Лавка древностей

Поговорим сегодня о том, как чёрные захватили Гарлем, и разберёмся, кто такая Мэри свиная ножка. https://teletype.in/@pickwickc/yae2YLCw92_ #история

Продолжаю публиковать письма Ариадны о детстве с Мариной Цветаевой. …Рисовать я начала, как все начинают: сильно нажимая на карандаш, кружила им по бумаге; получались смерчи. Но вот однажды вышел у меня, как у всех выходит, первый, как Адам, человечек: руки, ноги, туловище — палочки, голова — кочном. Замирая от восторга и усердия, я снабдила кочан глазами, потом ноздрями, потом ртом, уходящим за пределы головы, и наконец зубами. Добавила пальцы и пуговицы и, не помня себя, завопила: «Марина! Марина! Скорее идите сюда!» Марина вбежала встревоженная из своей, соседней с детской, комнаты. «Что случилось?» — «Смотрите! Смотрите! Я человека нарисовала!» И — замерла за своим столиком в ожидании похвалы. Марина склонилась над рисунком. «Где человек? Это человек?» — «Да». — «Ну нет, Алечка! Таких людей не бывает. Пока что это — урод. Смотри: сколько у него пальцев на руке? А у тебя? Вот видишь — а ножки как спички? — посмотри на свои. А зубы?» — Как не стыдно! Так забор рисуют. И голова не бывает больше самого человека. А это что за кружочки? — Пуговицы, — прошептала я, мрачнея. — Пуговицы — шире живота? Пуговицы — сами по себе, без одежды? Нет, Алечка, плохо. Тебе надо еще много рисовать и долго стараться. До тех пор, пока не получится! Какой же это был удар по самолюбию и самонадеянности, начавшим было расцветать. Вместо дополненной и украшенной авторским воображением настоящей фигуры я воочию увидела беспощадно развенчанную Мариной убогую, кособокую кривульку… С глубоким, как само разочарование, вздохом снова взялась я за карандаш — за преодоление неподдающегося. Марина не терпела ничего облегченного. Так, когда знакомые дарили мне альбомы для раскрашивания, она убирала их: «Сама нарисуй, тогда и раскрашивай; кто разрисовывает, или срисовывает, или списывает — чужое, тот обирает самого себя и никогда ничему не научится!» #литература

С Зорой Нил Хёрстон я познакомилась прошлой осенью на курсе по женской литературе. Тогда нам дали прочитать её рассказ «Пот» и несколько эссе (если будет запрос, то сделаю и по нему небольшой разбор). Мне казалось, что передо мной просто ещё одна история жизни чернокожей женщины начала XX века с огромным количеством библейских аллюзий, свойственных южным, и не только, авторам. Но потом мне попалась книга Опи о том, как гастрономия работает в творчестве Хёрстон, и именно тогда меня по-настоящему зацепило то, что она делала. После этого я купила «Барракуна», затем роман «Их глаза видели Бога», позже на каком-то складе выцепила «Мулы и люди», на этом я останавливаться не планирую. «Мулы и люди» — это одновременно этнографическое исследование, автобиографическое повествование и сборник фольклора. Хёрстон пытается задокументировать афроамериканское культурное наследие: народные сказки, легенды, байки, суеверия и обычаи. Она путешествует по Флориде, записывает рассказы местных жителей, участвует в так называемых lying sessions — своеобразных вечерах устного повествования, где люди соревнуются в умении врать, рассказывают истории и делятся местным фольклором. Основная часть книги связана с Итонвиллом, одним из первых городов в США, основанных и управляемых афроамериканцами, где выросла сама Хёрстон. Позже она отправляется в округ Полк, чтобы собрать ещё больше материала. И здесь её исследовательская работа сталкивается с рядом трудностей. Сначала наличие авто и слишком красивого платья вызывало отторжение и недоверие, с этим вопрос был решен. Но в какой-то момент напряжение внутри местного сообщества становится настолько невыносимым, что писательнице приходится буквально хватать вещи и давать деру. Одна из женщин воспринимает её как соперницу и начинает открыто угрожать ей, завязывается поножовщина на празднике. У этого явления даже есть сленговое обозначение — «украсть» в значении «ударить ножом исподтишка». Однако самая удивительная часть книги начинается позже, когда исследовательница отправляется в Новый Орлеан изучать худу — систему народной магии и религиозных практик афроамериканского Юга, такое своеобразное знахарство. Чтобы получить доступ к знаниям местных практиков, Хёрстон не ограничивается ролью наблюдателя. Она проходит через многочисленные обряды посвящения, участвует в ритуалах и становится полноценной участницей происходящего. Здесь сразу пропишу, что вуду — это по своей сути религия, а худу — это практика. Ведают всеми делами там мамбо (ведьма по-нашему) и хунган (колдун). Перед читателем открывается мир заговоров, амулетов, свечной магии, приворотов, ритуалов и обрядов. Многие практики кажутся удивительно знакомыми: люди приходят к колдунам с очень привычными и нашему человеку желаниями: заработать денег, вернуть любимого человека, избавиться от соперницы или свекрови, наладить семейную жизнь или отомстить обидчику. Но вот сами обряды все-таки чуточку жути наводят. На десерт там есть даже небольшой набор «бытового» колдуна с разными ядами, заговорами и пояснениями. Такие вот южные дела. #литература #обзор

