Будь сложнее

Если у вас философское образование, у вас периодически спрашивают «в чем смысл жизни?». Люди, которые задают этот вопрос, делятся на два типа. К первому относятся те, кто просто не подумал прежде чем говорить, и те, кто воспринимает смысл в социально-бытовом ключе («что тебе больше всего важно / что особенно нравится»). Во втором случае у человека проблема, потому что вопрос о смысле встаёт только когда тот перестает быть самоочевидным. «В чем» — это странная формулировка. Смысл жизни не заключается в чем-то, он или есть, или нет. Как решение уравнения или сексуальное влечение. Это вид оптики, состояние души и мышления. Ощущение смысла похоже на акт понимания — когда не связанные между собой бестолковые детали, винтики бытия, связываются воедино. Смысл позволяет ощущать себя частью чего-то большего, чем ты сам. Не зря однокоренные слова — замысел и промысл. В этом состоянии ты всегда будешь самодостаточен в одиночестве. Оно может в любой момент пропасть, оставив тебя в аду дереализации, среди мертвых вещей. «Или, Или, лама савахфани». У меня есть опыт обоих состояний, но из одного поверить в другое и его прочувствовать невозможно — кажется, что так будет всегда. Можно только рационализировать.

— Касаясь общественного служения, Папа цитирует поэта — польского поэта Циприана Норвида, который писал: «Красота — для того, чтобы возбуждать энтузиазм в труде, труд же для того, чтобы возродиться». Как вы понимаете эту несколько загадочную фразу? — Несомненно, это справедливое утверждение, но я привыкла несколько иначе видеть назначение красоты. Оно, как мне кажется, — в самом созерцании красоты. Последствия же этого созерцания — одушевленный труд или ещё что-то — уже вторичны. Первично же — просто присутствие красоты, её явление перед нами. Общение с красотой (которое, несомненно, предполагает немалый труд и школу) — всё-таки прежде всего праздник, то есть упразднение от труда. Своего рода аналог субботнего покоя. Или воспоминание о первоначальном счастье, об Эдеме, где ещё не было «недоброго труда». Мне кажется, что обновление памяти о счастье, о чуде чистого счастья — важнейшее социальное служение искусства. Такая память, быть может, сильнее отвращает от зла, чем обыкновенный, запретительный морализм. Но новейшее искусство как будто задалось целью не только не вспоминать о счастье, но и отрицать всякую его возможность, «разрушать иллюзии», травмировать и вглядываться в травмы. Ольга Седакова Беседа с Патриком де Ломье Вещество человечности

Извините за формат, но оно стоит того

И вот скажите, как троллить русских чиновников русским художникам? Поэтому концептуальное искусство у нас не пользуется популярностью. Слишком смахивает на реализм.

Вот так, короче, американский художник троллил американских чиновников, уничтожая им все пространство. И тут мы волшебным образом переносимся в Санкт-Петербург, на прогулочную аллею вдоль проспекта Космонавтов.

Другое произведение Серра — Twain. Тут любопытно даже не то, что сам Серра хотел выразить этим стальным Стоунхенджем, а то, что вид на арт-объект открывается из здания государственного суда и из высотки с офисами кредитного центра. Заебанные клерки подходят к окну, чтобы отдохнуть, а тут сломанный треугольник, от которого глаза чешутся. ДА ЙОБ ТВОЮ МАТЬ, СЕРРА.

Ричард Серра, "Наклонная Арка". Муниципалитет Манхэттена решил засандалить себе на площадь под окнами арт-объект. По совету фонда поддержки искусства NEA, чиновники обратились к Ричарду Серра. Ричард тогда был немношко в деконструктивистском настроении. Ему хотелось уничтожать пространство. А тут, значит, муниципалитет. Ну Серра взял и уничтожил им пространство нахуй единым росчерком гигантской металлической плиты. Менее чем за год, арт-объект заебал абсолютно всех. Чиновники муниципалитета пожалели о своих меценатских амбициях и зареклись думать о чем-то, кроме актов осмотра и проектов застройки. Потом был суд, решали - можно ли демонтировать объект искусства, если он всех раздражает. В качестве экспертов пригласили историков искусства, художников, критиков и даже одного психиатра. Утверждалось, что при артиллерийском обстреле города, снаряд непременно срикошетит от искусства прямо в окна муниципалитета. В итоге, после четырех лет борьбы с художественной концепцией, стальную плиту демонтировали.

