой — но и какой-то хрупкостью. Сочетанием брутального вокала и ироничного отношения к самому себе. Несколько клоунским (в хорошем смысле) образом — но в агрессивной милитари-стилистике. Он смешивал правое и левое: группу — и следом ее фанатов — неизменно сопровождали обвинения в симпатиях нацистам; в какой-то момент, как известно, допекли — и группа записала трек Links, поведав, что их сердце бьется слева. Но это, конечно, не разочаровало множество правых фанатов по всему миру — многие ли из них слушали Rammstein только из-за текстов? Линдеманн умел находить какую-то правильную интонацию публичного юродства и юмора — и подмигнуть тебе, что, мол, чувак, я все это не совсем всерьез. Не переживай. И это было видно всегда. Когда он катался по сцене на огромном надувном члене и поливал пеной толпу беснующихся фанатов. Или когда он с двух рук палил огнеметами в небо. Когда в песне и клипе Deutschland он иронически пробегал через всю многострадальную немецкую историю. Он сочетал юмор — иногда даже не такой тяжеловесный, который свойственен немцам, — и грусть; умел и пострадать, и порадоваться; разжечь огонь сексуального желания и залить его водой тоски, боли и несчастья. С годами этого внутреннего огня в нем становилось все меньше. Его индивидуальные музыкальные эксперименты оставляли в недоумении — серьезно, это лучшее, что ты мог предложить? Тяга к России, которая сначала казалась небольшой индивидуальной особенностью уроженца ГДР, сына официального детского писателя, в какой-то момент приводила к совсем неожиданным свершениям. На всех российских концертах, конечно, он немного говорил по-русски (опять же подмигивая толпе), но когда это оборачивалось то слухами о романах с Лободой, то клипом в поддержку посредственного патриотического российского фильма, — это расстраивало. Но в лучших своих проявлениях он — незаурядный поэт. Его подлинная тема — не любовь, а боль. Боль от расставания или от истории собственной страны, которую он любит с такой же силой, с какой у него болит сердце от ужасности ее истории: Германия — твоя любовь Это проклятие и благословение Германия — мою любовь я тебе дать не могу. Лучший Линдеманн — это в клипе на версию песни Mein Herz Brennt для фортепиано. Мрачный, грустный клоун, пугающий детей тем, чего они уже не боятся, и плачущий по тому, что вернуть нельзя. Немецкий после школы я благополучно постарался забыть, но он иногда сам возвращается в мою жизнь. Как и Rammstein. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Кино, какого я не видал: «Одуванчик», еда, секс и стремление к совершенству Двое любовников обнимаются, следом мужчина разбивает куриное яйцо и выпивает желток. Целуя свою подругу, он передает ей желток нетронутым. А потом она ему. А затем он ей. Наконец, целостность желтка разрушена — желтая жидкость стекает по губам, по подбородку, по шее девушки. Это все — не описание какого-то изощренного порно; вовсе нет. Это одна из сцен удивительного, странного, но очень хорошего фильма «Одуванчик» (Tampopo, タンポポ), снятого японским режиссером Дзюздо Итами в 1985 году. О фильме я узнал благодаря очередному списку рекомендаций от British Film Institute — они всегда умеют удивить неожиданным названием. Что сказать об «Одуванчике»? Я даже затрудняюсь однозначно определить его жанр; некоторые критики иронично определяют его как «рамен-вестерн» (по аналогии со спагетти вестерном) — и отчасти это определение очень точное. Элементов вестерна в нем и правда немало: добрый японский дальнобойщик в ковбойской шляпе помогает простой женщине превратить ее маленькую загибающуюся раменную в лучшее заведение в Японии. Они идут непростым путем, постигая кулинарное мастерство и постоянно встречая на своем пути удивительных людей. То бездомного мастера раменных бульонов, то опытного шеф-повара, знающего в какой воде нужно отмачивать