Олег Давыдов — AI & Wisdom

В основе современности лежит принцип Декарта, разделившего бытие на мыслящую и протяженную субстанции. Мы совершаем ошибку, когда трактуем цифровую реальность, ИИ и капитал как нематериальных «призраков», временно занимающих физический субстрат. Феноменология стремится показать, что разум принципиально телесен и неотделим от мира. Информация не парит над миром, она представляют собой саму материю, рассмотренную на определенном уровне сложности. Преодоление картезианского дуализма, это не просто академическая задача, а условие выживания системы, рискующей утратит себя ради веры в абстракцию.

В основе нашей цивилизации лежит онтологический раскол Декарта, разделившего бытие на мыслящую и протяженную субстанции. Мы совершаем ошибку, когда трактуем цифровую реальность, ИИ и капитал как нематериальных «призраков», временно занимающих физический субстрат. Феноменология стремится показать, что разум принципиально телесен и неотделим от мира. Информация не парит над миром, она представляют собой саму материю, рассмотренную на определенном уровне сложности. Преодоление картезианского дуализма, это не просто академическая задача, а условие выживания системы, рискующей утратит себя ради веры в абстракцию.

Друзья и коллеги, ⚫️Недавно я писала об Эдгаре Морене, французском социологе и философе, ушедшем из жизни в конце мая. Одна из ключевых тем Морена - проблема сложности (в смысле complexity). Явления,  с которыми мы сталкиваемся, сложны - неоднозначны, многогранны, не могут адекватно объясняться с помощью простых схем. Поэтому наше мышление - считает Морен - тоже должно быть комплексным. Он выступает против любых форм редукционизма - и это один из ключевых пунктов его программы. Сегодня мы нередко видим (особенно в медийном поле) попытки свести сложное к простому, найти простые объяснения. Однако всегда ли такие объяснения работают? Стоит ли довольствоваться простыми схемами? И что можно понимать под "сложным мышлением"? 5 июля (воскресенье) мы с философом и богословом Олегом Давыдовым обсудим "теорию сложности" Эдгара Морена и почтим память этого замечательного мыслителя. Будем рады видеть всех (давненько мы не собирались)! Лайк, репост и всё такое ♥️ 🔺Эдгар Морен против нового варварства: как сложное мышление может изменить мир  (дискуссия)🔺 Где: трансляция Zoom Когда: 5 июля (вск) 12.00 по МСК

Исток нашего сознания скрыт в сумраке недоступного, поскольку великая трансформация предсознательного в субъектную реальность представляет собой порог, который невозможно зафиксировать в сознании. Чтобы засвидетельствовать момент рождения сознания, необходимо уже находиться в его свете, что обрекает нас на вечное опоздание к началу внутреннего рассказа о самих себе. Оказавшись в вакууме неразличимого истока, мы заполняем внутреннее пространство чужими мифами и посторонними нарративами, принимая навязанные формы за самих себя. Мы существуем как эхо внешних слов, бережно пересказывая легенды о себе, которые на самом деле были написаны задолго до нашего пробуждения. В этом сумеречном состоянии мы усыпляем волю песнями, что кажутся нам настоящими, хотя их мелодия была лишь отзвуком внешних ожиданий. И только в редкие моменты, непредсказуемые и грозные, сознание внезапно вспыхивает подобно ослепительному огню в ночной тишине, освещая потаенные грани прожитого опыта. В эти моменты истина обнажается до основания, являя нам призрачную природу тех очарований, которыми мы столь долго тешили самих себя. Лишь через этот кризис идентичности и через переоценку всех ценностей мы наконец приближаемся к порогу философии. Именно здесь древний призыв к самопознанию перестает быть абстракцией и становится условием существования, обретением того подлинного сердца, из которого исходит и к которому возвращается жизнь.