Доброе утро, в эфире Плохое Радио. Сегодня 25-е октября — день таможенника. Поэтому мы сегодня обсуждаем границы. Лучше всего мое отношение к пограничникам и границам передают работы Ричарда Серра. Этот художник-минималист своими работами критиковал предшественников: Поллока, Ньюмана, Стилла, которые в своей борьбе с тотальностью, создавали работы без четких центров и ограничений. Серра же наоборот выхолостил из своего искусства всё, кроме границ. Любимым материалом художника были гигантские, необработанные, ржавые, как Новый Уренгой, стальные плиты.

Рыночная экономика, конечно, сильно влияет на наши отношения с миром. В природе, например, нет выходных. Нет кредитов. Даже торговаться с природой невозможно. Нельзя выспаться впрок или скинуться здоровьем. Невозможно вырастить яблоко так, как мы сдаём сессии, нельзя не любить то, что ты делаешь: не любя это, ты отрицаешь часть мира, которая содержится в этом деле, отрицаешь тем самым весь мир, деля его на любимое и нелюбимое. Мы придумали мир, который расчертили на клеточки и опутали нитями причинно-следственных связей. Назначили ответственных и получаем ренту. Многие забыли то, что известно каждому ребёнку до того, как его разучат значимые другие. Что в мире нет неважного, что все взаимосвязано. Что ценно не только то, за что хвалит мама/папа/начальник, но то, ценность чего рождается внутри меня, когда я способен увидеть мир в чашечке цветка. Когда любая палка сгодится за автомат (не любая, конечно), любой не-от-мира-сего стеклянный шарик завораживает. Тем сильнее завораживает, что он низачем, и что взрослые (некоторые), похоже, могут позволить себе то, что папа называет баловством. Это, конечно, не апология детства. Оно не нуждается в моем заступничестве. Это о том, что единственное, что у нас есть — это то, что есть сейчас. Вот эта погода, вот эти люди, вот это тело, вот такая сумма денег в кошельке. Ну и, конечно, о том, что мы все свободны

Я живу пусть не век, но понимаю, что учиться я начал лишь недавно, 3-4 года всего, уже закончив и школу, и университет. Учёба неотделима от фигуры учителя и знака сосредоточенной работы, которые сами по себе являются символами учёбы. Сообщаемые знания — вторичны, поскольку всё есть во всём. Один из главных элементов моей учёбы — глубокое чтение и обсуждение прочитанного. Обсуждение может иметь форму беседы, а может и письма. Комментарии на полях и написанные эссе — та же беседа, диа-лог, разворачивание различных точек зрения и их совместный танец. Любая осмысленная и направляемая работа даёт результаты. Главный результат — качественное изменение опыта жизни и опыта работы же. Недавно обомлел, увидев изменение своего опыта читателя. Я веду дневник прочитанного, куда заношу тексты, авторов и свои оценки прочитанному. Есть высшая оценка. А теперь следите за руками, только цифры: год - количество прочитанных книг - количество высших оценок 2013 - 95 - 9 2014 - 136 - 2 2015 - 85 - 5 2016 - 97 - 2 2017 - 96 - 32 2018 - 75 - 22 2019 - 66 - 34 Как говорится, за жизнь нужно прочитать всего десять книг, но, чтобы их найти, надо прочесть тысячи. Годы хаотичного чтения дали в сумме меньше перестраивающих жизнь и сознание книг, чем последние три года системного чтения. И дело совсем не в книгах, но в том, как их читать. Не что, а как. Потому как книга-то одна. Чтение этой книги, тему которой составляет человек, точнее — благородство человека, а материю — символ и сила, на привычном языке называется «изучением истории культуры» и даже «культурологией». На более прямом языке это чтение называется участием в истории: в истории человеческой природы, истории человека символического. Эту книгу писали люди, известные нам по именам и безымянные для нас, те, кто отливали первые бронзовые фигурки в нурагах и расписывали греческие вазы, те, кто изобретали арфу, пели и сказывали о Короле Артуре... Их призванием было, как сказал Гёте в своём «Завещании», «предвосхищать благородные души». На место этих предвосхищённых душ нам и придётся встать, если, как говорил Пастернак, больше некому. (Ольга Седакова, Символ и сила)

