Будь сложнее

Нам хорошо объяснили, что мир должен быть каким-то; и что если мы хотим, чтобы было правильно, мы сами должны быть такими-то. Потом мы вырастаем и понимаем (дай бог), что мир-то ничего никому не должен, и особенно нам. Если понимания не происходит, то весь этот «не-такой-как-я-хочу-мир» рождает яростную реакцию — по изменению мира, себя и всех вокруг, или — апатию и бессмысленность. Оба эти крайних варианта — не про мир, а про нас-не-желающих-отказываться-от-модели-долженствования. Вот у меня есть кот, и он не должен не срать на постель. Так же как я не должен чистить его лоток. Но если лоток грязный — получай подарок на кровать. Полярными реакциями будет муштра кота, вплоть до отселения на улицу или вечная литания по поводу непослушного животного. А можно заметить связь между лотком и своей кроватью, исключив из ситуации долженствование и соответствующие эмоциональные реакции. Не заблокировав, а именно что исключив — весь шум и ярость просто не возникнет, если мы поймём, что мир ничего нам не должен — ни ребёнок не должен, ни партнёр, ни президент, ни господь бог. И мы им не должны. Мы можем — если захотим — чистить лоток.

Важно понимать, что вот это — и есть жизнь. И, в каком-то смысле, ничего другого не будет.

Я сказал, что душа не больше, чем тело. И я сказал, что тело не больше, чем душа, И никто, даже Бог, не выше, чем каждый из нас для себя, И тот, кто идет без любви ко всему хоть минуту, идет на погребенье к себе, завернутый в собственный саван http://www.agitclub.ru/spezhran/amer/whitm/whitman4.htm

Пруст так понимал эту проблему: в каком-то смысле, если читатель действительно понимает книгу, то это происходит потому и так, что в чтении этой книги он воссоздаёт, или создаёт, себя как автора этих состояний (хотя эти состояния уже существуют и описаны в книге, выражены автором как его состояния). То есть действительное чтение, продуктом которого является понимание, есть такой же творческий труд, как создание той книги, которая понимается; и если это происходит, то проблемы заимствования нет. Посредством книги, как выражался Пруст, мы читаем в самих себе; книга, в лучшем случае, — это оптический или духовный инструмент, который приставлен к нашей душе (как к ней может быть приставлено увеличительное стекло), посредством которого мы начинаем двигаться в нашей душе; и если там воспроизводятся, или случаются, состояния понимания (а состояние понимания есть состояние с прогрессией, то есть состояние сходимости — отождествление), то это — то же самое, что быть автором, а не заимствовать мысли другого. Мераб Мамардашвили Психологическая топология пути Лекция 22