Завтра — первая встреча курса. «Театр как событие: четыре формы (не)бытия» 4 вечера / 10 июня — 1 июля / Zoom 20:00–22:00 МСК / 15 000 ₽ Ещё можно успеть — @ag_luthien

Как театр меняет наше восприятие реальности? Что-то происходит, когда живой человек стоит перед живым человеком и проживает на глазах смерть, любовь, ложь, свободу. Большинство людей смотрят на сцену и не видят переход между смыслом и присутствием. И поэтому не обретают главное. Олег Давыдов, доктор философии и теолог, за четыре вечера поможет разобраться: как видеть то, что происходит на сцене. Четыре темы — четыре недели: ① Сцена Что это такое до декораций, до текста, до актёра? Почему пустое место уже что-то делает с человеком? ② Роль Почему актёр в роли тревожит нас глубже, чем персонаж на экране? Что это говорит о нашем собственном «я»? ③ Действие Что на самом деле происходит в театре? И почему это важнее, чем сюжет? ④ Присутствие Почему живой театр нельзя заменить записью? Что такое присутствие и почему мы нуждаемся в нем? «Театр как событие: четыре формы (не)бытия» • 4 вечера (10 июня – 1 июля) • Zoom, 20:00–22:00 МСК • 15 000 ₽ • Запись у @ag_luthie

Лет двадцать назад я прочитал «Афоризмы и максимы» Шопенгауэра, и это была одна из тех книг, которые не столько объясняют мир, сколько дают язык для того, что ты уже смутно чувствовал, но не умел назвать. Ощущение узнавания, когда чужие слова точнее описывают твой опыт, чем твои собственные, само по себе является одним из самых странных переживаний, которые дают книги. Шопенгауэр говорит, что вся человеческая жизнь без исключения движется между двумя полюсами — нуждой и скукой, где отсутствие желаемого производит страдание от нехватки, а его достижение немедленно обнаруживает пустоту, и маятник качается между ними без остановки и без выхода, и жизнь есть не движение к чему-то, а непрерывное бегство от одного вида пустоты к другому. В молодости это читается как откровение, мрачное, но освобождающее, потому что называет то, что казалось частной проблемой, всеобщим законом бытия. Но проходят годы, и обнаруживается нечто, чего Шопенгауэр не договорил: маятник, который он описал как клетку, является на самом деле единственным механизмом, который производит рост, потому что именно исчерпанность одной цели и рождающаяся из неё пустота толкают не назад, а вперёд — к вопросу, который был скрыт за предыдущим и который без него никогда бы не открылся. Цели меняются не потому что человек непоследователен или не знает себя, а потому что каждая прожитая цель обнаруживает за собой следующую, более точную, более глубокую, и в этом смысле вся цепочка того, что казалось важным в разные периоды жизни, не является историей блужданий, а является историей одного вопроса, который человек задает себе всю жизнь с нарастающей точностью, не зная заранее, куда он ведёт. Новое не отменяет старое, оно стоит на нём как на фундаменте, который уже не виден, но без которого верхние этажи были бы невозможны, и то, что некогда казалось важным, не было заблуждением неопытности, а было необходимой ступенью, без которой сегодняшнее понимание просто не имело бы на что опереться.

Вчера умер Эдгар Морен. Ему было 104 года. Французский философ и социолог, один из крупнейших мыслителей нашей эпохи. Он известен прежде всего как автор теории «сложного мышления» и многотомного проекта «Метод», который он писал десятилетиями. Суть проекта: реальность нельзя понять, разбив её на изолированные части. Любое явление существует в сети связей, контекстов, обратных петель, и именно эту сложность нельзя редуцировать без потери смысла. Почему это важно нам? Потому что современный ИИ по природе своей редукционистская машина. Он оптимизирует, классифицирует, предсказывает. Именно то, от чего Морен предостерегал как от эпистемологической ловушки. Его вопрос звучит актуально: можно ли понять человека, общество, знание через статистику и теорию вероятностей? Он не был противником технологий. Но до последних дней настаивал: интеллект — это не обработка информации, это удивительная способность сознания удерживать противоречие, неопределённость и связь одновременно.