Что-то во мне всегда протестовало против двух расхожих (а потому, как это бывает, непродуманных) истин: «Век живи, век учись, а всё равно дураком помрёшь» и «Горе от ума». Особенно когда ими пользуются не нежно-примиряюще, а снисходительно, оправдывая собственное расхождение с идеалом. Конечно, никто не идеален, но тут дело не в этом недостижимом, а в отказе от попытки, от усилия мышления. Можно сказать, что дураками умирают те, кто стали дураками. Про детей сказать «дурак» язык не повернётся. Он может не знать, но он не дурак. Это приоткрывает смысл слова: дурак — это сознательные усилия (не осознанные, но сознательные), направленные на собственную и чужую дурость. Так же и «ум», от которого горе — не тот ум, которым родители с радостью меряют своего ребёнка: «он у меня умненький». Это ум механистический, причинный, разнимающий мир на причины и следствия, вынимающий жизнь из явлений. Мёртвый ум схем. Ум знающий, но не понимающий. Это, конечно, путь трагедии.

Мир знает эту историю. Охотничье ружьё. Кетчам, 1961, в возрасте 61 года. Не так уж и давно. Похоже, Хемингуэй умер гораздо раньше. Может, так и есть. Трагедия тут — сама американская ситуация, когда человек обязан быть победителем. Всё остальное неприемлемо. И когда победитель спускается с пьедестала, у него не остаётся ничего. Победителю ничего не достаётся. Хочнер заканчивает свою книгу: «Эрнест всё верно понял: человек создан не для пораженья. Человека можно уничтожить, но не разгромить». Нет, Эрнест всё перепутал: человек создан для пораженья. Человека можно и уничтожить, и разгромить. Если Человек удовольствуется лишь верхней ступенькой, а не спуском с неё, Человека можно разгромить и уничтожить, разгромить и уничтожить, уничтожить и разгромить. Только когда Человек научится сохранять то, что может, он будет не весь разгромлен и не весь уничтожен. Чарльз Буковски Старый пьянчуга, которому больше не везло

Важно понять Страх, в чём бы он не проявлялся, есть в первую очередь страх. Страх есть чувство страха, а не объект страха. Я — Страх — Объект, причём страх испытывается мной, а не исходит от объекта. Мозг же устроен так (или нас научили так думать), что объект «страшный». Таким образом мы придаём страху объективность и делаем его реальным. Не понимая этого, от страха не освободиться. Как? Любовью и трудом. Трудом, направленным в самую глубину, туда, где сидит страх. Страха много, он в каждом из нас. Для его маскировки мы придумываем ритуалы, рутину, границы. Мы отказываемся мечтать, думать широко, чувствовать. Страх шепчет, что я никому не нужен. Что то, что я делаю, я делаю зазря. Что я свободен и никому ничего не должен. Что я могу отдыхать и надеяться, что всё само как-то устроится. Страх знает мои слабости. Он слеп и бьёт наотмашь. А я рад подставиться — ведь если страх объективен, то что я могу с этим поделать. Страх там, где я привык. В тех словах, что я повторяю. В тех же мыслях, что и вчера. Страх дарит забвение. Страх успокаивает. Страх питается мной. Страх дарит фантазии. Страх шепчет о величии и забывает упомянуть труд. Он показывает фокусы и восхваляет обёртку. Он говорит, что простая, мелкая и необходимая работа жизни — не для меня. Пусть этим занимаются другие. Надо только немного подождать. Закрой глаза. Я тебя не брошу, говорит страх. Кому ещё ты нужен? Не пытайся ничего изменить. Ты уже достаточно сделал.