Антон Павлович как-то обзавелся экзотическими животными. Жизнь с ними была весёлой: то за палец цапнут, то варенье уронят, то из дома сбегут, то с цилиндром всякие непотребства совершат. Но обо всём по порядку. https://teletype.in/@pickwickc/nmyD2JYCutb #литература #обзор

Так уж вышло, что последние два года я занимаюсь литературой американского Юга, а чтобы постичь некоторые вещи, надо хорошо знать историю и культуру. Диссертация у меня по гастрономическому дискурсу, а половина всей работы посвящена как раз-таки Югу США. Решила начать с истоков и рассказать, откуда вообще это блюдо пошло. Как-нибудь потом поговорим ещё о том, как части свиньи свидетельствовали о социальном и финансовом положении, а также как мясо на решётках помогало построить целый бизнес в самых нетривиальных местах. Ну, а пока начнём с базы, что зародилась индейцами на Севере. https://teletype.in/@pickwickc/T1X2mQ7g4Vd

Настоящее название картины В. Васнецова Каждый из нас в пятом классе видел эту картину и даже писал по ней сочинение. Мы были свято уверены, что это Алёнушка грустит о своём Иванушке, который не послушался и превратился в козлёночка. Нам объясняли, что художник Виктор Васнецов проиллюстрировал народную сказку, и мы искали в бездонных глазах девочки на камне всё ту же привычную печаль. На берегу тёмного лесного пруда сидит простоволосая, босая крестьянская девушка в ветхом сарафане. Она обхватила колени руками и неподвижно смотрит в воду с выражением глубокой тоски. Позади неё — осенний лес в траурных, увядающих тонах; на воде жёлтые листья, в небе ласточки, которые в народной символике часто ассоциируются с вестницами горя. Всё это создаёт ощущение безысходности, и кажется, что сама природа вместе с девочкой оплакивает её долю. Однако замысел картины возник у Васнецова далеко не в результате прочтения сказки. Летом 1880 года, когда он жил в селе Ахтырка, неподалёку от знаменитого имения мецената Саввы Мамонтова в Абрамцеве, где нередко собирался художественный кружок, Васнецов создал здесь около 20 этюдов и эскизов маслом, 4 рисунка и множество набросков. Среди них есть знаменитые пейзажи, тот же «Пруд в Ахтырке»; здесь же художник вдохновлялся людьми, уж больно хорошо они отражают русскую грусть. А теперь самое неожиданное: изначально никакой просто Алёнушки и не было. Вместо неё на камне сидела «Алёнушка (Дурочка)». Почему так? А потому что язык — штука живая, и некоторые слова со временем меняют своё значение. Деревенские сироты, «убогие», люди «не от мира сего» — вот кого называли «дурочками». Чаще всего так говорили о юродивых — блаженных, которые своим странным поведением и отрешённостью от мирской суеты привлекали к себе внимание и даже почитались на Руси как люди, обладающие «божественным умом», недоступным обычным смертным. Васнецов подчеркнул это в образе героини: в её распущенных волосах (незамужняя девушка никогда не выходила из дома простоволосой), в её взгляде, полном неземной печали. Это не столько плачущая сиротка, сколько юродивая, прозревающая неземное. Некоторые критики видели в ней обезумевшую Офелию, опять же из-за распущенных волос, а также берега водоёма и цветов на платье. «…Аленушка — как будто она давно жила в моей голове, но реально я увидел её в Ахтырке, когда встретил одну простоволосую девушку, поразившую моё воображение. Столько тоски, одиночества и чисто русской печали было в её глазах... Каким-то особым русским духом веяло от неё», — вспоминал Васнецов о прототипе главной героини. В 1881 году картину представили на выставке передвижников, коллеги приняли её неоднозначно. Представленная на Всемирной выставке в Париже в 1900 году, она не вызвала интереса у публики. Васнецов сказал о своём участии: «блистательно провалился». Некоторые нарекли образ «шарадой» — неясным высказыванием живописца. Стасов впоследствии назвал героиню «плаксивой, уродливой и сентиментальной фигурой, вовсе несвойственной таланту Васнецова». Сейчас же об этой картине знают все, но не каждый разглядит в ней странную, блаженную героиню с чисто русской печалью. #искусство

Что объединило По и Диккенса Вы наверняка помните Ворона из поэмы Эдгара Аллана По, который слетел на бюст Паллады и твердил «Nevermore». Но знали ли вы, что у этого персонажа был реальный прототип — нахальный, болтливый и очень любивший кусать детей за лодыжки? Примерно в 1839 году в Лондоне, в доме у моего горячо любимого Чарльза Диккенса завелась зверушка — чёрная ворона по кличке Грип. Девушка она была серьёзная и хозяйственная, поэтому расхаживала по дому с важным видом, словно жила здесь всегда. Грип — имя совсем не женское, но викторианцы ее дамой тоже не считали, поэтому обращались к ней, как к мальчику. Любимым развлечением вороны было воровать и закапывать в саду всё, что плохо лежит: монеты, сыр, картошку, кисть и даже молоток. Была у неё забавная игра — кусать гостей и детей за лодыжки. А ещё она постоянно терроризировала собаку. Диккенса это веселило. Мы наверняка совсем не сможем проверить эту информацию. Но, судя по рассказам современников и самого Диккенса, Грип была говорящей — и ещё той болтуньей. Её репертуар включал коронное «Halloa old girl!», а также «Polly, put the kettle on», «Never say die» и залихватское «Bow wow wow». Но счастье было недолгим, в 1840 году Грип умудрилась съесть фунт или два белой свинцовой краски, оставленной малярами. Она чудом выжила, но в марте 1841 года вновь захворала. Ветеринар прописал касторку, после этого ворона ненадолго ожила (и даже успела укусить конюха), но вскоре умерла. Диккенс описал эту сцену в письме художнику Даниэлю Маклизу:

