words of architecture

Продолжая тему Дворца Советов и попытки представить его в реальном пространстве: цитата из классики, А.Бунин, «Архитектурная композиция городов»

Сегодня: https://youtu.be/K9eG02BBMf4

Суббота

Пятница

Четверг

Немного хайлайтов

В четверг, пятницу и субботу — в Музее Москвы очередная конференция, посвященная городу. Вообще, музей стал одним из главных центров изучения города в последние несколько лет. Без рекламы, гламура, звезд — но здесь много очень дельных лекций, разговоров, широкий взгляд. В общем, рекомендую.

Тоже с точки зрения ресурсов. Современные представления об устойчивом развитии требуют рассматривать действие в цепочке других действий, которые все вместе складываются в «карбоновый след»: жизненный цикл, логистическая, производственная цепочка. Но и красивые и большие здания, которые составляют культурный и исторический слой, стали такими в результате связанных с ними процессов, а не сами по себе. Они — вершина пирамиды действий, событий, текстов, документов. Архитектор склонен (или даже должен) рассматривать результат только как следствие своих решений. Например, как отражение его таланта — его еще можно считать личным достижением или чем-то «от природы». Или профессионализма, который уж точно не личное достижение, а функция от знаний и умений, полученных от других людей — учителей, начальников, коллег. Даже опыт, который связан с выполненными проектами, тоже, таким образом, перестает быть исключительно личным. С точки зрения устойчивого развития проект должен стараться возместить использованные в нем культурные ресурсы. Сделать здание культурно и исторически значимым может только такой же процесс — культурно и исторически значимый. Конечно, так иногда и без воли архитектора происходит, но сейчас речь об осознанном подходе к такой задаче. Теоретически, у архитектуры в ее современном состоянии как у профессии есть для этого множество ресурсов и инструментов: бюрократические и демократические процедуры, конкурсы, критика, выставки, образование, всевозможные события, которые до, во время и после проектирования позволяют оставить след, создать новый культурный слой. Однако для этого архитектору требуется и некоторая подготовка, и, конечно, поставить себе цель. Здание является целью проекта, но если культурный след не является результатом здания. Здесь требуется соотнести свои действия со сферой культуры. С этой точки зрения интересны два примера. Во-первых, советская архитектура, которая, в силу всех особенностей режима производства, оставила очень трудно идентифицируемый след — практически только в зданиях. Все остальное — достояние только исследователей и внутри-профессиональных баек и анекдотов. Во-вторых, реконструкция Наркомфина. Это замечательно, что ее сделали. Но пока сама реконструкция оставила очень небольшой культурный след. Было очень мало дискуссий, публикаций — для памятника мирового значения. Надо надеяться, что это будет восполнено, но учитывая новые функции здания, можно подумать, что его роль в культуре в результате реконструкции в перспективе только снизилась — может, в полу-разрушенном состоянии он был способен на большее?