тесто для лапши, то эксперта по соусам. И все это встроено в очень странный мир: Итами постоянно нам показывает разные аспекты взаимоотношения японцев с едой. Эти вставки и вовсе не связаны с основным сюжетом, но дают, простите за пошлую метафору, аромат и вкус этому фильму. Человек с флюсом едет к дантисту, страдая от зубной боли, но не может себе отказать в удовольствии съесть несколько гедза. Пожилая женщина, со странным кинком на мятую еду, крадущаяся в супермаркет, чтобы вволю намять сыра и персиков. Умирающая женщина, которую со смертного одра поднимает необходимость приготовить ужин своей семье. И, конечно, странный якудза, который всегда ходит с подносом еды и отношения его с ней — крайне чувственны и наполнены таким сексуальным напряжением, которое редко увидишь на экране: одна сцена с высасыванием устрицы, лежащей в ладони девушки… Промолчу. Главное же достижение Итами — это удивительная притягательность показанного мира. Он равен себе, он наполнен интересными и добрыми людьми. А раменный бульон — это кровь, текущая по жилам этого мира; и кажется, что от того насколько ты его правильно сваришь, зависит твоя собственная жизнь и смерть. Самое странное в этой японской истории раменного успеха — постоянное ощущение открытия чего-то, что ты раньше никогда не видел. Это смешное и странное кино, которое, при этом, существует в очень необычном мире. И хотя этот мир с нашим пересекается (не счесть тут отсылок к разным американским жанрам и фильмам), но он живет по своим правилам. Где пар от бульона стоит того, чтобы жить, а правильно пожаренный рис с зеленым луком — того, чтобы умереть.

«Среди всеобщего уныния и безнадежных ожиданий, в начале зимы 16-го года, русские войска неожиданно взяли штурмом крепость Эрзерум. Это было в то время, когда англичане терпели военные неудачи в Месопотамии и под Константинополем, когда на западном фронте шла упорная борьба за домик паромщика на Изере, когда отвоевание нескольких метров земли, густо политой кровью, уже считалось победой, о которой по всему свету торопливо бормотали электрические волны с Эйфелевой башни. Русские войска в жестоких условиях, среди горных метелей и стужи, прорывая глубокие туннели в снегах, карабкаясь по обледеневшим скалам, ворвались в Эрзерум и начали разливаться по оставляемой турками огромной области с древнейшими городами. Произошел международный переполох. В Англии спешно выпустили книгу о загадочной русской душе. Действительно, противно логическому смыслу, после полутора лет войны, разгрома, потери восемнадцати губерний, всеобщего упадка духа, хозяйственного разорения и политического развала, Россия снова устремилась в наступление по всему своему трехтысячеверстному фронту. Поднялась обратная волна свежей и точно неистощенной силы. Сотнями тысяч потянулись пленные в глубь России. Австрии был нанесен смертельный удар, после которого она впоследствии легко распалась на части. Германия тайно предлагала мир. Рубль поднялся. Снова воскресли надежды военным ударом окончить мировую войну. „Русская душа“ стала чрезвычайно популярна. Русскими дивизиями грузились океанские пароходы. Орловские, тульские, рязанские мужики распевали „соловья пташечку“ на улицах Салоник, Марселя, Парижа и с матерной руганью, как полагается, ходили в атаки, спасая европейскую цивилизацию. И тогда уже многим запало в голову, что вот, мол, и хамы, и мужепесы, и начальство по морде лупит, а без нас не обойтись. Все лето шло наступление на юг — в Месопотамию, Армению и Азиатскую Турцию и на запад, в глубь Галиции. Призывались все новые года запасных. Сорокатрехлетних мужиков брали с поля, с работ. По всем городам формировались пополнения. Число мобилизованных подходило к двадцати четырем миллионам. Над Германией, над всей Европой нависала древним ужасом туча азиатских полчищ». А. Н. Толстой, «Хождение по мукам»