Pagan folklore

🐺Pagan Esoteric Orden – це збірка каналів об’єднаних язичницькой тематикой, правим поглядом на світ і важкою музикою. Славимо Богів! Відродимо Славу Богів 🐺 Підписуємося ᛈᚢᛝᛒ'ᛟᚻᛞ ❄️ 🇺🇦Приєднатися🇺🇦 ❄️

Красиві образи, особливо 33 Богородиці) ОТ КРОВОТЕЧЕНИЯ Стану я, раба Божья (имярек), благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, в чистое поле, на океан-море. На море-океане лежит бел Латый-камень, на нем сидят тридцать три девы, все Матери Марии. Подойду к ним поближе и наклонюсь пониже: — Тридцать три девы, берите по булатной иголке, по шелковой нитке, шейте, зашивайте кровь, темную, больную, жильную, костяную. Как реки затихали, ключи засыхали, так бы и у раба Божьего (им ярек) кровь затихала, засыхала. Крепче военного ружья, крепче осетринного клея. 603. На острове Буяне, на речке Кияне, на белом камню сидит красна девица, шьет ниткой шелковой. Нитка шелкова порвалася, горяча кровь у раба Божьего (им ярек) унялася. 604. На синем море-окияне стоит дуб кверху корнями. На дубу сидит красна девица. Это не красная девица — сама Мать Пресвятая Богородица. Она шьет-расшивает, больные раны зашивает, тянет нитку от севера до востока. Эта нитка обрывается — у рабы ( имярек) горячая кровь унимается по этот час, по этот раз, по эту святую минуту! 605. На море на океяне, на острове Буяне стоит церковь. В церкви — гробница, на гробнице сидит девица. Она шьет-пошивает, молодцу христку зашивает. А ты, руда, не кань! Прочитать над раной тринадцать раз и три раза плюнуть. 606. На море на океане, на острове на Буяне стоит церковь. В церкви — гробница, на гробнице сидит девица. Она шьет-пошивает, молодцу рану зашивает. Едет старик стар, под ним конь карь, а ты, руда, не кань! Русский календарно-обрядовый фольклор Сибири и Дальнего Востока: Песни. Заговоры. Новосибирск: Наука. Сибирское предприятие РАН, 1997. – 605 с. – (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока; Т. 13). ISBN 5—02—030895—1.

В народі його називали грізним богом і шанували як Громовержця, дарувальника дощу та врожаю. Існують міфи про те, як він б'ється з нечистю і перемагає змія, їздить небом на вогняній колісниці, а його зброєю є палиця. Вбиваючи чорта, він посилає в нього стріли, які через сім років виходять на поверхню і вважаються цілющими. Саме його іменем клялася військова дружина князя Ігоря. Йому приносили в жертву бика літом. І це все про Іллю Пророка)

«Ты гой еси, мой сударь-дядюшка, Князь Владимер, со(л)нцо киевско! А был я в пещерах белокаменных У лютова Змеишша Горынчишша, А все породу змеиную ево я убил И детей всех погубил, Родимую тетушку повыручил!». А скоро послы побежали по ее, Ведут родимую ево тетушку, Привели ко князю во светлу гридню, — Владимер-князь светел-радошен, Пошла-та у них пир-радость великая А для-ради Добрынюшки Никитича, Для другой сестрицы родимыя Марьи Дивовны Древние Российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым/Добрыня и змей

#міфи Добриня і Змій Горинич Доселева Резань она селом слыла, А ныне Резань словет городом, А жил во Резане тут богатой гость, А гостя-та звали Никитою, Живучи-та, Никита состарелся, Состарелся, переставился. После веку ево долгова Осталось житье-бытье-богатество, Осталось ево матера жена Амелфа Тимофеевна, Осталась чадо милая, Как молоды Добрынюшка Никитич млад. А и будет Добрыня семи годов, Присадила ево матушка грамоте учиться, А грамота Никите в наук пошла, Присадила ево матушка пером писать. А будет Добрынюшка во двенадцать лет, Изволил Добрыня погулять молодец Со своею дружиною хоробраю Во те жары петровския. Просился Добрыня у матушки: «Пусти меня, матушка, купатися, Купатися на Сафат-реку!». Она, вдова многоразумная, Добрыни матушка наказывала, Тихонько ему благословение дает: «Гой еси ты, мое чадо милая, А молоды Добрыня Никитич млад! Пойдешь ты, Добрыня, на Израй на реку, В Израе-реке станешь купатися — Израй-река быстрая, А быстрая она, сердитая: Не плавай, Добрыня, за перву струю, Не