words of architecture

And now for something completely different Есть такой хороший проект: She is an expert Проект о женщинах, которые производят знание и готовы делиться своим опытом. Ищите здесь эксперток для ваших событий. Регистрируйтесь и становитесь экспертками. В списке очень мало архитекторов/к. Подключайтесь, кому-то это может принести пользу! https://she-expert.org/

Откликаясь на зов организаторов, я собрал в своем списке множество зданий Моспроекта-2. Посмотрим, попадут ли они в финальный список. В проекте есть еще и открытое голосование, вдруг вам захочется что-то предложить. А в четверг будет открывающая проект дискуссия. http://www.archmoscow.ru/rus/specproekty/moskva-znachimo!.html

Какой портрет Москвы первых 30 лет после распада СССР складывается на основе архитектурных свидетельств этого периода? Во-первых, предлагаю пересмотреть предложенную периодизацию. 30 лет после распада СССР — это почти столько, сколько было и самого активного строительства ДО распада СССР (1960-90-е). Во-вторых, критически оценить ретроспективизм не в стилях, а в оценке положения (жизнь в руинах — «градостроительных ошибках» то Хрущева, то Лужкова, то еще кого-то). Он не дает критически оценивать прошлое и настоящее, воздвигая границу, вуаль между ними: «сейчас» — это всегда какое-то другое время, место и люди, чем «тогда». Разумеется, будущее, когда о нем идет речь, тут тоже всегда представляется за некоторой вуалью. Позитивное — как будто все может меняться «вдруг» — власть, жители, архитекторы. Негативное — как будто все время наступает катастрофа, за которой ничего не будет, Москва прекратит свое существование. В-третьих, о каком портрете тогда надо говорить? Надо говорить о пейзаже: то есть, совокупности явлений, событий, процессов, а не об одном образе. На самом деле, меня интересуют не картины, а раскопки или вскрытия: очень многое скрыто, остается неисследованным. На поверхности сейчас — только отдельные вещи, видимость, значимость которых сконструирована партийными риториками: сторонников «современной архитектуры», градозащитников, городских властей, etc Стоит ли сознательно редактировать этот образ архитектурно-строительными методами? Или каждая эпоха заслуживает тот образ, который сложился естественным путем? Если какой-то архитектор хочет что-то отредактировать своим проектом — пусть это сделает. Если такая задача будет ставиться как общая и всерьез (а не как концептуальная архитектура, как было у Еремина, допустим) — такое возможно только при тоталитаризме. Надеюсь, с нами этого не случится. Какие из значимых построек последних 30 лет стоит взять в будущее и почему? Наверняка вы уже думали об этом прежде. Менялось ли ваше мнение со временем? Не могу сказать, что я так думал. У меня есть мои любимые архитекторы и здания, новые места. Есть то, что ужасает, но и восхищает одновременно. Есть то, что в мыслях сносишь или перестраиваешь. В целом, я очень хотел бы увидеть исследовательские, культурные, музейные проекты, которые посвящены самой разной архитектуре и выявлению ее разных значений. Возможно, время еще не пришло. Но вкусовщины с любой стороны — в первую очередь, со стороны профессионального сообщества, — хотелось бы избежать. Архитекторы должны быть последними, чье мнение по поводу исторической ценности следует выслушивать — я бы сделал такой транспарант и вышел на митинг.

Принял участие в проекте МОСКВА: ЗНАЧИМО, попытке составить портрет Москвы последних 30 лет. Не знаю, рейтинги всегда дело интересное, как сплетни, но полезное ли. Впрочем, организаторы, если я правильно понял, позвали снимать здания, вошедшие в рейтинг — Гронского, Народицкого и Розанова. Надеюсь, они снимут каждый все здания — было бы интересно сравнивать. Еще попросили ответить на вопросы, помещаю ответы и тут.