Копибаре пишут. Приходят. Спрашивают. ⁃ Прививаться или нет? ⁃ Нет, - всегда отвечает Копибара на такие вопросы. ⁃ Почему? ⁃ Потому что если нужно выбирать - любой выбор ложный. ⁃ Объяснись, - требуют друзья, - почему? ⁃ Почему? Потому что если выбираешь за кого замуж, за Петю или Мишу, значит не любишь ни того, ни другого, а выбираешь где повыгодней. Если думаешь в какой универ пойти, значит можешь обойтись и без того и без другого. Если выбираешь, где работать, то - нигде. Там где ТВОЁ, там у тебя нет выбора. Тут наступает молчание, обещающее второй круг «вопросов». И точно: ⁃ Да как же не прививаться? - пропускают все вышесказанное Копибарой ее друзья, - ведь с работы УЖЕ попросили, в ресторан УЖЕ не пускают, в отель не заселяют и в автобус не сажают? Копибара терпелива, последовательна и для лучшего понимания достает двадцатилетний Taylor’s: ⁃ Работа, с которой тебя попросят убраться без прививки - не та работа, которой стоит отдавать жизнь. Тебя увольняют, потому что ты ничего уникального не умеешь и своего дела у тебя нет, а не потому что ты прививку не сделал. Нельзя уволить из своего дела. Лоренц писал книгу в концлагере, Б.Ю.Александров предпринимал в тюрьме, посаженный туда за предпринимательство. ⁃ Жестокая ты, Копибара, - приунывают друзья. ⁃ Подождите, это ещё не все, - Копибара достаёт из холодильника запрещенный в Российской Федерации сыр Pecorino Sardo, - ресторан, в который тебя не пустят без кода, не ресторан. Храм в который тебя не пустят без маски не храм. Отель в который пускают только с отрицательным тестом - не отель. Автобус, в который не пускают ЧЁРНЫХ, не автобус, а аппарат для разделения людей. ⁃ Что же делать?! - пищат друзья, но едят сыр, которого не может быть в России, но он есть. ⁃ Думать надо, а не делать! Вы действительно хотите работать там, где не нужны? Молиться там, где нет веры? Отдыхать там, где все оборачиваются? Есть там, где каждый кусок рыбы пропитан страхом? Мы ТАК хотим жить? - смотрит в лица друзей Копибара. ⁃ Мы так живем, Копибара. Всю нашу жизнь, - разливают ещё портвейн друзья. ⁃ Не все и не всю, - отрезает сыр Копибара, - это - не жизнь. Это Смерть. Посмотрите на тех кто стоит в очереди за прививкой. Они все уже мертвы. Потому что ни один из них не идёт прививаться (те кто хотели привиться, давно привились). Они не антитела хотят, которых никто не видел, они хотят ПРОПУСК. В ресторан. Так? ⁃ Так.... Что же делать, Копибара, как набраться сил? ⁃ Просто. Очень просто! Тренироваться каждый день. Если бьете ребёнка, бейте, не говорите, что «воспитываете». Потому что воспитается он или нет неизвестно, а бьете вы прямо сейчас. Если убиваете, то убивайте и несите ответственность, а не говорите, что «За Родину», а то ведь Родина потом может и обмануть. Если на лыжах катаетесь - катайтесь, а не чтобы потом «фотки выставить». Если лжете - лгите, а не «чтобы брак сохранить». Если работаете - работайте, а не потому что «зарплата хорошая». Если голодны - ешьте, а не калории подсчитывайте. Жить по причине заканчивайте и по смыслу начинайте. А он только сейчас бывает. Ясно? ⁃ Ясно, - отвечает нестройный хор, - но с прививкой все таки непонятно. Как это привиться, чтобы привиться? ⁃ Прививаться стоит, если нет выгоды прививаться и нет выгоды не прививаться. Ну подумайте, вы привились, а пропуск в ресторан так и не дали, и что, зря прививался?

Смерть — самая надежная защита от будущего (по мотивам размышлений о всеобщей обеспокоенности по причине непредсказуемости жизни и одержимости страховкой и гарантиями)

Я наклоняюсь и нащупываю пакет с кормом. Пакет шуршит. Хомяк уже урчит от удовольствия. Он знает этот звук. Удовольствие возникает не тогда, когда мы добились результата. Удовольствие подскакивает, когда мы чувствуем, что он приближается. Что нами движет? Картинка того, как всё будет, когда мы доделаем. Но вот когда мы достигаем цели, наступает какая-то пустота: кризис цели. Неприятное ощущение, особенно если ты привык к дофаминовому драйву. Нам всегда мало, мало, мало -- и знаете что? В этом наша сила. В самом деле, выходит, желание есть страдание. До цели, после цели — оно всё равно тебя настигнет. Другое дело -- как к этому относиться? Известная на физтехе фраза "dream big, work hard!" -- по сути, призыв: страдай! Повышай интенсивность своего страдания и превращай его в результаты. Но важно помнить: мотивация не равна успеху. Против лома нет приема, плетью обуха не перешибешь. А вот нервное истощение -- особенно если очень упарываться -- всегда заработать можно. Внедрение этой идеи в корпоративной среде приводит к очень эффективной эксплуатации работников, которые вкалывают как бешеные, подсаженные на свой дофамин -- а когда выгорают, их увольняют. Просто заменяют на порцию свежей крови. В итоге, организация функционирует как вампир. Буквально. Причем, без всяких паранормальных штучек -- не считая, конечно, магии убеждения. Но эту магию делают люди из другого цеха -- мастера культуры, бизнес-спикеры и так далее. Они тоже как бы ни при чем. И потом, тебе же нравилась твоя работа?

Одна из главных иллюзий современного мира — о незыблемости внутреннего мира. Мы готовы скорее допустить падение самолёта, цунами или техногенную катастрофу масштаба Чернобыля, нежели представить, что в следующий момент какая-то часть нас умрет или родится.

