обзор что в моей сумке

У Макса Ферстаппена есть конкретный материально выраженный враг, что называется, во плоти. Всего один — прежде, чем кто-то начнет нагнетать, размахивать руками и причитать, мол, как так можно.  Противный, упрямый, скользкий, постоянно его подводящий, — хуйня, на которую нельзя положиться, — все время провоцирующий его на злость, ругательства, которые номинально запрещены трудовым договором — ебаный абсурд, если другими словами, — Макс ненавидит суку изо всех сил, каждой клеткой своего тела; каждым, даже самым крошечным, вздохом.  Если бы он мог, Ферстаппен выучился бы дышать азбукой Морзе — «ненавижу», чтобы соседи передали.  Враг. Враг. Враг.  Ебливое предательство.  Враг подводил его, когда нужно было собраться и наконец-то ответить отцу, — то есть, это случилось, конечно, так или иначе, но если бы не это… поганое ничтожество, все произошло бы гораздо быстрее.  Зато мудаком враг помогал быть всегда: огрызнуться, — «…да-да, Макс, все правильно, ты же прав, ты же знаешь, что прав», — нагрубить, или «Давай ещё по бутылочке, брось, приятель, это же просто пиво» — всегда пожалуйста.  Бесполезный кусок мусора.  «Проигнорируй ее звонок».  «Промолчи, когда Келли скажет, что любит».  И, конечно же, апофеоз: «Когда она выразительно посмотрит на тебя, мол, не поможешь ли ты отвезти ее вещи из квартиры, имей в виду — она хочет улучить момент и поговорить в машине. Скажи ей, что водители в такси комфорт+ помогают с багажом».  Макс стискивает зубы.  Враг предавал, подставлял, врал, манипулировал, заставлял злиться, срываться на других бесчисленное количество раз.  Он верил, как наивный идиот, мол «…все пройдет отлично, дружище, ты чего», когда на такой вариант не было ни одного объективного шанса; давился слезами, полными обиды и злости, разочаровывался в себе снова и снова; сомневался в своих словах, поступках и решениях, переживал худшие дни по десятому кругу, — все это заслуга этой сволочи.  «Окон заслуживает получить по лицу».  «Тебе же все равно, Макс, выбрался ли Льюис из машины. Не забивай голову всякой хуйней».  «Заставь Ландо пожалеть за то, что он сказал эти ебучие слова в Зандворте».  «Шарль красивый».  Ох, блядь.  Самое главное предательство, буквально худшее, что это чудовище подкидывало в жизнь Макса — вот это.  «Шарлю к лицу красный». «Шарль хорошо квалифицировался». «Поздравь его».  «Заговори с ним».  «У него заразительный смех». «У него хорошее чувство юмора».  «Заговори с ним».  «Шарль расстроен».  «Заговори с ним».  «У Шарля пальцы под стать музыканту». «Представь их…».  Просто пиздец.  «Заговори с ним». Днём на треке. Или перед началом практики. После того, как он прошел в Q2.  Вечером в отеле в полном одиночестве и тянущим чувством внизу живота: перед тем, как встанет, потому что после этого «…ты уже не решишься, Макс, мы же оба знаем».  «Заговори с ним».  Ферстаппен провожает взглядом уходящего смеющегося в разговоре с Пьером Леклера.  «Заговори с ним».  Макс Ферстаппен ненавидит собственное сердце, только деться от него пока некуда.  Он вздыхает и бормочет себе под нос:  — Господи, завались хотя бы раз. 

Оскар открывает дверь цеха и погружается в монотонный шум работающих станков. Если выключить в этом секторе весь звук, это было бы идеальным местом: стройные ряды оборудования, плавные движения фрез по металлу, купающиеся в потоках охлаждающего масла, и полный порядок. В конце этого идеального порядка был уголок хаоса. Ландо, продувающий воздухом свеженькую деталь. Он подпевает попсовой песне, звучащей по радио, и кивает в такт. Громко – но только если подойти близко. – Ландо! – Оскар пытается докричаться: трогать и пугать человека за станком – не лучшая идея. Ландо оборачивается – и широко улыбается. – Оскар! – Ландо кричит в ответ, но скорее от радости. Он освобождает руки и оборачивается к коллеге. – Слушаю. – Мне нужна книга нарядов. Ландо вроде уже не мог улыбаться шире, но как-то это делает: – Неужели ты решил приодеться? Я тебе покажу нормальные штаны! А не то, что ты обычно носишь, – и противно хихикает. Оскар, должен признаться, сначала не понял, что именно Ландо сказал. Но… – У меня в журнале нет исполнителя последней детали. – Оскар складывает руки на груди и сжимает губы, пытаясь не улыбнуться. – А тебе я попробую снять пару пунктов с показателей за отвратные шутки. – И сдается, хмыкнув. – Эй! – Ландо разводит руками, широко раскрывая глаза и теряя свою уверенность. – Я пожалуюсь! Джорджу! – Джордж меня оправдает, – теперь улыбается Оскар. Получив удар по своему эго, Ландо отворачивается к станку и бросает через плечо: – Книга в столе, в первом ящике. Оскар, довольный реакцией, хлопает Ландо по плечу, прежде чем подойти к столу: – Так бы сразу и сказал. Ландо дергает плечом в ответ и что-то бубнит. Но он не может сопротивляться и улыбается, поглядывая на Оскара.

схш: Arcoo_ooo

— Я думаю, что ты ищешь внимания. На самом деле, тебе очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь захотел узнать тебя получше, остаться и все такое, — он еще и прихлебывает со звуком, это мерзейшие «сюп», — но ты так сильно боишься, что кто-то решит уйти, что не открываешься по-настоящему. Люди, ожидаемо, уходят, но ты не готов разбираться с собой, почему так, ты просто пробуешь снова и снова, снова и снова, меняешь мужчин на женщин и обратно, надеясь, что все разрешится само собой без твоего участия. Поэтому ты совершенно спокойное лицо воспринимаешь, как грустное, работаешь буквально, — сукин сын еще и кавычки пальцами показывает, ну какой же уебок, — «веселителем» толпы, а сам не можешь позаботиться о себе ни в чем: от холодильника до кухонного островка.