Neyran Turan is ambitious. “I belong to that group of architects who are eager to search for radical and experimental ways to redefine architecture’s capacity to engage with the world,” she writes in the introduction to her monograph-cum-position statement, Architecture as Measure (Actar Publishers, 2020). She wants to do that “through the critical and rigorous redefinition of the disciplinary specifities” (she is an academic, after all, who teaches at the University of California at Berkeley), but she also wants to “shak[e] the discipline and the world” through her work.

Аарон Бетцки пишет про интересного современного архитектора-бумажника:

Статья про книгу Виолле-ле-Дюка: O'Connell, Lauren M. “A Rational, National Architecture: Viollet-Le-Duc's Modest Proposal for Russia.” Journal of the Society of Architectural Historians, vol. 52, no. 4, 1993, pp. 436–452. JSTOR, www.jstor.org/stable/990867. Accessed 25 Sept. 2020.

Далее Бутовский подробно описывает историю сотрудничества его училища с Буслаевым, как бы показывая, что Буслаев — совсем не независимый критик. Он излагает и историю сотрудничества с Виолле-ле-Дюком, которому, например, для работы над книгой были переданы не только художественные материалы, но и французский перевод «Истории государства Российского» Карамзина. Также ему был передано издание «Древностей Российского государства», чему способствовал сам император. Некоторые идеи и замечания Буслаева были тоже переданы Виолле-ле-Дюку. Потом критика Буслаева была сосредоточена на трактовках происхождения определенных орнаментов или приемов, которые содержатся у французского ученого — не всегда, не вполне уверенно он утверждает самобытность русского искусства, видит то скандинавский, то персидский след. Бутовский намекает, что отчасти от самого Буслаева Виолле-ле-Дюк это и знает. В общем, вышла увлекательная полемика, вполне напоминающая нынешние перепалки в фейсбуке. Но то, что она начинается с такой интересной операции, напоминающей отчасти нынешние, да и советские приемы пропаганды (когда нужная мысль сначала публиковалась в дружественных иностранных СМИ, а потом на нее ссылались в «Правде» или на канале «Россия») — это придает всему особый русский колорит, по-моему, даже более национальный, чем собственно русское искусство. В те годы это не было секретом: Бутовский же рассказывает довольно открыто, а Стасов, например, его за это и критиковал (неужели мы без французского ученого, который никогда не был в России, не смогли бы разобраться). Но и сейчас — как мы любим спросить у приезжих архитекторов, что они думают о Москве! Я и сам сделал несколько таких интервью. По-видимому, есть что-то в самой культуре, построенное на этой связи внутреннего и внешнего взглядов.

Дальше Бутовский пишет, что работа французского историка была принята не только с благодарностью, как следовало бы, а с критикой. И на эту критику он считает нужным ответить. Важная тема сочинения Виолле-ле-Дюка — самобытность русского искусства. Буслаев критиковал его за то, что эту самобытность мало выявляет.

Оригинально начинает Бутовский свой обзор:

Эта книга была скоро переведена на русский, ее и поддержали, и критиковали. Однако оказалось, что: — книга была написана по просьбе русских любителей старины, которые с особым интересом следили за тем, как Виолле-ле-Дюк возвращает славу готике и захотели, чтобы он популяризировал таким же образом и древнюю русскую архитектуру; — центральной фигурой этой группы был Виктор Бутовский, первый директор Строгановского центрального училища технического рисования. Бутовский был отдельно заинтересован в том, как развивать на этой основе техническую эстетику, и написал, например, такой обзор: «О приложении эстетического образования к промышленности в Европе и в России в особенности» (еще он был одним из основателей Политехнического музея); — Бутовский еще издал на французском языке обзор русского орнамента — Histoire de l'Ornement Russe du X au XVI siecle. Эти и другие материалы (а также, видимо, и деньги?), были переданы французскому теоретику, и он попытался применить к ним свои концепции рациональной архитектуры; — книга была немедленно переведена на русский и вызвала определенное негодование, на что, я уверен, и рассчитывали инициаторы этого проекта — Бутовский сразу же издал «критический обзор»: «Русское искусство и мнения о нем» — реакцию на критику Виолле-ле-Дюка со стороны Федора Буслаева.