Царский путь

#О_правых Ох, мысль, мысль, какое же ты вязкое и неотступное существо! Поселилась она в черепной коробке Верхоглядцева, не мысль даже, а целое думное создание, и точила его изнутри, и гнала по одному и тому же кругу, по той самой правой, разбитой колее. И вглядывался он в туман грядущего, и видел там, за спиной нынешнего царя, пустоту, а на той пустоте — лишь одни неясные тени. Тени тех самых правых, что остались на поле одни, ибо всех прочих так придавило кулаком русского бытия, что не вздохнуть, и не подняться. И чудилось ему в смятенном полусне, будто две чаши весов пред ним: на одной — любовь, мир и тихое процветание, а на другой, перевешивающей, — пущее разорение, война и скорбь великая. И какая же из них упадёт на землю русскую от руки правых? Он силился разобрать, из какого вещества души сотканы эти люди. И видел первое: в сердце их поселилась глухая неприязнь к чужому, к тому, кто лицом смугл, кто говорит иначе, кто приехал трудиться свой век из Ташкента или из Душанбе. И не думалось им вовсе, что у каждого такого человека есть своя сокровенная музыка души и что живут они здесь уж не гостями, а своими, пустив корни в землю, которая стала им родиной. И от мысли этой холодело в груди у Верхоглядцева, ибо он видел, как на невинных людей уже примеряют невидимый, но страшный знак, отделяющий их от прочих - жёлтую звезду Давида. И видел он второе: Из-за одного негодяя клеймить весь народ, из-за капли дёгтя считать всю бочку мёда испорченной. А ведь это самое простое — осудить всех разом, не трудясь душой различить правого от виноватого. Ибо из всех иностранцев живущих на нашей земле, преступления совершают лишь 0.5% а судят всех, без разбору ожесточая сердца. А третье, что он видел, была тоска по прошлому, которого никогда и не было. Мечта о царе и державе, о хрусте французской булки, мечта, вымороченная и выдуманная, не помнящая ни скрипа виселиц, ни народного стона, ни бесправия. И в этой сладкой грёзе не было места простому слову «равенство народов», оно казалось им чужим и непонятным. И сплетались все эти думы в один страшный узел, и проступала в нём, как водяной знак на бумаге, тень чужой беды, той самой, немецкой. Ибо и там тоже всё начиналось с малого, с призывов и слов, а кончилось … И вдруг, посреди этой тоски, блеснул в нём тихий, ясный свет. Не злоба в нём родилась к этим людям, а лишь одна великая печаль и желание помочь, просветить! Вдохнуть в них иной воздух, показать иной простор, где любовь к своему не требует ненависти к другому. И сердце своё держать в чистоте, не пуская в него ядовитый корень национальной вражды. Эх, господа-чиновники, люди государственные! Неужто не видите вы, что противовес нужен правой чаше весов. Дайте же воздуха, дайте простора иной мысли! Ибо только в споре, в многоголосье рождается истина, а в тишине кладбищенской — лишь смерть.

#О_правых Верхоглядцев неуклюже осмотрелся. Сырая прохлада пещеры, куда привел его молчаливый проводник, казалось, проникала до самых костей. Проводник уже ушел, оставив его наедине с тишиной и сгорбленной фигурой в истертой рясе, сидящей в полумраке. Здесь, по слухам, обитал старец великой мудрости, и Верхоглядцев проделал долгий путь, чтобы задать ему один-единственный вопрос, мучивший его душу: «Что делать с правыми?» — Присаживайся, добрый человек, на сей камень, — проскрипел тихий голос. — Ибо более ничего нет у меня, чем мог бы я тебя приветить. Верхоглядцев смущенно опустился на холодный валун. Старец же молвил, не сводя с него выцветших глаз: — Не утруждай уст своих, я знаю, с каким вопросом ты пришел в мою обитель. Вы хотите понять тех людей, которые вам дороги. Верно? — Да... — едва слышно выдохнул Верхоглядцев, пораженный прозорливостью отшельника. Старец надолго замолчал, словно вслушиваясь в отголоски этого тихого «да». Затем он пошевелился, и его голос полился вновь. — Коли так, чадо моё, слушай. Аще хощу уразуметь помышления тех людей, что ныне о крепости племени нашего ярятся, не словеса их и речи пышные слушаю, но к песнопениям их обращаю слух мой. Ибо в гудбе и напеве душа человеческая говорит без обмана, яко на духу. И есть, чадо, в тех новых напевах нечто, что душу мою смущает и отвращает. Ибо кто взирает в летописи и предания отцов наших, тот доподлинно ведает: не гордынею да ратной злобою велик был пращур наш, но смиренномудрием и сердцем милующим, и не токмо к единокровным своим. Посему и даровал ему Господь землю сию великую и обильную, что в смирении своем не превозносился он над инородцем, но мал пред ним казался, в нужде его помогая. И тем обретал доверие его, и не восставал на него никто с последним ожесточением. Ведаю, бывают времена лютые и брани великие, егда и меч нужен для защиты земли нашей. Но якоже ум без милосердия — пагуба для души, тако и ярость ратная без самоумаления — пагуба сугубая. Ибо несть тогда узды внутренней, и некому в сердце твоем крикнуть: «Остановись, человече! Не впадай в грех!» Случается и тако: по грехам нашим оскудевает в людях обычай добрый и благолепие душевное, и тогда иные племена, видя наготу нашу, начинают хулить нас. И сие бывает. Или же держава наша ослабнет, и несть порядка в земле, и тогда добрые люди сами сходятся в дружины, дабы от татей и разбоя уберечься. И тако бывает. Но при всех бедах сих, всяк, кто идёт по стезе отцов, должен паче всего пронести в сердце своем любовь нелицемерную. Любовь ко всякому человеку, сотворенному по образу Божию, а не токмо к тем, чей лик и язык схож с твоим. Ибо не иудея-единоверца, но самарянина инородного Господь наш Иисус Христос во притче ближним нарёк. Так и у всякого русича исстари в дружбе и соседстве добром и татарин бывал, и мордвин, и узбек и чеченец и иной человек, и нет в том греха, но токмо исполнение заповеди Христовой. Посему не о крепости ратной и не о гордыне племенной надобно ныне радеть, но паче всего о Вере Православной. В ней же корень и камень краеугольный — смирение и любовь. А путь к спасению души един — через любовь проходит. А теперь иди, чадо, и помни сие. Аминь.