плавай ты, Никитич, за другу струю». Добрыня-та матушки не слушался, Надевал на себя шляпу земли греческой, Над собой он, Добрыня, невзгоды не ведает, Пришел он, Добрыня, на Израй на реку, Говорил он дружинушки хоробрыя: «А и гой еси вы, молодцы удалыя! Не мне вода греть, не тешити ее». А все молодцы разболокалися И тут Добрыня Никитич млад. Никто молодцы не смеет, никто нейдет, А молоды Добрынюшка Никитич млад, Перекрестясь, Добрынюшка в Израй-реку пошел, А поплыл Добрынюшка за перву струю, — Захотелось молодцу и за другую струю; А две-та струи сам переплыл, А третья струя подхватила молодца, Унесла во пещеры белокаменны. Неоткуль вз(я)лось тут лютой зверь, Налетел на Добрынюшку Никитича, А сам говорит-та Горынчища, А сам он, Змей, приговаривает: «А стары люди пророчили, Что быть Змею убитому От молода Добрынюшки Никитича, А ныне Добрыня у меня сам в руках!». Молился Добрыня Никитич млад: «А и гой еси, Змеишша Горынчишша! Не честь-хвала молодецкая На ногое тело напущаешься!». И тут Змей Горынчишша мимо ево пролетел, А стали ево ноги резвыя, А молоды Добрынюшки Никитьевича, А грабится он ко желту песку, А выбежал доброй молодец, А молоды Добрынюшка Никитич млад, Нагреб он шляпу песку желтова, Налетел на ево Змей Горынчишша, А хочет Добрыню огнем спалить, Огнем спалить, хоботом ушибить. На то-то Добрынюшка не робок был: Бросает шляпу земли греческой Со темя пески желтыми Ко лютому Змею Горынчишшу, — Глаза запорошил и два хобота ушиб. Упал Змей Горынчишша Во ту во матушку во Израй-реку. Когда ли Змей исправляется, Во то время и во тот же час С(х)ва(т)ал Добрыня дубину тут, убил до смерти. А вытощил Змея на берег ево, Повесил на осину на кляплую[1]: Сушися ты, Змей Горынчишша, На той-та осине на кляплыя. А поплыл Добрынюшка По славной матушке по Израй-реке, А заплыл в пещеры белокаменны, Где жил Змей Горынчишша, Застал в гнезде ево малых детушак, А всех прибил, попалам перервал. Нашел в пещерах белокаменных У лютова Змеишша Горынчишша, Нашел он много злата-серебра, Нашел в полатах у Змеишша Свою он любимую тетушку, Тое-та Марью Дивовну, Выводит из пещеры белокаменны И собрал злата-серебра. Пошел ко матушке родимыя своей, А матушки дома не годилася: Сидит у князя Владимера. Пришел-де он во хоромы свои, И спрятал он свою тетушку, И пошел ко князю явитися. Владимер-князь запечалился, Сидит он, ничего свету не видит, Пришел Добрынюшка к великому князю Владимеру, Он Спасову образу молится, Владимеру-князю поклоняется, Скочил Владимер на резвы ноги, Хватя Добрынюшку Никитича, Целовал ево во уста сахарныя; Бросилася ево матушка родимая, Схватала Добрыню за белы руки, Целовала ево во уста сахарныя. И тут с Добрынею разговор пошел, А стали у Добрыни выспрашивати, А где побывал, где начевал. Говорил Добрыня таково слово:

И Владимер-князь со княгинею Встречает ево честно-хвально и радошно, Посадил ево за столы дубовыя. Тут у князя стол пошел Для царя Афромея Афромеевича. Молоды Иванушка Годинович Астался он во белом шатре, Стал он, Иван, жену свою учить, Он душку Настасью Дмитревну: Он перво ученье-то — руку ей отсек, Сам приговаривает: «Эта мне рука не надобна — Трепала она, рука, Афромея царя!». А второе ученье — ноги ей отсек: «А и та-де нога мне не надобна — Аплеталася со царем Афромеем неверныем!». А третье ученье — губы ей обрезал И с носом прочь: «А и эти губы мне не надобны — Целовали оне царя невернова!». Четверто ученье — голову ей отсек И с языком прочь: «Это голова мне не надобна И этот язык мне не надобен — Говорил со царем неверныем И сдавался на ево слова прелестныя!». Втапоры Иван Годинович Поехал ко стольному городу Киеву Ко ласкову князю Владимеру. И будет в городе Киеве, Благодарит князя Владимера За велику милость, что женил ево На душке Настасье Дмитревне. Втапоры ево князь спрашивал: «Где же твоя молодая жена?». Втапоры Иван о жене своей сказал, Что хотела с Вахрамеем царем в шатре ево убить, За что ей поученья дал — голову срубил. Втапоры князь весел стал, Что отпускал Вахрамея царя, своего подданника, В ево землю Загорскую. Только ево увидели, Что обвернется гнедым туром, Поскакал далече во чисто поле к силе своей. Древние Российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым/Иван Гаденович

