La Petite Russie

Священник Иосиф Павилонис приветствует президента Французской Республики Шарля де Голля у католического храма Лурдской Божьей Матери. Ленинград, Ковенский переулок, 1966 год.

Католическая церковь Лурдской Божией Матери в Санкт-Петербурге (Ковенский переулок, 7) была построена для французской католической общины города. Идея создания отдельного храма появилась ещё в XIX веке, однако разрешение на его строительство было получено только в 1898 году. В 1903 году по проекту архитектора Леонтия Бенуа началось возведение каменного здания, а позднее проект был переработан Бенуа совместно с Марианом Перетятковичем. При строительстве использовали финский гранит, оставшийся после сооружения Троицкого моста, благодаря чему церковь приобрела свой необычный для Санкт-Петербурга монументальный облик. Освящение костела во имя Французской Божией Матери (Notre Dame de France) произвел 22 ноября 1909 епископ Ян Цепляк в присутствии членов дипкорпуса и представителей власти. В советское время церковь почти не прекращала работу и долгое время оставалась единственным действующим католическим храмом Ленинграда. Во время блокады богослужения были приостановлены, но уже осенью 1945 года возобновились, и с этого времени храм носит имя Лурдской Божией Матери.

Владимир Маяковский, письмо Татьяне Яковлевой в Париж, 1928 год: В поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне красный цвет моих республик тоже должен пламенеть. Я не люблю парижскую любовь: любую самочку шелками разукрасьте, потягиваясь, задремлю, сказав — тубо — собакам озверевшей страсти. Ты одна мне ростом вровень, стань же рядом с бровью брови, дай про этот важный вечер рассказать по-человечьи. Пять часов, и с этих пор стих людей дремучий бор, вымер город заселенный, слышу лишь свисточный спор поездов до Барселоны. В черном небе молний поступь, гром ругней в небесной драме,— не гроза, а это просто ревность двигает горами. Глупых слов не верь сырью, не путайся этой тряски,— я взнуздаю, я смирю чувства отпрысков дворянских. Страсти корь сойдет коростой, но радость неиссыхаемая, буду долго, буду просто разговаривать стихами я. Ревность, жены, слезы... ну их! — вспухнут веки, впору Вию. Я не сам, а я ревную за Советскую Россию. Видел на плечах заплаты, их чахотка лижет вздохом. Что же, мы не виноваты — ста мильонам было плохо. Мы теперь к таким нежны — спортом выпрямишь не многих,— вы и нам в Москве нужны не хватает длинноногих. Не тебе, в снега и в тиф шедшей этими ногами, здесь на ласки выдать их в ужины с нефтяниками. Ты не думай, щурясь просто из-под выпрямленных дуг. Иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук. Не хочешь? Оставайся и зимуй, и это оскорбление на общий счет нанижем. Я все равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоем с Парижем. Татьяна Алексеевна Яковлева (1906, Санкт-Петербург — 1991, Уоррен, штат Коннектикут) — Французская и американская художница и модельер русского происхождения. В 1928–1929 годах была возлюбленной Владимира Маяковского и адресатом двух его любовных стихотворений.

Лидия Делекторская в мастерской Анри Матисса, 1930-ые

Особое место в творчестве Константина Сомова (1869, Санкт-Петербург — 1939, Париж) занимают акварели с изображением влюблённых, такие как эта работа 1933 года. В отличие от его стилизованных сцен XVIII века, наполненных театральностью и лёгким декадансом, эти произведения завораживают своей простотой и искренностью.

Рада сообщить, что у прихода храма Архангела Михаила в Каннах теперь есть собственный сайт и страница в инстаграме, где можно узнать расписание богослужений и последние новости прихода.

И раз уж мы в предыдущем посте коснулись темы Сергея Есенина в Париже, даём слово бельгийскому писателю и переводчику с французского Францу Элленсу: «В 1922 году, во время пребывания Есенина в Париже, я познакомился с этим странным молодым человеком, угадать в котором поэта можно было лишь после длительного наблюдения. Я видел его каждый день то в небольшом особняке Айседоры на улице Помп, то в отеле «Крийон», где супружеская чета спасалась от сложностей домашнего быта. Если в «Крийоне» Есенин производил впечатление человека светского, нисколько не выпадающего из той среды, которая казалась столь мало для него подходящей, то в будничной обстановке маленького особняка он представал передо мной в своем более естественном облике, и, во всяком случае, на мой взгляд, выглядел человеком более интересным и более располагающим к себе. Я имел также возможность с некоторым смущением наблюдать этот союз молодого русского поэта и уже клонившейся к закату танцовщицы, показавшийся мне сначала, как я уже говорил, почти чудовищным. Я думаю, что ни одна женщина на свете не понимала свою роль вдохновительницы более по-матерински, чем Айседора. Она увезла Есенина в Европу, она, дав ему возможность покинуть Россию, предложила ему жениться на ней. Это был поистине самоотверженный поступок, ибо он был чреват для нее жертвой и болью». Фотография: Сергей Есенин в доме Айседоры Дункан. Париж, rue de la Pompe, 103, сентябрь 1922 г.