Эти заметки пролежали в черновиках канала уже очень долго, пусть, наконец, полежат в канале. Они были посвящены дискуссии о переименовании улиц в Тарусе, которая случилась в фейсбуке: https://www.facebook.com/aostrogorsky/posts/10158241188272098 Тогда там очень интересный комментарий оставил Алексей Новиков: Место, конечно же, на мой взгляд, не принадлежит местным. Мы вообще в меньшинстве по отношению к будущим жителям нашего места, и прав у нас не очень-то много... Я за то, чтобы нам всерьез осознать себя как меньшинство. Мне показалось, что для архитектурной деятельности этот ракурс потрясающе интересен. В историческом измерении архитектуры, которое для нас очень привычно (в том числе, в связи с наследием), оказывается будущее время — наш сегодняшний день как история в будущем. Это может быть достаточно осязаемой перспективой, с этической позицией. Архитекторы часто говорят, что работают для вечности, для истории. Но это довольно абстрактно, а вот будущие поколения — более ощутимо. Так говорили и раньше, например, про Дворец Советов — что он станет для будущих поколений памятником. Это тоже достаточно абстрактно (впрочем, отвечало масштабу). И ведь никто не говорил, что он станет памятником с точки зрения жителей Метростроевской улицы (так называлась Остоженка, от которой почти ничего и не осталось бы после прокладки проспекта). Место, которое дало бы конкретные очертания этой идее памятника, в этом размышлении не участвует. (Что не означает, что архитекторы не работали над соответствующими видами, но не удивительно, что эти картинки не представляют сегодня образ дворца, а его все знают по дальним перспективам). В какой степени прошлое участвует в проекте? Во-первых, оно становится неотъемлемой частью проекта, потому что он размещается в некотором пространстве, которое историей сформировано. Он разрушает его часть, или развивает — можно выбирать, но точно не сохраняет, потому что здание не может висеть в воздухе и быть невидимым. Если оно появилось — значит, что-то исчезло. Во-вторых, когда архитекторы или градостроители (и градоначальники) делают проекты, они используют ресурсы истории и культуры. Выбор эстетической программы, даже если она очень банальная или дурного вкуса, все равно возникает на культурном слое предыдущих выборов. Функционально проект зависит тоже не только от денег в чистых, математически стерильных формулах — здесь тоже очень много истории и культуры в самих типологиях и том, как они развиваются. В какой степени будущее участвует в проекте? Очень активно участвует будущее-настоящее, будущее одного поколения. Его представляют заказчик и его цель. Допустим, жилой дом и планы продажи квартир — это будущее, допустим, с горизонтом 3-5 лет. Хотя у некоторых проектов этот горизонт отодвигается и отодвигается. Городские власти представляют свое понимание будущего: есть генплан (или его подобие). В идеальном мире, есть стратегия развития города. Конечно, это документы, которым трудно доверять, но тем не менее, они представляют будущее в некоторой форме. Политики тоже представляют будущее — говорят, куда город идет, какие перед ним задачи. Все это тоже сомнительное, но проект все равно может отреагировать. Но будущее как будущие поколения — это более интересно. С одной стороны, это созвучно идее устойчивого развития, которое предлагает, и очень конкретно, рассматривать каждое действие в формуле: потратили 1 ед. ресурса, придумали как вернуть 1 ед. ресурса или больше. Это хорошо с измеримыми ресурсам, а как быть с неизмеримыми — история, культура? Этос устойчивого развития в этой сфере требовал бы «вернуть» культуре и истории столько же, сколько из нее взято. Как это сделать? Простой ответ, и неправильный — сделать необычайно «культурное» (красивое?) и «историческое» (большое?) здание. Так и хотели сделать с Дворцом Советов, об этом, в той или иной степени, думают многие архитекторы. Почему это неправильный ответ?

#Книга_недели Для любителей архитектуры и школы Bauhaus мы оцифровали книгу Internationale Architektur, вышедшую в 1925 году под редакцией директора Баухауса Вальтера Гропиуса. Книга стала первым изданием в серии школы Bauhausbücher, всего вышло 14 монографий. В первой книге Гропиус собрал лучшие примеры международной архитектуры модерна начала XX века, а раз это 1920-е годы, то не обошлось без проектов советских архитекторов-конструктивистов: Константина Мельникова, Моисея Гинзбурга и братьев Весниных. http://electro.nekrasovka.ru/books/6163427

В эти промозглые утры — немного тёплого лампового баухауза

Коль скоро этот канал посвящен текстам и архитектуре — не могу не привлечь внимание к первой (!) ридинг-группе в МАРШ. Ее ведут Ната Волкова, блестящий знаток городской теории, и Марат Невлютов, куратор проекта ПИЛА. https://fb.me/e/hjJzuJNkX

(у сайта Айзенмана иконка как логотип нетфликса — красная N)

Ничего особенного, просто макет (медь? просто краска?) Марсового поля Пиранези в 2012 году на Биеннале — исследовательский проект Айзенмана