Он к душке Настасье Дмитревне. А тут у Дмитрея, гостя богатова, Сидят мурзы-улановья[3], По нашему, сибирскому, дру‌жки словут: Привезли оне платьица цветное Что на душку Настасью Дмитревну, Платья тово на сто тысячей От царя Афромея Афромевича. А сам царь Афромей Афромеевич Он от Чернигова в трех верстах стоит, А силы с ним три тысячи. Молоды Иванушка Годинович Он из-за занавесу белова Душку Настасью Дмитревну Взял за руку за белую, Потащил он Настасью, лишь туфли звенят. Что взговорит ему Дмитрей-гость: «Гой еси ты, Иванушка Годинович, Сужаное пересужаваешь, ряженое переряжеваешь, Мошно тебе взять не гордос(т)ью — Веселым пирком-свадебкой». Только Иван слово выговорил: «Гой еси ты, славной Дмитрей-гость! Добром мы у тебя сваталися, А сватался Владимер-князь, Не мог ты чес(т)ью мне отдать, Ноне беру и не кланеюсь!». Вытощил ее середи двора, Посадил на добра коня И сам метался в седелечко черкесское. Некому бежать во Чернигов-град За молодом Иванушком Годиновичем. Переехал он, Иван, девяноста верст, Поставил он, Иван, тут свой бел шатер, Развернул ковры сорочинския, Пос(т)лал потнички бумажныя, Изволил он, Иван, с Настасьею опочив держать. Данеслась скоро вестка нерадошна Царю Афромею Афромевичу, А приехали мурзы-улановья, Телячьим языком россказывают: «Из славнова-де города из Киева Прибежал удал молодец, Увез твою противницу Настасью Дмитревну». Царь Афромей Афромеевич Скоро он вражбу чинил: Обвернется гнедым туром, Чистыя поля туром перескакал, Темныя лесы соболем пробежал, Быстрыя реки соколом перлетал, Скоро он стал у бела шатра. А и тут царь Афромей Афромеевич Закричал-заревел зычным голосом: «Гой еси, Иванушка Годинович! А и ты суженое пересужаваешь, ряженое переряживаешь, Почто увез ты Настасью Дмитревну?». А скоро Иван выходит из бела шатра, Говорил тут Иванушка Годинович: «Гой еси, царь Афромей Афромеевич! Станем мы с тобою боротися а большине‌[4], Что кому наша Настасья достанется». И схватилися оне тут боротися. Что-де ему, царю, делати Со молодом Иваном Годиновичем: Согнет он царя корчагою, Опустил он о сыру землю, Царь Афромей Афромеевич Лежит на земли, свету не видит. Молоды Иван Годинович Он ушел за кустик мочитися, Царь Афромей едва пропищал: «Думай ты, Настасья, не продумайся! За царем, за мною, быть — царицею слыть, Панове все поклонятся, пановя все улановя, А немецких языков счету нет; За Иваном быть — холопкой слыть, А избы мести, заходы скрести». Приходит Иван ко белу шатру, Напустился с ним опять боротися, Схватилися оне руками боротися, Душка Настасья Дмитревна Изымала[5] Ивана Годиновича за‌ ноги, Тут ево двоя и осилили. Царь Афромей на грудях сидит, Говорит таково слово: «А и нет чингалишша[6] булатнова, Нечем пороть груди белыя». Только лишь царь слово выговорил: «Гой еси ты, Настасья Дмитревна! Подай чембур[7] от добра коня». И свезали Ивана руки белыя, Привезали ево ко сыру дубу. Царь Афромей в шатер пошел, Стал с Настасьею поигравати, А назолу[8] дает ему, молоду Ивану Годиновичу. По ево было талану добра молодца, А и молода Ивана Годиновича, Первая высылка из Киева бежит — Ровно сто человек; Прибежали ко тому белу шатру, Будта зайца в кусте изъехали: Спиря скочил, тот поспирявает, Сёма прибежал, тот посёмавает; Которы молодцы оне поглавнея Срезали чембуры шелковыя, Молода Ивана Годиновича опрастовали. Говорил тут Иванушка Годинович: «А и гой вы еси, дружина хоробрая! Их-та, царей, не бьют-не казнят, Не бьют-не казнят и не вешают, Повезите ево ко городу ко Киеву Ко великому князю Владимеру». А и тут три высылки все сбиралися, Наредили царя в платье цветное, Повезли ево до князя Владимера. И будут в городе Киеве, Россказали тут удалы добры молодцы Великому князю Владимеру Про царя Афромея Афромеевича.