#О_школе В Государевой школе № 7 шел душеполезный урок. Учительница Марфа Васильевна, женщина полной жизненной субстанции и с организующей энергией в глазах, бодро смотрела на свой класс, на этих будущих людей, которых ей поручили сделать счастливыми. — Ну что, маленькие люди! — весело молвила она. — Займемся осмыслением прошлого! Я вам задавала на дом продумать реформу нашего образовательного вещества, что случилась при следующем царе. А ну-ка, Вовочка, давай сюда, к доске, выкладывай свое задание! Вовочка, мальчик с напряженным лбом и пытливым взглядом, вышел к доске. — Докладывай, Вовочка, какая главная неисправность была в образовании года этак двадцать пятого? Отчего люди мучились? — В 2025 году, Марфа Васильевна, была большая душевная и умственная путаница! — с задором начал Вовочка. — Родители были недовольны, жаловались, а сами не чувствовали, что причина не в учителях, а в самом устройстве мира, который вдруг стал слишком большим и быстрым! — А ну-ка, давай по пунктам, по-нашему, по-деловому! — подбодрила Марфа Васильевна. — Пункт первый! — отчеканил Вовочка. — Главная беда была в том, что в детскую головушку, которая ведь не сундук бездонный, пытались вбить чугунную кашу из знаний! Формулы, даты, параграфы — все это трамбовали так, будто не в себя. Оттого голова у маленького человека пухла, но, увы, не умнела. — Второе! Вместо того, чтобы научать детей главному — как семью строить, как других людей любить, как детей растить в любви и ответственности, — их учили двойному чувству. Говорили одно, а делали другое, отчего в человеке с малых лет появлялся внутренний зазор между словом и делом! — Третье! Образование не видело в ребенке сокровенного человека, а хотело из всех сделать одинаковые изделия, будто на конвейере. Не было индивидуального вектора, а была одна общая штамповка! — Четвертое! Из мальчиков и девочек хотели сделать только оборонные единицы, солдат. Будто вся жизнь человека — это только окоп и подвиг. А ведь человек для счастья рожден, и ему нужно быть и инженером, и лекарем, и учителем, и хлеборобом! — Душа-человек! — всплеснула руками Марфа Васильевна от полноты педагогического чувства. — Садись, пять тебе за ясность мысли! — А теперь, Алиса! К тебе вопрос! Какие же рычаги и механизмы применил следующий царь, чтобы эту неисправность устранить? Алиса, девочка с лицом светлым, как будущее, встала и заговорила с веселой уверенностью: — Во-первых, отменили обязательное делание из всех солдат! В школу пошли живые люди разных профессий — и врачи, и ученые, и офицеры, инженеры, спортсмены и всем своим видом показывали детям, какая разнообразная и интересная бывает жизнь! — Во-вторых, в каждой школе заработал счетно-вычислительный товарищ, Искусственный Интеллект! Он всю бумажную суету на себя взял и стал учителю главным помощником в деле научения! — В-третьих, главной задачей стало бережно растить человека, а не ковать из него изделие! Потому что ребенок, он ведь живой, он не солдат и не деталь! — В-четвертых, прекратилось производство обмана для детей! Перестали говорить одно, а подразумевать другое. Если нет у нас демократии, так и говорили: нет ее, товарищи дети, потому что мы пока строим кое-что получше или по хуже! — В-пятых, образование стало разно векторным! Дети сами сбивались в кружки и группы по интересу, а умная машина для каждого выстраивала его личный путь к знаниям, чтобы всякая наука шла человеку впрок, а не впустую. — В-шестых, мы стали растить ответственного гражданина! Чтобы каждый с малых лет чувствовал себя хозяином своей страны, а не приживалой. — И в-седьмых, — тут Алиса улыбнулась особенно широко, — у нас ведь страна многонациональная! Поэтому в каждом краю стали глубоко изучать свою родную культуру, а заодно и культуру соседей, чтобы была между нами дружба и взаимопонимание! — Умница, Алиса, садись! На следующем уроке разберем, реформы Армии! Урок закончен, дети все свободны. Тут прозвенел звонок, и дети, как весенняя вода, с веселым криком хлынули из класса, каждый — полный своего личного плана и общего встречного движения к счастью!