Книга Бытия изображает осознанивание как нарушение табу, словно посредством познания нагло перешагивается некая сакральная граница. Я думаю, Бытие право, поскольку каждый шаг к большему сознанию — своего рода прометеевский грех: познанием в определённой мере совершается похищение огня у богов, т.е. нечто, что прежде было собственностью бессознательных сил, вырывается теперь из этой природной взаимосвязи и подпадает под произвол сознания. Человек, урурпировавший новое знание, претерпевает, однако, изменение или расширение сознания, из-за чего оно становится несходным с сознаниями его ближних. Хотя он и поднялся над человеческим («и станете, как Бог»), но тем самым и отдалился от людей. Мука этого одиночества — месть богов: ему нельзя больше назад, к людям. Он, как выражается миф, прикован к одинокой вершине Кавказа, покинутый богами и людьми. Карл Густав Юнг Отношения между Я и бессознательным

От философии никогда не было зла; она разрушает только то, что само нестойко. Владимир Бибихин Узнай себя

Мне в полдень пришла на ум крепко сплетенная сеть опыта, которая тонет в момент смерти: все эти факты, данные, встречи, выученное, увиденное, беседы, чтение, географические и исторические ландшафты, мода с ее глупостями, деяния и преступления, нюансы, колорит которых блекнет еще при жизни. Все это должно погибнуть; узлы и петли растворяются в воде. Но тогда высвобождается то, что мы, часто о том не догадываясь, этой сетью поймали. Волна познается в море. (Ernst Jünger. Siebzig verweht, 1965-1970)

Терапия - это пространство, куда человек приходит за всемогуществом, а уходит с ограничениями. И это позволяет ему жить более полной жизнью. Каждый человек в детстве проходит через стадию эгоцентризма. Маленький ребенок ощущает себя и центром вселенной, и единым целым со вселенной, а все, что происходит вокруг - результатом своих желаний. Это переживание магических изменений в мире силой мысли. На определенной стадии эта фантазия абсолютно нормальна. В дальнейшем она проходит через череду трансформаций, пока человек не приходит к осознанию: в реальности есть ограничения. По этому поводу я часто вспоминаю цитату из стэнд-апа британского комика Эдди Иззарда: “Говорят, нет ничего невозможного. Попробуйте съесть чертовы Гималаи!” Частично фантазия о всемогуществе остается с нами в виде чувства субъективного контроля и своей компетентности. Но бывает, что сила этой фантазии слишком велика и личность человека организовывается вокруг нее. А еще бывает, что вокруг этой фантазии организовывается культура. Локальная - например, всемогущее достигаторство является базовой ценностью в семье или социальной группе (привет спортивным и не только секциям нашего детства с их “нет слова “не могу”, есть слово “не хочу”). Или глобальная - далеко ходить не надо, давайте наскоро прогуляемся по блогам о мотивирующей мотивации и эффективной эффективности. Если идея всемогущества подогревалась средой, то со временем она может превратиться в тяжеленного упыря на шее, который пьет жизненные соки. Невозможно - а ты сделай. Иди-иди, откуси от Гималаев. Не получилось? Наверное, плохо кусал. Сходи на курсы по поглощению гор, а лучше - в коучинг. Или на психотерапию. Человек приходит к терапевту и говорит: “ У меня слабые челюсти и зубы так себе, может, есть какие-то тайные техники прокачки жевательных мышц ну или хоть титановые фиксы поставим?”. А там уже все жевательные мышцы так прокачаны, что в вечном спазме и болят. И зубы такие, что могут основательно искусать две трети мира. Иногда за запросом “давайте прокачаем меня в этом месте” стоит потребность расслабиться. Иногда чтобы расслабиться, нужно признать свои и чужие ограничения. Высвободится много сил, которые уходили на то, чтобы пытаться сделать невозможное. А если вместо этого изыскивать где-то дополнительные силы, то они мигом сольются туда же, куда уже вложена уйма ресурсов. В поедание Гималаев, как бы оно ни выглядело. А выглядит по-разному. От “быть всегда на позитиве” до “носить длинную юбку, чтобы муж стал успешным”, от “чтобы меня не задевали новости” до “всегда достигать поставленных целей”. Когда в мире нет никаких ограничений, то нет и ничего своего. Это, по сути, детское состояние, когда ребенок переживает себя как единое целое со всем миром. Не бывает понятия “свое” без понятия “чужое” и наоборот. Зато когда появляется “чужое” и “невозможное” - появляется и “свое”, и “возможное”, и выбор вкладывать силы именно в это.