Іван Годинович Во стольном во городе во Киеве, У ласкова асударь-князя Владимера вечеренка была. На пиру у нево сидели честныя вдовы, Пригодился тут Иван Годинович, И проговорит ему стольной киевской Владимер-князь: «Гой еси, Иван ты Годинович! А зачем ты, Иванушка, не женишься?». Отвечает Иван сын Годинович: «Рад бы, асударь, женился, да негде взять: Где охота брать, за меня не дают, А где-та подают, ту я сам не беру». А проговорит ласковой Владимер-князь: «Гой еси, Иван сын Годинович! А садися ты, Иван, на ременчет стул, Пиши ерлыки скоропищеты». И садился тотчас Иван на ременчет стул, Написал ерлык скоропищетой А о добром деле — о сватонье К славному городу Чернигову, К Дмитрею, гостю богатому. Написал он ерлык скоропищетой, А Владимер-князь ему руку приложил: «А не ты, Иван, поедешь свататься, Сватаюсь я-де, Владимер-князь». А скоро-де Иван снарежается, А скоря‌ тово поездку чинит Ко городу Чернигову. Два девяноста-то мерных верст Переехал Иванушка в два часа. Стал он, Иван, на гостином дворе, Скочил он, Иван, со добра коня. Привезавши коня к дубову столбу, Походил во гридню во светлую, Спасову образу молится, Он Дмитрею-гостю кланеется, Положил ерлык скоропищетой на круглой стол. Дмитрей-гость распечатавает и рассматривает, Просматривает и прочитавает. «Глупой Иван, неразумной Иван! Где ты, Иванушка, перво был? Ноне Настасья просватана, Душа Дмитревна запоручена В дальну землю Загорскую За царя Афромея Афромеевича. За царя отдать — ей царицою слыть, Панове все поклонятся, Пановя и улановя, А немецких языков с(че)ту нет; За тебя, Иван, отдать — холопкой слыть, Избы мести, заходы скрести»[1]. Тут Иванушку за беду стало, Схватя ерлык Иван да и вон побежал. Садился Иван на добра коня, Побежал он ко городу Киеву. Скоро Иван на двор прибежал, И приходит он во светлу гридню Ко великому князю Владимеру, Спасову образу молится, А Владимеру-князю кланеется. Вельми он, Иван, закручинился. Стал его Владимер-князь спрашивати, А стал Иван россказавати: «Был я у Митрея во дому, Положил ерлык на круглой стол, Дмитрей-гость не задерживал меня в том, Скоро ерлыки прочитавал И говорил таковы слова: «Глупой ты-де, Иван, неразумной, Иван! Где ты, Иванушка, перво был? Ноне Настасья просватана В дальну землю Загорскую За царя Афромея Афромеевича. За царя-де ее отдать — царицою слыть, Панове все поклонятся, Панове все и улановья, А немецких языков счету нет; За тебя-де, Иван, отдать — холопкой слыть: Избы мести да заходы скрести». Тут ему, князю, за беду стало, Рвет на главе черны кудри свои, Бросает их о кирпичет пол: «Гой еси, Иван Годинович, Возьми ты у меня, князя, сто человек Русских могучих богатырей, У княгини ты бери другое сто, У себя, Иван, третье сто, Поезжай ты о добром деле — о сватонье, Честью не даст, ты и силою бери». Скоро молодцы те собираются, А скоря‌ тово пое(зд)ку чинят, Поехали к городу Чернигову, А и только переехали быстрова Непра, Выпала пороха снегу белова, По той по порохе, по белу снегу И лежат три следа звериныя: Первой след гнедова тура, А другой след лютова зверя, А третей след дикова вепря. Стал он, Иван, разъесачавати[2]: Послал он за гнедым туром сто человек И велел поймать ево бережно, Без той раны кровавыя; И за лютым зверям послал другое сто И велел изымать ево бережно, Без той раны кровавыя; И за диким вепрям послал третье сто, А велел изымать ево бережно, Без тоя раны кровавыя, И привесть их во стольной Киев-град Ко великому князю Владимеру. А сам он, Иван, поехал едино‌й Во Чернигов-град. И будет Иван во Чернигове, А у Дмитрея, гостя богатова, Скачет Иван середи двора, Привезал коня к дубову столбу, Походил он во гридню светлую К Дмитрею, гостю богатому, Спасову образу молится, Дмитрею-гостю не кланеется, Походил за занавесу белую