«Когда часы пробили двенадцать, он слегка встревожился, но вскоре оправился, прошелся два-три раза по каретному сараю, остановился, чтобы полаять, пошатнулся, воскликнул „Эй, старушка!“ (его любимое выражение) и умер. Он вел себя с достойной стойкостью, хладнокровием и самообладанием, которыми нельзя не восхищаться... Дети, кажется, даже рады. Он кусал их за лодыжки.»

 Расставаться с пернатым другом Диккенс не хотел, поэтому таксидермист сделал из Грипа чучело, которое простояло в кабинете Диккенса до последних его дней. В том же 1841 году вышел роман «Барнеби Радж». В предисловии Диккенс честно признался, что ворон списан с реального прототипа. А в письме другу он раскрыл замысел романа и роль вороны в нём:

«Барнеби — идиот, и моя идея — чтобы он всегда был в компании домашнего ворона, который неизмеримо умнее его самого».

Вот так Грип была увековечена в романе своего хозяина, причём затмевала своим умом и харизмой главного героя. В 1842 году По и Диккенс встретились. Американский писатель был в восторге от говорящей вороны и того, как она была описана в романе. Его это поразило настолько, что, возможно, образ этой симпатяги повлиял и на персонажа из поэмы, но это всего лишь догадки большого числа литературоведов. Сегодня чучело той самой Грип хранится в библиотеке Филадельфии (Free Library of Philadelphia), и при желании к ней всегда можно заглянуть в гости. #литература #история

Концлагерь Андерсонвиль – одна из страниц истории, которые американцы предпочитают лишний раз не вспоминать. Некоторые эксперты мрачно называют это место «Американский Освенцим», что я считаю в корне неверным. По одной простой причине – оно было основано на 70 лет раньше, чем печально известные немецкие лагеря смерти. Но обо всём по порядку. https://telegra.ph/Andersonvil---amerikanskij-lager-smerti-06-07

Держите классный пост от «Темного архива» о событиях, которые происходили на Юге США во времена Гражданской войны. Хочется всё-таки прописать, что первым событием, приведшим впоследствии к войне, был Миссурийский компромисс 1820 года, когда Миссури приняли как рабовладельческий штат, а Мэн — как свободный, чтобы сохранить баланс между рабовладельческими и свободными штатами. Спойлер: иметь рабов хотелось всем. Затем в 1828 году был принят «тариф мерзостей»: Север назначил высокие пошлины на товары, не производимые на Юге — шерсть и металл. Южанам это очень не понравилось, а Южная Каролина вообще заявила: если вы так будете себя вести, то мы выйдем из состава штатов и объявим о нуллификации. Большим триггером также стал Закон о беглых рабах 1850 года. По нему все граждане Соединенных Штатов были обязаны возвращать беглых рабов их владельцам. Из-за этого множество беглых людей могли быть легко убиты или покалечены. О том, какая реакция на это была у аболиционистов, я вообще молчу. Черные больше не могли стать свободными, просто перебравшись в другие штаты. Они пытались, рискуя всем, перебраться в Канаду. Создание лагерей было обычным делом как для южан, так и для северян; условия и там, и там были, мягко говоря, ужасными, но о том, что произошло в Андерсонвилле, говорить страшно (читайте ниже в статье). А еще воспользуюсь случаем и расскажу, что во втором сборнике кошки «Нельзя облажаться, но облажались» есть мой маленький авторский лист, посвященный Улису С. Гранту, который профукал все результаты Гражданской войны.

Всю неделю я только и занималась тем, что работала, да дописывала свою магистерскую диссертацию, поэтому вырваться на книжный фестиваль на Красной площади я смогла только сегодня. Затарилась парочкой милых штуковин и прикупила книжечки. Такие фестивали хороши тем, что ты сможешь подписать книгу у интересного тебе автора, послушать классные лекции по литературе и жизни писателей, пообщаться с авторами, переводчиками, издателями и классными людьми из огромного ряда журналов. А чтобы вам тоже не было скучно, расскажу интересный случай, который выцепила на одной из лекций сегодня. Кто сильно обидел Набокова Зинаида Алексеевна Шаховская — русская писательница, журналист, эмигрировавшая в 1919 году и осевшая в Бельгии, а затем во Франции, — была одной из немногих людей, которых Владимир Набоков по-настоящему ценил в годы своей европейской эмиграции. Они познакомились в 1932 году на вечере чтения и так сдружились. Но всё резко изменилось, когда Шаховская опубликовала эссе под названием «Набоков, или Рана изгнания». Набоков после него упорно делал вид, что они друг с другом не знакомы. Что же там было такого обидного? Рассуждала о его творчестве, о его будущем, о жене, о любви к России, которую он пытается скрыть, залезла внутрь самого писателя, что его совсем не могло порадовать. Позднее по мотивам писем и того эссе она вспоминает:

Совершенно случайно, как бы предчувствуя, что и в будущем В. все больше будет входить в мир небытия, я, которая никогда не оставляла себе копии моих писем к нему, переписала пассаж одного из них от 1934 года, в котором я, сознаюсь, очень косолапо, выразила ему тогда мои соображения и даже опасения, напоминая, что от искусства может идти и искусственность, что ему не равнозначно, и что не следует писателю украшать свое творчество только внешним. Искусство не может осилить темы и тезы смерти. Время распыляет все, что не соответствует вечности, т. е. Богу. "Если нет стержня и основы, то и украшать будет нечего, потому что украшенья вокруг пустоты держаться не будут", и прибавила, что "это только ловкость рук".