— Пятигорский на днях рассказывал о своих ощущениях в начале пятидесятых, когда готовились расправиться с евреями... — Это было в 1957 году, и папочка был тяжело болен. У него были дикие боли. И я, чтобы его отвлечь, рассказывал ему разные вещи и, в частности, коснулся вот этого самого еврейского ожидания погромов, разгрома, высылки всех в Биробиджан, всего этого... Он сказал мне: «Женя, пока я жив, чтобы ты мне ни слова об этом не говорил. Надо жить в ощущении того, что ты живой человек на земле живого человека. И больше ничего». Выходить за рамки ощущения того, что ты живой человек на земле, данной живому человеку, — этого нельзя делать. Интервью с Евгением Борисовичем Пастернаком Rigas laiks - Весна 2021

* Самое характерное слово немецкого Романтизма, Sehnsucht можно перевести как «томление», «тоска». Это не Heimweh, то есть «ностальгия» («weh» — «горесть» и «heim» — «домой», то есть «желание возвратиться» к прошедшему, но определимому счастью); это желание, которое никогда не сможет достигнуть своей цели, так как она неведома, так как нет стремления познать ее: это «страсть, мания» («sucht») «желания» («sehnen»). Но даже сам глагол Sehnen очень часто обозначает неосуществимое стремление, потому что оно является неопределенным, — жаждать все и ничего одновременно. Sehnsucht это поиск самого желания, это желание жаждать; порыв, который чувствуется как неутолимый и который именно через это находит в себе свое удовлетворение. Как психологический факт, романтистское сознание не укрепляется поверх разума и не является чувством особенной непосредственности, интенсивности или страсти. Это не меланхолично-созерцательное состояние; это, скорее, относится к уровню восприимчивости, которая проявляется как излишняя и перманентная впечатлительность, раздражительность и реактивность. Именно в романтистской восприимчивости доминирует склонность к нерешительности и двойственности; беспокойство и волнение находят удовольствие в себе и сами исчерпываются. «Жаждущий жаждать», то есть жить в состоянии чистого (потому что неосуществимого) желания, романтист страдает от своей чувствительности, которая является слишком острой и которая, в свою очередь, им же еще больше обостряется. Романтист живет во власти впечатлений постоянно разных и контрастирующих между собой; он им предается с тайным удовольствием и очень часто, даже не зная, сам их создает. Романтик, прежде всего, это человек дилемм, которые он никогда не старается разрешить или даже если и решил, создает новые, потому как неразрешимая дилемма есть форма его существования. Английский поэт, Перси Биши Шелли дал очень точное, поэтическое определение концепции Sehnsucht: «это желание ночной бабочки долететь до звезды».

Современное государство обращается с вопросом: «Свобода — для чего?» к своим гражданам — я хочу сказать, к своим налогоплательщикам, поскольку почти повсюду налогоплательщик заменил гражданина. «Свобода — зачем она? Для чего она вам, дураки? Дайте мне ещё немного времени, работайте усердно, и скоро я полностью возьму на себя заботу о вас, застрахую вас от всякого риска (разумеется, кроме одного: потери свободы), буду вас женить, воспитывать ваших детей, чего же вам ещё? Свобода — зачем она? Взяв на себя труд ещё и думать за вас, я отлично сумею быть свободным вместо вас». Зачем нужна свобода? Именно этот вопрос задаёт роду человеческому современный мир, ибо я утверждаюсь в мысли, что это тоталитарно-концентрационный мир в стадии формирования: с каждым днём он оказывает всё более сильное давление на свободного человека, подобно льду, который берет в тиски корабль и сдавливает его, пока не лопнет корпус. Жорж Бернанос Свобода... для чего?