Недавно говорил с другом. Он отдал сына в британскую школу — престижную, дорогую, с сильной академической репутацией, дисциплиной, традициями и всем тем набором преимуществ, за который родители готовы платить как за билет в правильное будущее. Но спустя время у него появилось чувство, что при всей внешней безупречности что-то главное все же ускользает. Я сказал: ты платишь за знания, но знания — только часть задачи, и, возможно, не самая важная. Главное преимущество — характер. А характер не возникает автоматически из сильной программы, громкого имени или правильного окружения. Он ответил: но там же история, дисциплина, стандарты, культура ответственности. Я сказал: история дает горизонт смысла, дисциплина создаёт порядок, среда формирует привычки, культура задает планку. Но характер начинается там, где заканчивается внешний контроль. Когда никто не наблюдает, никто не оценивает, никто не напоминает о правилах, а человек все равно делает правильный выбор. Он спросил: и что тогда делать? Я ответил: меньше передавать готовые решения, опираться на принципы, на основании которых человек сможет принимать решения сам. Меньше полагаться на контроль и больше на силу собственного примера. Потому что характер почти никогда не объясняют. Его перенимают из того, как ты сам живешь.

Онлайн-курс Олега Давыдова «Театр как событие: четыре формы (не)бытия» 10 июня - 1 июля / 20:00-22:00 (МСК) Прежде чем стать культурой, профессией или индустрией, театр был местом, где невидимое обретало форму, где время соприкасалось с вечностью, где тело становилось локусом присутствия. Курс — это четыре встречи, посвященные совместному размышлению о том, как возникает театральное событие. О том, почему человек снова и снова открывает сцену и смотрит, как Другой проживает перед ним истину, ложь, смерть, любовь и свободу. Мы будем говорить не о спектаклях, а о бытии театра и бытии как театре. 4 встречи за 4 недели. • Встреча I. Сцена 10 июня 20:00-22:00 Аристотель — Ив Бонфуа — Питер Брук Что такое сцена как таковая, до декораций, до текста, до актёра и действия? Сцена — это участок мира, где случается интенсивность бытия. Место явления бесконечного в конечном и одновременно ничто — не заполненность. • Встреча II. Роль 17 июня 20:00-22:00 Дени Дидро — Константин Станиславский — Бертольт Брехт Почему роль всегда тревожит и не может быть исчерпана текстом? Потому что она раскрывает нестабильность человеческого «я», являет бытие как различие. • Встреча III. Действие 24 июня 20:00-22:00 Аристотель — Фридрих Ницше — Ален Бадью Что происходит в театре на самом деле, или ничего не происходит? История мира — это драма, или трагедия? • Встреча IV. Присутствие 1 июля 20:00-22:00 Ганс Ульрих Гумбрехт — Петер Слотердайк — Ганс Урс фон Бальтазар Почему театр вечен и незаменим? Что явлено и что скрыто в бытии и почему театр — место эпифании присутствия сквозь значение? *** Формат: В чате перед каждой встречей участники получат небольшие тексты для прочтения перед занятием. Сами встречи состоят из двух частей: лекция и обсуждение. Встречи проходят на платформе Zoom. Доступ к записям встреч сохранится до 1 августа. Ведущий: Олег Борисович Давыдов — доктор философских наук, теолог, культурный комментатор, автор нескольких книг, в том числе «Откровение Любви. Тринитарная истина бытия» в издательстве ББИ. Преподавал философские дисциплины в Московской духовной академии и Университете Страсбурга. Автор канала https://t.me/aiyourfuture.

Курс задуман как попытка вернуть театру не эстетический, а онтологический смысл: показать, что через сцену, роль и действие раскрывается сама структура реальности. Он вырос из попытки переосмыслить современную культуру, где исчезает опыт «присутствия», и театр трактуется как форма его восстановления.