Знаете, чем мне нравится литература? Она, среди прочего, ничего не продаёт. И копирайтер, конечно, не имеет никакого отношения к Слову. А реклама к тексту. Сегодня снижен порог чувствительности к слову — тем сложнее ехать в метро. Так много рекламы, что сложно думать с открытыми глазами. Все эти вопли визуального не могут не влиять на нас: мы же и друг друга воспринимаем в дуальности продавец-покупатель. Это рождает настороженность и холодность. Не обвесят ли? Не продадут тухлинку? А если вообще не продают? Подозрительно. Представьте вместо рекламы Тексты. Представьте вместо плакатов полотна. Без просветительских пафоса и тирании. Just for nothing

Привет, друзья! Я занимаюсь тем, что читаю и обсуждаю с людьми умные и интересные книги о том, как устроен мир. Книги из разных сфер человеческого знания: от психологии и этологии до философии и кибернетики. Одна встреча в неделю, одна книга в месяц. За год мы качественно прочитаем 12 (или миллион) книг, каждая из которых упростит или безмерно усложнит повседневную жизнь и мышление. Я набираю новые группы и приглашаю тех, кто хочет качественно иного опыта общения и мышления. Стоимость — 5 тысяч за 4 встречи. Книги, которые мы будем читать, соответствуют нескольким критериям: а) они оригинальны, то есть автор является либо основателем дисциплины, о которой пишет, либо предлагает новую на момент написания книги идею мира б) они доступны для понимания каждому человеку без специального образования в) они практичны, то есть содержат идеи, которые можно использовать в повседневной жизни Мы будем говорить о том, что представляет собой человек, что за мир вокруг нас, почему люди воюют, а не танцуют, как понимать другого, откуда берутся желания и что с ними делать. Выясним, куда убегает время и что с нами делает искусство. Поймём, как читать книги так, чтобы они не забывались через неделю, а были нашими помощниками на протяжении жизни. Будем заниматься всем тем, что делает нас людьми. Если хотите участвовать, напишите мне Если у вас есть вопросы, задайте их @vvtimkin

Вы не поймёте ни одной вещи... если вы не поймёте её места в общем единстве вещей видимых и невидимых, если у вас нет вселенской идеи, кафолической идеи. Даже для простого полёта мотылька необходимо всё небо. Вы не поймёте маргаритку в траве, если не понимаете солнца среди звёзд. Поль Клодель Введение к стихам о Данте

Возможно ли закончить движение, начатое другим? Так рождается желание, так возникает музыка и танец, так пишутся картины и стихи, так длится жизнь. Тело - струна, коснулся, и она натянулась. Трепет. Душа моя - струна, поёт твою песню. Возможно ли закончить движение, начатое другим? Только это и возможно. Вопрос: легкие касания Ответ: законченные движения

Какую же опасность представляет собой человек, который не может открытым образом встретить реальность, не может посмотреть на неё без разнообразных шор, предписаний и т.д.? Который не согласится на то, что истина не «слишком сложна»? Во-первых, это человек бесконечно манипулируемый, то есть такой, которого легко принудить к чему угодно, легко употребить на что угодно. Тогда как того, кто не так боится, кто видит вещи как есть, принудить к чему угодно потруднее. Во-вторых, этот посредственный человек настаивает на всё большей и большей герметизации мира, на замкнутости от всего иного, чем он, поскольку во всём другом, в открытом, непредсказуемом, таинственном есть большой риск. И в-третьих, такая цивилизация останется не только без гуманитарного творчества, которым она легко готова пожертвовать, но и без того, что во все времена называли жизнью: человеческой жизнью. Ольга Седакова Посредственность как социальная опасность Полный текст лекции