Реальный человек может быть определён следующим образом: это тот, кто действует спонтанно, но рационально и достойно и учитывает при этом интересы других людей. Тот же, кто действует по формуле, не может считаться реальным человеком. Эрик Берн Люди, которые играют в игры

Перечитываю Берна, и вот что скажу. Книга «Игры, в которые играют люди» написана в 1964 году, и до сих пор популярна. Более того, она всё так же актуальна: примеры сложностей человеческого общения, с которыми сталкивались американцы шестидесятых, повсеместно встречаются и у нас. Читаем и восклицаем: «всё, как у меня в семье/на работе». Автор сам же и даёт нам ответ, почему так: «Игры передаются от поколения к поколению. Любимая игра каждого человека уходит корнями в прошлое — к его родителям, дедам и бабушкам, а побегами — в будущее, к его детям; они, в свою очередь, если не последует вмешательства извне, передадут эту игру своим внукам. Таким образом, анализ игр обретает историческую глубину, обращаясь в прошлое на сто лет и надёжно проецируясь в будущее по крайней мере на пятьдесят лет». Однако, главной целью человека Берн провозглашает достижение личной независимости: «прежде всего необходимо отбросить племенные или семейные традиции, потом освободиться от влияния родителей, а также от влияния социального и культурного окружения. То же самое относится к требованиям современного общества в целом. Затем полностью или частично нужно принести в жертву преимущества, которые даёт непосредственное социальное окружение». Звучит чудесно. Освободимся от навязанных догм, норм и стереотипов и заживём — искренне, чисто и своими головой и чувствами. То, что призыв к свободе до сих пор актуален, показывает, что либо потребность в свободе — знак тлеющей революции против угнетателей (с послевоенного времени и до сегодняшнего дня кладём всё в один котёл: деколонизация, войны на дальнем востоке, Куба, Прага, Париж, Калифорния, берлинская стена, феминизм, Wikileaks, occupy, BLM, вот это всё), и однажды таки «...весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим...», либо что свобода — корневая потребность человека, не-экономического, не-социального существа, играющего и творящего себя и свою жизнь. Первый подход — социологический, или политический, или экономический, или зоологический: создайте правильные условия, и всё будет в порядке. Человек свободен, пока его не угнетают. Более того, человек не может быть свободен в условиях угнетения. Человек — продукт социального, вот это всё. Но Берн прямо говорит: «освободиться от влияния социального и культурного окружения». Другой — экзистенциальный, не имеющий основания ни в чём, кроме самого человека. И это позиция радикальной свободы, свободы не как оппозиции заключению под стражу или угнетению, но как тождественности самому себе. Условием свободы у Берна является то, что мы называем непочтительностью, невоспитанностью, опасностью. Мамардашвили то же самое называет риском. Рисковать может только свободный человек, и только собой, вступая в пространство без гарантий, в пространство, со-держащееся только его верой (всегда без-основной, абсурдной), в пространство своей свободы. Она — единственная цель и смысл самой себя. В этом пространстве обретаются князь Мышкин, Сократ, Христос. И здесь — важнейший вопрос к книге Берна и всей психологии в целом: что делать с этой свободой, к которой мы все так стремимся? И ответа у психологии нет. Она не может ответить на вопрос «зачем?», как и наука в принципе. Устранив философию и богословие как «ненаучные», наука стала отвечать за всё, не имея к этому ни желания, ни возможности. Берн пишет: «некоторым счастливчикам дано нечто, не входящее в рамки любых классификаций поведения: это и осознание настоящего, и спонтанность, и нечто более ценное, чем любые игры, — подлинная близость. Но для неподготовленного человека все три возможности могут быть пугающими и даже опасными (!). Возможно, для большинства лучше оставаться такими, какие они есть, и искать решение своих проблем в сотрудничестве с себе подобными, в том, что мы называем «общностью». Это может означать, что для человечества в целом нет надежды, но для отдельного человека она есть». Конец книги. За это её и люблю. Или, всё то же самое у Гребенщикова, только гораздо лаконичнее: Я ушёл от закона, Но так и не дошёл до любви

"карта меандера" карта показывает, как за тысячелетия изменялось русло реки Миссисипи - а ведь за рекой следовала вся жизнь, менялась флора и фауна, и коренные народы переезжали вслед за берегом.. ну а попытки её ограничить, конечно, не увенчались успехом по-моему, это очень красиво. 1944 год, Гарольд Фиск

Я вчера стоял на Таганке, весь такой щемящий, задумчивый, грустно-патетически-возвышенный, ждал зелёного света, ветер дул мне в лицо И вдруг я понял, какое идиотское, должно быть, у меня лицо, и что, в сущности, я жив и иду пить пиво с друзьями; сразу стало бодро и весело внутри

То, что происходит, настолько преобладает над тем, что мы думаем, настолько опережает наши помыслы, что мы никогда не сможем его настичь и по-настоящему постичь его. Райнер Мария Рильке