*** Стоимость: 15000₽ очно 12000₽ курс в записи (7500₽ — несгораемая бронь места, вторая часть вносится до 1 июля) Запись: @ag_luthien

Есть моменты в истории, смысл которых обретается намного позже, когда становится видно, что именно из них выросло. Один из таких моментов разворачивается сейчас: Папа Лев XIV публикует энциклику «Magnifica Humanitas» в тот же день года, что и 135 лет назад его предшественник и тёзка подписал «Rerum Novarum», и эта симметрия дат не украшение и не ностальгия, а точное указание на то, что перед нами вновь переломный исторический момент. Тогда, в 1891 году, никакого морального языка для описания того, что происходит с людьми на фабриках, попросту не существовало. Лев XIII написал документ, который не остановил индустриализацию, но сделал нечто более важное: сказал вслух, что вот граница, вот что нельзя, и именно поэтому мир в итоге принял трудовое право, социальное государство, принцип защиты прав работников. Этим отличается первый мир от второго. Сегодня ИИ делает с человеческим трудом то, что фабрики делали с ремеслом, только глубже: фабрика забирала физический труд, алгоритм забирает интеллектуальный, творческий, реляционный. Реального регулирования по-прежнему нет. Автономные системы принимают решения о судьбах людей без права обжалования. Оружие применяется без человека в цепочке решения. Сгенерированные голоса и лица размывают саму основу доверия. Центральный тезис «Magnifica Humanitas» философский: ИИ ставит не технологический, а антропологический вызов. И здесь христианство оказывается единственным мировоззрением с последовательным ответом. Ответ «человек ценен, поскольку думает» не работает — машина думает. «Поскольку творит» тоже не работает — машина творит. Христианская антропология говорит иначе: человек ценен потому, что он личность, и эта ценность не выводится из функции, она первична. Именно из тезиса Imago Dei, а не из Просвещения и не из Канта, выросли права человека, равенство перед законом, принцип защиты слабого — весь тот моральный капитал, которым пользуется современный светский гуманизм, давно убравший основание и оставивший только выводы. В 1891 году вопрос был: может ли капитал обращаться с трудом как с товаром? Ответ был «нет», и из него выросло трудовое право всего западного мира. В 2026 году вопрос острее: может ли технология обращаться с человеком как с данными? «Magnifica Humanitas» отвечает «нет», и из этого «нет» может вырасти новое нравственное сознание эпохи ИИ.

Аристотель спрашивал: каков "эргон" человека — его специфическое дело как вида? Не ремесленника, не философа, не солдата — а человека как такового. Ответ в «Никомаховой этике» точен: деятельность души сообразно добродетели. Не чувство, не успех, а развёрнутое во времени усилие живого существа, реализующего свою природу. Это он называл эвдемонией - совпадением с собственной формой. Жёлудь несёт в себе дуб структурно, не метафорически. Человек несёт в себе того, кем должен стать, и основной вопрос жизни в том, реализуется ли эта форма или нет. Если да - то жизнь считается хорошей, если нет - то не считается. Сегодня этого вопроса не существует - мы не понимаем буквально, что хорошо и что плохо само по себе. Мы разделили человека по функциям так радикально, что функция стала онтологией. Мы заменили вопрос «кем мне стать?» вопросом «что мне уметь?» и не заметили, что это упадок, а не свобода. Эвдемония требует целостности: когда разум, желание, действие, творчество и созерцание составляют одну целостную и направленную на процветание жизнь, а не разнесены по идентичностям, ролям и платформам. Мы производительны и глубоко опустошены, потому что сама архитектура современности делает аристотелевский вопрос непроизносимым. Спросить «реализую ли я свою природу» — значит выпасть из контекста и погони за эффективностью. Но именно этот вопрос является единственно серьёзным.