Когда я изучала программу костюмированного бала « Bal Olympique » которую публиковала выше, наткнулась на знакомую фамилию писателя Анатолия Мариенгофа: они вместе с Александром Кусиковым читали стихи в тот вечер. Решила проверить, есть ли в его произведениях упоминания этой поездки в Париж и нашла следующий отрывок: Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья» : В 1924 году я был в Париже. Как-то целый день пробродил с Кусиковым по Версальскому парку и Трианону. Устали чудесной усталостью. Ужинали в полумиле от Версаля в маленьком ресторанчике. За разговором я сказал Кусикову: — Знаешь, Сандро, однажды очень я рассердился, прочитав у какого-то француза в романе, что «два парижских вивера и две кокотки за одну ночь расходуют больше остроумия и грации, чем англичане, французы, русские, американцы за целый год». А теперь… И, не договорив, выпил большой стакан холодного белого вина за Версаль, за французов, за романский гений. Кусиков улыбнулся: — А я тебе, Анатолий, кажется, еще не рассказывал, как мы сюда в прошлом году с Есениным съездили… неделю я его уламывал… уломал… двинулись… добрались до этого самого ресторанчика… тут Есенин заявил, что проголодался… сели завтракать, Есенин стал пить, злиться, злиться и пить… до ночи… а ночью уехали обратно в Париж, не взглянув на Версаль; наутро, трезвым, он радовался своей хитрости и увертке… так проехал Сергей по всей Европе и Америке, будто слепой, ничего не желая знать и видеть.

Программа костюмированного бала « Bal Olympique » организованного Союзом русских художников в Париже. Мероприятие состоялось 11 июля 1924 года в театре «Олимпия» в рамках культурной программы VIII Олимпийских игр. (На третьем развороте — иллюстрация Пабло Пикассо)

В Музее Фаберже в Санкт-Петербурге сейчас проходит выставка «Любовь земная и любовь небесная», посвящённая творчеству Константина и Владимира Маковских. Представляю вашему вниманию три французские работы Владимира Маковского, представленные на выставке: два морских этюда и картину с народными гуляниями в день взятия Бастилии. Художник посетил Францию в 1909 году, работал преимущественно в Нормандии.

С гостиницей Карлтон, о которой я писала ранее в контексте Михаила Романова, связана ещё одна любопытная история — на этот раз из мира тенниса. Считается, что именно на Лазурном Берегу появилось знаменитое красное грунтовое покрытие. В конце XIX века английские теннисисты, зимовавшие в Каннах, столкнулись с тем, что травяные корты плохо переносили средиземноморский климат. Тогда для защиты поверхности начали использовать красную пыль из дроблёной терракоты, которую привозили из соседнего Валлориса — города, издавна известного своими гончарными мастерскими и керамикой. Со временем эта практика привела к появлению грунтовых кортов того типа, который сегодня ассоциируется с турниром «Ролан Гаррос». Хотя историки до сих пор спорят о деталях и авторстве изобретения, именно Канны вошли в историю как место рождения красного грунта. Позднее теннисные корты Карлтона стали одними из самых известных на Французской Ривьере и принимали крупнейшие международные турниры первой половины XX века. На фотографиях — игры в 1920 году: исторически рядом с отелем существовал Carlton Lawn Tennis Club, именно там проходили знаменитые зимние турниры Ривьеры. Клуб имел шесть грунтовых кортов и был непосредственно связан с отелем. Однако в начале 1970-х владельцы теннисного клуба продали участок площадью около 4000 м² под жилую застройку. Исторические корты были ликвидированы, и сегодня на территории отеля теннисных кортов не существует.

Такой хороший репортаж BFM Côte d'Azur о Свято-Николаевском соборе в Ницце: https://www.bfmtv.com/cote-d-azur/replay-emissions/les-longs-formats-des-locales-nice-cote-d-azur/video-dans-les-pas-d-ariane-la-cathedrale-orthodoxe-saint-nicolas_VN-202607010610.html Понравилось, с какими неподдельными эмоциями и искренним интересом ведущая программы Ариане Лимозан расспрашивает архитектора Люка Свечина об истории собора и архитектурных деталях, отца Андрея, настоятеля собора, — о значении и важности церковных реликвий; регента Елизавету — об акустике; а звонаря Андрея Панина — о колоколах.

Понравился подкаст «Почему мы тоскуем по стилю модерн? Федор Шехтель в Музее архитектуры», посвященный главному архитектурному стилю той самой эпохи, о которой я чаще всего пишу в этом канале.

Настроение: après-midi ☁️ Константин Сомов, «Спящая девушка», 1909

Иван Рауль — француз, работавший в 1860-1880-х годах в южных регионах Российской империи, был одной из самых ярких фигур русской фотографии того времени. Его снимки кавказских, крымских, волжских типов (этнографических портретов) и древностей были собраны в альбомы для воспитания царевичей в правлении императора Александра III, и до сих пор хранятся в Государственной Публичной библиотеке и Эрмитаже в Санкт-Петербурге. Вашему вниманию представляю изображения из альбома 1878 года.