Товарищи офицеры, давайте разберем по полочкам, что у нас происходит. Военная стратегия - наука точная. И виды боевых действий у нас есть разные: Первое - специальные операции ограниченного масштаба. Второе - полномасштабная фронтальная война. И к каждому виду нужен свой подход, понимаете? Для спецоперации достаточно небольшой контрактной армии - профессионалов, которые быстро выполнят задачу. Зашли, сделали дело, вышли. Тут главное - скорость и точность. А вот полномасштабная континентальная война - это совсем другая песня, товарищи. К ней готовиться надо годами, даже десятилетиями. Нужны лучшие инженеры, которых растить надо с институтской скамьи. Нужна промышленность, которая в военное время перестроится на военные рельсы. Мобилизационный резерв подготовить и вооружить. Разведданные накапливать годами. И самое главное - казус белли должен быть безупречным. После Нюрнбергского процесса атаковать первыми нельзя - сразу теряешь поддержку мирового сообщества. Только когда тебя вынуждают, тогда армия может вступить в бой. Вот и встает вопрос - к какой войне мы готовились на самом деле?

Когда я вглядываюсь в душу великоросса, я вижу в ней отражение света, исходящего из Православия. Подобно тому, как дерево черпает силу из корня, так и русская культура на восемь долей из десяти питается этикой Христовой. Это — не новое знание, но знание древнее, как сама вечность: всякая великая культура, как башня из камня, возводится на основании религии. Где нет веры, там не возникает и величия духа. Погляди на устои этой культуры — они как колонны храма: Отношение к браку — как к таинству, не как к договору. К родителям — с почтением, как к живым истокам своей жизни. К старшим — с уважением, как к путеводным звёздам. К женщине — с благоговением, ибо она хранительница тишины дома. К власти — как к силе, поставленной свыше, но не слепо. К имуществу — не как к идолу, а как к дару, которым следует распоряжаться с рассудком. К ближнему — как к брату, созданному по образу. Закон Божий был первым свитком, на котором писалась истина. И когда появились царства и суды, этот закон, некогда охраняемый обычаем и совестью, стал вплетаться в статьи государственных сводов. И даже сегодня, в холодных залах светских правосудий, звучит отзвук духовных заповедей. Но ничто под луной не вечно. Великая культура великороссов, как цветок, что расцвёл на златом поле, подверглась ветрам разрушения. В 1905–1917 годах, когда золото торга стало мерой бытия, вера в сердцах начала угасать. В 1918–1922 годах на алтарь революции была принесена Церковь, и смех звучал над иконами. В 1938–1953 годах, во тьме сталинских лет, были срублены тысячи пастырей — как будто коса прошлась по полю духовном. В 1958–1964 — началось гонение умом, когда веру стали изживать не плетью, а словом и школой. В 1964–1982 годах на трон возведён был «научный атеизм», чтобы заменить Бога формулами. С тех времён возникла подмена: то, что раньше было добродетелью, стали называть долгом перед партией. Внешне — похоже, по сути — чуждо. Сострадание сменилось холодной «справедливостью», жертва — фанатизмом, братство — идеологической уравниловкой. Но с 1982 года началось пробуждение. Люди стали тосковать по тому, что утратили. Фильмы, книги, воспоминания — всё стало говорить, пусть и шёпотом, о Вере. Крест снова стал проступать сквозь дым экранов и пыль слов. Потом были бурные 2000-е, и то что было запретным плодом, перестало быть таковым, и снова мечта о возрождении культуры, позабылась, уснула в чертогах народный души. И вот вновь, кто-то спрашивает себя? А жив ли великоросс? Жива ли его культура, скажи мне человек?