Ту вечерню отслушали, А и Поток Михайла Иванович Соборным попам покланяется, Чтоб с Авдотьюшкой обрученье принять. Эти попы соборныя, Тому они делу радошны, Скоро обрученье сделали, Тут обвенчали их И привели к присяге такой: Кто перво умрет, Второму за ним живому в гроб идти. И походит он, По‌так Михайла Иванович, Из церкви вон со своею молодою женою, С Авдотьюшкой Леховидьевной, На тот широкой двор ко князю Владимеру. Приходит во светлы гридни, И тут им князь стал весел-радошен, Сажал их за убраны столы. Втапоры для Потока Михайла Ивановича Стол пошел, — Повары были догадливы: Носили ества сахарныя И питья медяные, А и тут пили-ели-прохлажалися, Пред князем похвалялися. И не мало время замешкавши, День к вечеру вечеряется, Красное со(л)нцо закатается, Поток Михайла Иванович Спать во подкле(т) убирается, Свели ево во гридню спальную. Все тут князи и бояра разъехалися, Разъехались и пешком разбрелись. А у Потока Михайла Ивановича Со молодой женой Авдотьей Леховидьевной Немного житья было — полтора года: Захворала Авдотьюшка Леховидьевна, С вечера она расхворается, Ко полуночи разболелася, Ко утру и преставилася. Мудрости искала над мужем своим, Над молодом Потоком Михайлою Ивановичем. Рано зазвонили к заутрени, Он пошел, Поток, соборным попам весть подавать, Что умерла ево молода жена. Приказали ему попы соборныя Тотчас на санях привезти Ко тоя церкви соборныя, Поставить тело на паперти. А и тут стали магилу капа‌ть, Выкопали магилу глубокую и великую, Глубиною-шириною по двадцати сажен, Сбиралися тут попы со дьяконами И со всем церковным причетом, Погребали тело Авдотьино, И тут Поток Михайла Иванович С конем и сбруею ратною Опустился в тое ж магилу глубокаю. И заворочали потолоком дубовыем, И засыпали песками желтыми, А над могилаю поставили деревянной крест, Только место [о]ставили веревке одной, Которая была привязана к колоколу соборному. И стоял он, Поток Михайла Иванович, В могиле с добрым конем С полудни до полуночи, И для страху, дабыв огня, Зажигал свечи воску ярова. И как пришла пора полуночная, Собиралися к нему все гады змеиныя, А потом пришел большой змей, Он жжет и палит пламем огне(н)ным, А Поток Михайла Иванович На то-то не ро‌бак был, Вынимал саблю вострую, Убивает змея лютова, Иссекает ему голову, И тою головою змеиною Учал тело Авдотьино мазати. Втапоры она, еретница, из мертвых пробужалася. И он за тое веревку ударил в колокол, И услышал трапезник, Бежит тут к магиле Авдотьеной, Ажно тут веревка из могилы к колоколу торгается. И собираются тут православной народ, Все тому дивуются, А Поток Михайла Иванович В могиле ревет зычным голосом. И разрывали тое могилу наскоро, Опускали лес(т)ницы долгия, Вынимали Потока и с добрым конем, И со ево молодой женой, И объявили князю Валадимеру И тем попам соборныем, Поновили их святой водой, Приказали им жить по-старому. И как Поток живучи состарелся, Состарелся и переставелся, Тогда попы церковныя По прежнему их обещанию Ево Потока, похоронили, А ево молоду жену Авдотью Леховидьевну С ним же живую зарыли во сыру землю. И тут им стала быть память вечная. То старина, то и деянье. Джерело: Древние Российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. — 2-е дополн. изд. — М.: Наука, 1977. — 488 с. — (Лит. памятники). «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым и вторично изданные, с прибавлением 35 песен и сказок, доселе неизвестных, и нот для напева». М., 1818.