Непонятно, почему в своем блоге я до сих пор обходила вниманием творчество художника Эрте, даже в столетнюю годовщину выставки Ар Деко в Париже — ведь он был одним из самых ярких представителей этого стиля. Итак, Эрте (фр. Erté), настоящее имя которого Роман Тыртов (1892 - 1990) , родился в Санкт-Петербурге, а всемирную славу обрел во Франции, став настоящим символом парижской эпохи ар-деко. В его судьбe переплелись русские корни и французская художественная традиция, а его работы стали воплощением элегантности, театральности и безупречного вкуса. Именно во Франции талант Эрте раскрылся в полной мере: он создавал обложки для журнала Harper's Bazaar, костюмы для театра и кино, сценографию и предметы декоративного искусства. При этом сам художник никогда не забывал о своем происхождении, а утонченность его образов нередко связывают с наследием русской культуры и императорского Петербурга.

Недавно выдалась возможность поработать с архивами храма Михаила Архангела в Каннах — и там обнаружилось немало интересного. Вот, например, письмо Ивана Бунина, написанное в Париже в 1948 году. После перенесённой болезни он ищет жильё на юге Франции, чтобы поправить здоровье. Письмо заканчивается такими примечаниями: «P.S. Очень близко жить возле церкви не могу — боюсь видеть, как таскают покойников. P.P.S. Пансионов тоже боюсь — и дорого, и холодно, и скверно и скудно кормят». Удалось ли Бунину таким образом найти жильё на Лазурном Берегу, пока остаётся открытым вопросом.

Открытка начала ХХ века с изображением храма Архангела Михаила и подписью « Affectueuses caresses, Ninette » ( — что можно приблизительно перевести как «Нежно обнимаю, Нинетт») Отправляю ее из Канн всем читателям La Petite Russie сегодняшним днем )

Как-то так получилось, что всю неделю на повторе у меня крутится песня Шарля Азнавура « Les Deux Guitars ». В ней замечательным, щемящим образом объединяются сразу несколько настроений и культур. Особенно куплет ближе к концу, когда тоска достигает предела, а припев после, наоборот, набирает силу: « Que vivons nous ? Pourquoi vivons nous ? Quelle est la raison d'être ? Tu es vivant aujourd'hui, tu seras mort demain Et encore plus après demain — Что есть наша жизнь? Для чего мы живём? В чём причина и смысл? Сегодня ты ещё жив, Завтра тебя уже не станет, А послезавтра — и подавно. Эх раз да еще раз... » Песня Азнавура была написана в 1960-м году, за основу был взят цыганский романс 1857 года: тогда поэт Аполлон Григорьев написал стихи, начинающиеся словами: Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли… а благодаря музыке авторства руководителя московского цыганского хора Ивана Васильева романс стал невероятно популярным. Именно из этой традиции впоследствии пришёл знаменитый припев: Эх, раз, ещё раз, Ещё много-много раз… ( — здесь можно послушать романс в исполнении Валентины Пономаревой) В СССР во второй половине ХХ века вариация романса обрела популярность благодаря Владимиру Высоцкому, который написал и впервые начал исполнять «Мою цыганскую» («В сон мне — жёлтые огни…») зимой 1967–1968 годов.

На русском православном кладбище в Ментоне есть мемориальная доска, привлекающая внимание поэтичностью строк: «Памяти Элизы Чоглоковой Неаполь 1857 — Ментон 1935 Душа самых красивых белых ночей Санкт-Петербурга Николя Пум, Сиам 1883 – Корнуэлл, Англия 1947 – друзья ».  Элиза Чоглокова — в замужестве Елизавета Ивановна Храповицкая, (1857–1935), супруга создателя знаменитой усадьбы Муромцево Владимира Храповицкого. Николай Пум (1883–1947) — уроженец Сиама, преиехавший в Россию вместе с принцем Чакрабоном Бхуванатом. Оба получили образование в Санкт-Петербурге, однако, в отличие от принца, вернувшегося на родину, Най Пум решил остаться в России. Он принял православие и российское подданство, а его крёстным отцом стал император Николай II — это было знаком особого расположения к молодому сиамцу, который с детства воспитывался в России вместе с принцем Чакрабоном и был близок ко двору. После революции Елизавета Храповицкая и Най Пум оказались в эмиграции и поселились на юге Франции. Историки до сих пор спорят, связывала ли их любовь или глубокая дружба, но известно, что в последние годы жизни они были неразлучны и вместе переживали тяжёлые времена. Елизавета Ивановна умерла в Ментоне в 1935 году. Най Пум организовал её похороны на кладбище Трабюк, однако впоследствии её останки были перенесены в общий оссуарий. Сам Николай Пум пережил её на двенадцать лет и умер в 1947 году в Корнуолле; точное место его захоронения неизвестно. Мемориал Елизавете и Николаю в Ментоне посвятили их близкие друзья, таким образом увековечив память дружбы и любви.