Для него критика его творчества от близкого человека, ещё и публичная, была равноценна измене, при этом сам Набоков был остёр на язык, когда чехвостил творчество других писателей. Шаховская же отчаянно пыталась восстановить дружбу и знала, что Набоков умеет быть добрым и отзывчивым человеком. Но сделать этого так и не получилось. Уже в книге «В поисках Набокова», она пишет:

Я всякое могла ожидать, но это - это не было похоже на В. Скажи он мне: "Ну, милая моя, и глупости же ты обо мне написала", или "а статья твоя идиотская", я сочла бы это даже нормальным при существующих в прошлом наших отношениях, но такая удивительная выходка человека, которого я помнила воспитанным, показывала в нем что-то для меня новое - и неприемлемое. <...> В тот день я потеряла друга, но писателя Набокова я не потеряла, и не было ничего им написанного, что меня бы не интересовало. И к тому же как-то шли ко мне самотеком воспоминания людей, знавших его в пору его ранней петербургской молодости, а затем в молодости берлинской, а затем и позднее до дней его международной славы и после нее.

#литература

Откуда у кошки девять жизней Джим Пресли сплюнул в озеро и начал: — Раньше и мартышки умные бывали: Они табак жевали да известью плевали. Откуда у кошки девять жизней? Жил на свете человек, и была у него жена, пятеро детей, собака и кошка. Настали голодные времена по всей земле. Тяжёлые времена. Еле-еле душа в теле держалась. Сперва была засуха, солнце посевы выжгло, а потом река всё затопила. У людей рёбра пересчитать можно было. Белые ещё больше побледнели и стали, как снятое молоко, а у черных были белые рты (считается, что от сильного голода у человека белеет кожа вокруг рта). Как-то раз лежал тот человек в постели, с подушкой советовался — то есть с женой говорил. — Завтра, — говорит, — возьмём удочку и пойдём на озеро. Посмотрим, может, поймаем что, а иначе нам всем конец. Рыбы нынче немного, да и та учёная стала, так просто не даётся, но ничего, попытаем счастья. Назавтра раненько пришли они все на озеро. Муж сам рыбачил, жене и детям удочку не доверил. Если он рыбы Не наловит — всей семье пропадать. Рыбачил он весь день и поймал семь рыбешек, не форелей, не сомов, а так, мелюзгу: окуньков да лещей. Говорит своим: — Я нам всем по рыбе поймал, но погодите, я ещё для собаки и для кошки поймаю. Ловил до заката, поймал и для них. Пошли все домой. Жена рыбу пожарила и говорит: — Теперь бы ещё воды набрать на запивку. Пойдём, муженёк, к ручью, поможешь мне. Я от голода ослабела, одна ведро не донесу. Муж взял с полки ведро и, уходя, сказал детям: — Приглядывайте за кошкой, чтобы она нашу рыбу не украла. Дети сказали: — Да, сэр. А сами заигрались, про кошку забыли. Тогда она вскочила на стол и всё сожрала, только одну рыбешку оставила — иначе живот треснет. Муж с женой пришли, взглянули и заплакали. Одной-то рыбешкой семерых не накормишь. Придётся им с голоду умереть. А муж видит, что кошка по горло наелась, ещё чуть-чуть — и лопнет. Говорит: — Пусть кошку её брюхо за жадность накажет. И скормил ей насильно последнюю рыбку. И все они умерли: и муж с женой, и дети, и собака с кошкой. Кошка первая окочурилась, первая и на Небо попала. Бог стал душу мужа на весах взвешивать, а кошка подошла и смотрит на бывшего хозяина. И тот на неё смотрит. Бог заметил и спрашивает: — Человек, что это значит? — У этой кошки, Господи, в брюхе девять жизней. И всё ему рассказал. Нахмурился Бог, посмотрел на кошку. Сто лет смотрел, но всем это как минута показалось. Наконец говорит — А ну-ка, Гавриил, Пётр, Рэйфилд, Иоанн и Михаил, поймайте её и выкиньте вон. Выкинули, и целых девять дней она с Небес падала. С тех пор кошку на Небо не пускают, но девять жизней при ней остались. Теперь, если хочешь кошку убить, убей её девять раз. — На булавку наступил, а она сломалась. Всю вам сказку рассказал, больше не осталось! — Может, оно и так, Пресли, — сказал Джим Аллен, — но если кошка мою рыбу захочет украсть, я из неё все девять жизней выбью. — Ну уж нет, кошку я убивать не стану, — заявил Джо Уиллард. — Это к беде. — И я, — подхватил Мешок. — Все знают: кто кошку убьёт, девять лет мучиться будет. Я застрелил человека в Западной Флориде, насмерть убил за то, что он меня в карты обжулил. И смылся, и ничего мне не было до поры до времени. Подался я на фосфатные рудники под Малберри и там встретил женщину, а у неё был большущий кот, чёрный с белой звездой на груди. И была у него привычка по ночам на кровать запрыгивать. Я как-то раз проснулся, а он у меня на груди сидит, нос к носу, дыхание из меня высасывает. Разозлился я, схватил его за хвост и вышиб ему мозги об кроватную спинку. Женщина всё плакала, убивалась по коту: «У тебя, — говорит, — теперь несчастья будут». И точно, двух недель не прошло, как является шериф Джон Браун, берёт меня за плечо и говорит: «Пошли». Отсидел я за шулера пять лет в Рэйфордской тюрьме. Кота убить — к несчастью. #культура