#міфи Михайло Потик Во стольном городе во Киеве, У ласкова князя Владимера Было пирование-почестной пир На три братца названыя, Светорусские могучие богатыри: А на первова братца названова — Светорусскова могучева богатыря, На Потока Михайла Ивановича, На другова братца названова, На молода Добрыню Никитича, На третьева братца названова, Что на молода Алешу Поповича. Что взговорит тут Владимер-князь: «Ай ты гой еси, Поток Михайла Иванович! Сослужи мне службу заочную: Съезди ты ко морю синему, На теплыя тихи заводи, Настреляй мне гусей, белых лебедей, Перелетных малых утачак К моему столу княженецкому, До‌ люби я молодца пожалую». Поток Михайла Иванович Не пьет он, молодец, ни пива и вина, Богу помолясь, сам и вон пошел. А скоро-де садился на добра‌ коня, И только ево увидели, Как молодец за ворота выехал: В чистом поле лишь дым столбом. Он будет у моря синева, По ево по щаски великия, Привалила птица к круту берегу, Настрелял он гусей, белых лебедей И перелетных малых утачак. Хочет ехать от моря синева, Посмотрить на тихия заводи, И увидел белую лебедушку: Она через перо была вся золота, А головушка у ней увивана красным золотом И скатным земчугом усажена. Вынимает он, Поток, Из налушна свой тугой лук, Из колчана вынимал калену стрелу, И берет он тугой лук в руку левую, Калену стрелу — в правую, Накладыват на титивочку шелковую, Потянул он тугой лук за‌ ухо, Калену стрелу семи четвертей, Заскрыпели полосы булатныя, И завыли рога у туга лука. А и чуть боло спустить калену стрелу, Провещится ему лебедь белая, Авдотьюшка Леховидьевна: «А и ты, Поток Михайла Иванович! Не стреляй ты мене, лебедь белую, Не‌ в кое время пригожуся тебе!». Выходила она на крутой бережок, Обвернулася душой красной девицой. А и Поток Михайла Иванович Воткнет копье во сыру землю, Привезал он коня за востро копье, Сохватал девицу за белы ручки И целует ее во уста сахарныя. Авдотьюшка Леховидьевна Втапоры больно ево уговаривала: «А ты, Поток Михайла Иванович, Хотя ты на мне и женишься, И кто из нас прежде умрет, Второму за ним живому во гроб идти». Втапоры Поток Михайла Иванович Садился на своего добра коня, Говорил таково слово: «Ай ты гой еси, Авдотья Леховидьевна! Будем в городе Киеве, В соборе ударят к вечерне в колокол, И ты втапоры будь готовая, Приходи к церкви соборныя — Тут примим с тобою обрученье свое». И скоро он поехал к городу Киеву От моря синева. Авдотьюшка Леховидьевна полетела она Белой лебедушкай в Киев-град Ко своей сударыне-матушке, К матушке и к батюшке. Поток Михайла Иванович Нигде не мешкал, не стоял; Авдотьюшка Леховидьевна Перво ево в свой дом ускорить могла, И сидит она под окошечком косящетым, сама усмехается, А Поток Михайла Иванович едет, сам дивуется: «А негде‌ я не мешкал, не стоял, А она перво меня в доме появилася». И приехал он на княженецкой двор, Приворотники доложили стольникам, А стольники князю Владимеру, Что приехал Поток Михайла Иванович, И велел ему князь ко крылечку ехать. Скоро Поток скочил со добра коня, Поставил ко крылечку красному, Походит во гредню светлую, Он молится Спасову образу, Поклонился князю со княгинею И на все четыре стороны: «Здравствуй ты, ласковой сударь Владимер-князь! Куда ты мене послал, то сослужил: Настрелял я гусей, белых лебедей, Перелетных малых утачак. И сам сговорил себе красну девицу, Авдотьюшку Леховидьевну, К вечерне быть в соборе И с ней обрученье принять. Гой еси, ласковой сударь Владимер-князь! Хотел боло сделать пир простой На три брата названыя, А ныне для меня одново Доспей свадбенной пир веселой, Для Потока Михайла Ивановича!». А и тут в соборе к вечерне в колокол ударили, Поток Михайла Иванович к вечерне пошел, С другу сторону — Авдотьюшка Леховидьевна, Скоро втапоры нарежалася и убиралася, Убравши, к вечерне пошла.