Как развлекаются черные Знаете, у нас на лавочках бабушки обсуждают соседей, придумывают невероятные истории про прохожих и с удовольствием перемывают друг другу косточки. На юге США существовала похожая традиция — lying sessions, своеобразные посиделки с байками и шутками только черного, обычного мужского, населения. Именно этим явлением заинтересовалась Зора Нил Хёрстон во время своих поездок по Флориде. Она записывала местный фольклор и любезно оформила его в книгу о «Мулах и о людях». Во время таких lying sessions обсуждали буквально всё на свете: происхождение мира и человека, причины житейских бед, а ещё объясняли, почему животные выглядит именно так. Например, есть симпатичные истории о том, почему у опоссума голый хвост, а у дятла красная голова и т. д. Среди этих баек нашлась и весьма забористая сказка о том, как кошка обзавелась своими знаменитыми девятью жизнями. Предлагаю познакомиться с ней вместе — и, возможно, немного похихикать. Если будет желание, то прикреплю ещё пару историй, не зря же парни врали, сидели, старались, мозги напрягали)

О том, как Пьеро менялся в Европе, мы уже поговорили, а вот как он менялся в России — только предстоит сделать. На самом деле русские символисты и декаденты подвергли образ радикальной трансформации, связав его с эстетикой саморефлексии, тоски по недостижимому и кризисом художественной личности. Наиболее яркое поэтическое воплощение Пьеро в эпоху буйного Серебряного века принадлежит Владимиру Николаевичу Маккавейскому. В его стихотворении «Пьеро одинаковые» (1915) традиционная маска грустного влюблённого превращается в едкую метафору безликой массы поэтов-эпигонов:

Мы вышли из одной коробки, – У нас одни привычки: Земля луну замкнула в скобки, А мы замкнем в кавычки. Таких, как мы, на свете сотни, <...> Линяя на чужой обложке, Мы лучшего не ищем; Мы – как серебряные ложки, Заложенные нищим.

 Ловко он показал штампованность нынешних поэтов, что пишут вроде много кто, а дар к этому, увы, не прилагается. При этом Маккавейский, разрабатывавший технику сложных метафор в духе Стефана Малларме, использует Пьеро для рефлексии о бессилии поэзии перед лицом «неокруглённой сути» бытия. В 1919 году в альманахе «Гермес» Маккавейский опубликовал псевдотрагедию «Пьеро-убийца» — этакий декадентский французский театр в духе «серебряных ложек». Здесь традиционно безобидный, страдающий Пьеро становится убийцей. Оно и неудивительно: время такое, когда классические образы подвергаются деконструкции, их сентиментальная оболочка срывается, обнажая агрессию, безумие и абсурд. Пьеро уже не грустный клоун, он футурист! Маккавейский расстаётся со своими прежними кумирами, подвергая их осмеянию, подводит итог целой эпохе в литературной традиции и своей собственной жизни. Пьеса выявляет новый уровень авторского самосознания В. Маккавейского — борьбу с патернализмом, отрицание устаревшей литературной традиции и смену приоритетов. Образ Пьеро-убийцы наш слон подсмотрел у французов, где Маргерит в образе безработного и грустного клоуна ревнует свою жену и решает защекотать её до смерти. В более широком контексте Серебряного века образ Пьеро мог работать как архетип декадентской души. Белый костюм Пьеро одновременно ассоциировался с невинностью, смертью, пустотой и лунным светом. В символистской поэтике белый цвет ассоциировался с призрачностью, с самой эпохой «серебряного века» как временем сумерек между золотым прошлым и неизвестным будущим. Безответная любовь Пьеро к Коломбине перекликалась с центральным для символизма мотивом «вечной женственности» — неземной и недостижимой, гармони и любви, спасающей хаос. А его молчаливость — таинственная недосказанность. Его истинная сущность скрыта за эстетической «белизной» стиха, за маской искусства. Перевоплощения достались и другим персонажам дель арте. Арлекин — живое, плотское начало, контрастировавшее с эфемерным Пьеро; Коломбина — прекрасная и недостижимая; Пьеретта — женская версия Пьеро, остроумная и практичная. Любовный треугольник Пьеро — Коломбина — Арлекин стал для поэтов Серебряного века метафорой их собственного положения: Пьеро как поэт-интеллектуал, непонятый и отвергнутый, тогда как Арлекин обретает благосклонность возлюбленной. Забавно смотреть на это с точки зрения Маяковского (простите). Маяковский, кстати, порицал Пьеро и считал его устаревшим образом поэзии. А вот Блок и Мейерхольд поставили «Балаганчик» с прелестными стихами о картонной невесте. Именно в нём отражается кризис субъективности в поэзии символистов. Человек живёт в мире иллюзий и не может преодолеть границу между воображаемым и действительным. Упоминать Толстого и Александра Вертинского я не стала, потому что они заслуживают отдельного поста. Случайно нашла премилейшую интерактивную книгу об истории Пьеро, рекомендую заглянуть. #литература #история

Пьеро, Пьеретта, Коломбина и Педролино Среди множества масок итальянской комедии дель арте, адаптированных французской культурой, особое место занимают Пьеро и Пьеретта. Пьеретта представляет собой женский вариант Пьеро и его постоянную пару. В отличие от Коломбины — классической итальянской служанки, возлюбленной Арлекина, — Пьеретта появилась во французской традиции XIX века как персонаж пантомимы, сохраняя черты практичности и остроумия. Её костюм часто белый, лицо побелено пудрой, она не носит маску. В пантомиме XIX века она нередко выступала соперницей Коломбины за внимание Пьеро. Коломбина остаётся самой известной служанкой итальянской комедии. В иерархии масок она относится к служанкам, прислуживает главной возлюбленной и образует с Арлекином второстепенную любовную пару. По характеру Коломбина — остроумная, живая, склонная к интригам. Нередко её изображают самым здравомыслящим персонажем пьесы. Её костюм яркий, пёстрый. Обычно она не носит маску, ограничиваясь чепцом, хотя в некоторых интерпретациях XVIII века использовала небольшую маску-домино. Во французской традиции XVII века все три персонажа — Пьеро, Коломбина и Арлекин — были переработаны, приобретя более утончённые черты. Педролино — предшественник Пьеро в итальянской комедии дель арте, появился в последней четверти XVI века. Его создателем и долгосрочным интерпретатором стал актёр Джованни Пеллезини (ок. 1526–1616), выступавший в прославленных труппах. Педролино, в отличие от простодушного, честного, добродушного Пьеро, был слугой первого дзанни — дерзким, хитрым и непременно двигающим сюжет, но при этом был мягче Арлекина или Бригеллы. Его речь звучала на бергамском диалекте, подчёркивая низкое крестьянское происхождение. Педролино — один из немногих мужских персонажей (наряду с влюблёнными), кто играл без маски. Вместо неё лицо было побелено пудрой, что впоследствии частично вдохновило грим белого клоуна. Связь между итальянским Педролино и французским Пьеро остаётся предметом споров. Традиционная версия видит в Педролино прямого предшественника — оба являются «маленькими Пьетро», комическими слугами в белом без маски. Однако документальных свидетельств XVII века, устанавливающих эту связь, почти нет. Существует версия, что Пьеро был задуман как вариант Пульчинеллы, но она не является общепринятой. Более прямая линия ведёт от Мольера: в «Дон Жуане, или Каменном госте» (1665) есть крестьянин Пьеро, говорящий на патуа и страдающий от безответной любви. Персонаж под именем Пьеро впервые появляется в репертуаре Comédie-Italienne в Париже в 1673 году в исполнении Джузеппе Джиратоне, который на четверть века ассоциировался с этой ролью, придав ей более романтические черты. Истинное рождение канонического образа Пьеро произошло в XIX веке. Жан-Гаспар Дебюро (1796–1846), великий мим театра «Фюнамбюль», двадцать лет играл Пьеро, превратив его в патетического, белого, вечно тоскующего по Коломбине влюблённого. Дебюро отказался от реплик, перейдя на язык жеста, и ввёл широкий диапазон эмоций — от комического до трагического. Его ученик Поль Легран довёл образ до плаксивой, сентиментальной крайности, которая закрепилась в массовом сознании XIX века. Пьеро стал ранимым, мечтательным, непонятым художником. Этот образ канонизирован в фильме Марселя Карне «Дети райка» (1945). Пьеретта же осталась менее самостоятельной фигурой, чаще существуя как тень Пьеро или как его возлюбленная. Тем не менее наивный мечтатель и остроумная спутница завершили трансформацию итальянских масок в символы французской чувствительности и театральности, начатую ещё в эпоху Ватто и рококо. #искусство #история

Рыцарская карусель для Белой розы В мае 1842 года Царское Село отправилось прямиком в средневековый европейский роман с рыцарями и прекрасными дамами. По аллеям Александровского парка двигалась процессия из шестнадцати закованных в латы всадников и шестнадцати дам в роскошных платьях. Так выглядела знаменитая «рыцарская карусель» — конное представление, пришедшее на смену опасным турнирам. В Россию традиция каруселей пришла в XVIII веке: первая такая потеха была организована Екатериной II в 1766 году. Развлечение считалось сугубо дворянским: представители других сословий могли наблюдать за ним только со стороны. Но настоящий расцвет карусели пережили при императоре Николае I, страстном поклоннике рыцарства. В какой-то момент они стали обязательным элементом подготовки всадников в российской армии — император видел в них способ тренировки ловкости и мастерства кавалеристов. Самой известной рыцарской каруселью стала серебряная свадьба правящей четы, а главной героиней — императрица Александра Фёдоровна. С детства её звали «Бланшфлёр» (от фр. blanche fleur — белый цветок, белая роза): прозвище появилось в прусской семье из-за сходства с героиней рыцарского романа Фридриха де ла Мотт Фуке «Волшебное кольцо». Для супруга она была Прекрасной Дамой, а он — её верным рыцарем. На карусели 1842 года император и старший сын надели подлинные максимилиановские доспехи XVI века из собственной коллекции. Идея была красивой, но исполнение доставляло участникам немало хлопот: тяжёлые латы, жара — император признавался, что уставал от репетиций больше, чем от десятичасовых военных манёвров. Этот праздник — лишь одно из многих признаний в любви императора. Для «Белой розы» он выстроил в Петергофе дворец Коттедж в неоготическом стиле, а поэт Жуковский по его просьбе создал для неё личный герб — меч в венке из белых роз. Даже грандиозный маскарад в Потсдаме в 1829 году назывался «Волшебством Белой розы». Вот так император любил свою Прекрасную Даму. #история #культура

Пьеро и безобразники На выходных сходила в Музей русского импрессионизма. Выпала удача посмотреть сразу две выставки: постоянную экспозицию и временную — «Под маской». Последняя — буквально летопись маскарадов, карнавалов, святочных и масленичных гуляний с 1830-х по 1930-е годы. Целое столетие художники писали моделей в роскошных нарядах, изображая маркизов, арлекинов и пьеро. Они и сами с удовольствием становились участниками праздников, оформляя их со всем блеском своей фантазии. Тканевые занавесы, зеркала, звуки светских балов, ожившие архивные фотоснимки героев минувших столетий — всё погружает в ту эпоху. Залы плавно перетекают друг в друга. Здесь есть столы с ароматами, тактильные экспозиции. Академисты и передвижники показывают нам знаменитые маскарады. Дамы и господа, забыв на время о чинах, перевоплощались в античных богов, средневековых рыцарей, прекрасных дам и литературных героев из пьес Шекспира, романов Вальтера Скотта и произведений Байрона. С конца XVIII столетия обязательной образовательной программой и любимой формой досуга для жителей Российской империи стали путешествия. Из поездок в столицу привозились рисунки и, конечно, предметы быта и костюмы. Турки, арапы и гишпансы в тёмном зале одновременно пугают и завораживают. Никак нельзя не упомянуть и о скоморохах, петрушках и ряженых. Стремление принять иной облик и сыграть роль было заложено в национальную традицию. Причудливые образы и сцены из народной жизни не могли остаться не замеченными художниками. И сказать по правде, некоторые маски сейчас вызовут страх и ужас похлеще профессионального грима в ночь всех святых. Герои итальянской комедии дель арте (Арлекин, Пьеро, Коломбина) — пожалуй, самые известные маскарадные образы эпохи Серебряного века. Меня больше удивило, что Пьеро — это не просто страдающий мальчик с длинными рукавами. Там еще и Пьеретта фигурирует. И у этих товарищей есть долгая и интересная история аж с конца XVII века. Постоянная экспозиция завораживает работами, где авторы буквально ловят свет на своих полотнах. Кстати, узнала интересный факт: Александр III сначала невзлюбил импрессионистов, потому что считал их искусство безбожным и безобразным. Оно не несло нравоучения, не имело религиозного подтекста. Это были просто парки, пейзажи, вид из окна — то, что выбивалось из всего привычного. Но со временем русский импрессионизм расправил крылья, расширил свои сюжеты, открыл целые школы, где художники играли со светом, формой, цветом и настроением зрителя. В конце концов импрессионизм стал почти синонимом слова «живопись». Подумалось, что раз «Под маской» посмотреть уже не получится, то на неделе выпущу пару постов с тем, что нового для себя смогла найти. #личное #искусство

Какой должна быть детская литература Игорь Мазнин считал, что детская поэзия строится на предельной точности слова и отсутствии лукавства. По его мнению, ребёнок живёт в мире ясных и прямых значений, где слово ещё не утратило своей непосредственности. Детская поэзия, как говорил Мазнин, — это «чистое сливочное масло»: всё должно иметь прямое значение, без путаницы понятий и искусственной сложности. Если сказано «люблю», значит действительно «люблю». Ребёнок ещё не знает измен, двусмысленностей и внутреннего раздвоения взрослого мира, поэтому такие чувства, как верность, любовь и сострадание воспринимаются им как естественная норма человеческих отношений. При этом ребёнок всегда преображает мир, потому что для него фантазия неотделима от реальности. Он ещё не знает строгих границ между бытием и небытием, между живым и неживым, между возможным и невозможным. Именно поэтому слово для ребёнка выступает не просто обозначением предмета или явления, а чем-то, что способно создавать саму реальность. Сказанное оказывается жизнетворным: названное начинает существовать. Кроме того, детская фантазия всегда способна одушевлять окружающий мир. Игрушки, животные, предметы и природные явления могут обрести голос, чувства и волю. Для ребёнка это не условность и не литературный приём, а естественный способ восприятия действительности. Мир ещё не разделён на рациональное и вымышленное, поэтому воображение становится полноценной формой познания и сотворения бытия. В сущности, ребёнок — это маленький бог, который каждую секунду творит мир заново, преображая реальность через слово, игру и фантазию. #литература

Критика Чуковского В интервью «Чистое сливочное масло» Игорь Мазнин довольно резко высказывается о многих крупных фигурах русской литературы, в том числе об Иосифе Бродском, Александре Солженицыне и Корнее Ивановиче Чуковском. О Солженицыне Мазнин говорит предельно жёстко: по его мнению, это автор, которого «невозможно читать даже за большие деньги». Здесь чувствуется неприятие не только стиля писателя, но и самой тяжеловесности его прозы. Мазнин явно противопоставляет такой литературе собственное понимание художественного слова. Не менее резко он отзывается и о Бродском. Мазнин утверждает, что Бродский отстаивал прежде всего своё право на произвол и право не подчиняться законам собственной страны. В его поэзии Мазнин не видит ни подлинной возвышенности, ни особой духовной значимости. Для него стихи Бродского слишком далеки от той ясности и смысловой точности, которые он считал основой настоящей поэзии, особенно детской. Достаточно интересны его рассуждения о Чуковском. Несмотря на огромный авторитет Корнея Чуковского в русской детской литературе, Мазнин признаётся, что тот никогда не был ему по-настоящему близок. Он считает Чуковского прежде всего педагогом и талантливым организатором сюжета, человеком, хорошо чувствовавшим фольклорную традицию, но при этом — поэтом внутренне равнодушным. По мнению Мазнина, Чуковский относился к детской литературе скорее прагматически и занимался ею время от времени, а не жил внутри неё. Мазнин противопоставляет Чуковскому Даниила Хармса. Если Чуковский, по его мнению, просто воспитывает ребёнка и объясняет ему нормы поведения, то Хармс способен придать даже самому незначительному событию почти эпическое значение. В пример Мазнин приводит строки Хармса о «несчастной кошке», порезавшей лапу: для него здесь возникает почти гомеровский масштаб переживания. Именно такую способность видеть в малом подлинную драму и внутреннюю значительность Мазнин считает признаком настоящего поэта. #литература

Елизавета Тараховская оставила воспоминания о том, как встречалась с рядом известных людей в литературных кругах. Также есть маленькая, но ужасающая зарисовка о семье известных переводчиков. Диагноз был ошибочным В доме Волошина жили переводчик Е. Л. Ланн и его жена — переводчица А. Кривцова. Они перевели всего Диккенса. И позднее покончили жизнь самоубийством, потому что врач сказал им, что у Кривцовой рак желудка. Вскрытие показало, что диагноз был ошибочным. Это произошло в 1958–1960 годах,  Ланн сделал укол морфия своей жене, которая мгновенно умерла. А он, сделав себе укол, мучился три дня, причём в больнице его допрашивали, подозревая в умышленном убийстве жены. Умирая, они оба оставили громадное состояние, полученное за переводы Диккенса, не своим родственникам, а совершенно постороннему молодому человеку — сыну переводчика Волосова. Ланн был необычайно худ, и казалось, что, двигаясь, он лязгал костями. Волосы его свисали до плеч, а ногти, которыми он чрезвычайно гордился, были желты и длинны, как когти дикого зверя. Я как-то навестила Ланн и Кривцову в Москве, Евгений подарил мне на память свой жёлтый крючковатый ноготь, который, выйдя от Ланнов, я немедленно выбросила. Несмотря на свою внешность, он пользовался у женщин большим успехом и, как говорят, был близок с одной из ведущих актрис Вахтанговского театра. #литература #история

В «Яме» Куприна можно найти не только историю о тяжелой судьбе девушек и женщин, которые не по своей воле попали в дом терпимости, но и множество практических советов, например, как правильно заваривать чай:

- Вот и чудесно... И хорошо, и мило, - говорил Лихонин, суетясь около хромоногого стола и без нужды переставляя чайную посуду. - Давно я, старый крокодил, не пил чайку как следует, по-христиански, в семейной обстановке. Садитесь, Люба, садитесь, милая, вот сюда, на диван, и хозяйничайте. Водки вы, верно, по утрам не пьете, а я, с вашего позволения, выпью... Это сразу подымает нервы. Мне, пожалуйста, покрепче, с кусочком лимона. Ах, что может быть вкуснее стакана горячего чая, налитого милыми женскими руками? Любка слушала его болтовню, немного слишком шумную, чтобы казаться вполне естественной, и ее сначала недоверчивая, сторожкая улыбка смягчалась и светлела. Но с чаем у нее не особенно ладилось. Дома, в глухой деревне, где этот напиток считался еще почти редкостью, лакомой роскошью зажиточных семейств, и заваривался лишь при почетных гостях и по большим праздникам, – там над разливанием чая священнодействовал старший мужчина семьи. Позднее, когда Любка служила «за все» в маленьком уездном городишке, сначала у попа, а потом у страхового агента, который первый и толкнул ее на путь проституции, то ей обыкновенно оставляла жидкий, спитой, чуть тепловатый чай с обгрызком сахара сама хозяйка, тощая, желчная, ехидная попадья, или агентиха, толстая, старая, обрюзглая, злая, засаленная, ревнивая и скупая бабища. Поэтому теперь простое дело приготовления чая было ей так же трудно, как для всех нас в детстве уменье отличать левую руку от правой или завязывать веревку петелькой. Суетливый Лихонин только мешал ей и конфузил ее. – Дорогая моя, искусство заваривать чай – великое искусство. Ему надо учиться в Москве. Сначала слегка прогревается сухой чайник. Потом в него всыпается чай и быстро ошпаривается кипятком. Первую жидкость надо сейчас же слить в полоскательную чашку, – от этого чай становится чище и ароматнее, да и, кстати, известно, что китайцы – язычники и приготовляют свою траву очень грязно. Затем надо вновь налить чайник до четверти его объема, оставить на подносе, прикрыть сверху полотенцем и так продержать три с половиной минуты. После долить почти доверху кипятком, опять прикрыть, дать чуточку настояться – и у вас, моя дорогая, готов божественный напиток, благовонный, освежающий и укрепляющий.

#литература