Мы живём между двумя крайностями — жёсткой идентичностью, которая утверждает себя через исключение другого, и радикальной инаковостью, которая превращает различие в непреодолимую дистанцию между людьми, культурами и мирами. Такой взгляд на мир ведёт не к подлинному сосуществованию, а к усталости, поляризации и медленному распаду пространства общего опыта и общего блага. Крайности идентичности и различия сходятся в непреодолимом противостоянии. Если мы хотим выйти из тупика, то нам необходим иной способ мыслить и жить, в котором идентичность и различие не уничтожают друг друга, а удерживаются в сложном, живом и творческом напряжении. Можно оставаться собой, не превращая собственное «я» в крепость, требующую агрессивной защиты от инаковости, и можно признавать другого, не делая из него потенциальную угрозу, бесформенную бездну или абсолютную чуждость. И, возможно, одна из главных задач нашего времени заключается именно в том, чтобы найти другой, более сложный и полный язык, заново научиться соединять различие и общность в ритме, более подходящем для жизни, потому-что сама жизнь есть этот ритм.

https://www.youtube.com/watch?v=eVDwtC2mErE Недавно я писал о напряжении между культурой значения и культурой присутствия, и мое новое видео о Прусте продолжает это движение, смещая чтение от интерпретации к опыту. Если коротко — это попытка вернуть чтению характер присутствия, а не интерпретации. Жду ваших откликов.

https://www.youtube.com/watch?v=eVDwtC2mErE Недавно я писал о напряжении между культурой значения и культурой присутствия, и мое новое видео о Прусте продолжает это движение, смещая чтение от интерпретации к опыту, где смысл не извлекается, а возникает в процессе переживания текста. Если коротко — это попытка вернуть чтению характер присутствия, а не интерпретации. Жду ваших откликов.

Достаточно бегло осмотреть русскоязычный культурный ландшафт, чтобы увидеть одно и то же: фабрику вторичных значений, где присутствие подменено интерпретацией, а опыт — симуляцией. Литература, театр, кино, мысль функционируют как сервис узнавания: не чтение, а подтверждение; не событие, а сувенир; не встреча, а фон; не причастность, а тусовка. Это не культура, а инфраструктура доступа к приятному времяпрепровождению. Коммивояжёры смысла раскладывают перед нами товар анекдотов и встряхивают карманы эрудиции, выдавая болтливость за мысль и ловкость за катарсис. Искусство не информирует и не развлекает. Оно ломает привычную форму субъективности. Пруст, Джойс, Кафка, литургия — не предметы для лекций и не объекты для любопытства, а зоны риска, где язык перестаёт быть самоочевидным и иногда ломается. Без биографической анестезии. Без культурного информирования. Без игр интерпретации. Здесь требуется одно: выдержка перед миром, который не обязан быть удобным и понятным. Но странным и удивительным. Следите за обновлениями.

"Необходимо писать, чтобы понять, как далёко написанное от тебя самого, и насколько важнее всё то, что остаётся не написанным" Поль Валери

Современность обычно интерпретирует себя как триумф разума, науки и объективного знания, однако если рассматривать её генеалогически, то становится видно, что под этим самоописанием скрывается более глубокая структура, в которой модерн оказывается не столько рационализацией мира, сколько стабилизацией волевого принципа, постепенно вытеснившего классическую картину мира. Разрыв, который задаёт эту траекторию, формируется в поздней схоластике у Дунса Скота и особенно у Оккама, где усиливается идея радикальной контингентности мира, в которой вещи больше не обладают внутренней необходимостью своего существования, а понимаются как зависящие от первичного творческого акта, и именно здесь впервые систематически утверждается, что порядок бытия не выводится из логической структуры космоса, а учреждается свободным актом воли. Этот богословский спор по своему эффекту он является онтологическим сдвигом, поскольку если бытие не необходимо, то оно перестаёт быть самоданным порядком и начинает мыслиться как произведённое, а если оно произведено, то в основании реальности оказывается не логос как структура необходимости, а воля как принцип акта, и в этом смысле логика перестаёт быть последней инстанцией онтологии, превращаясь в производную форму. Дальнейшее развитие модерна можно понимать как секуляризацию этой структуры, в которой место божественной воли постепенно занимают государственные, экономические и технические центры принятия решений, при этом сохраняется сама форма мира как произведённого и управляемого, но меняется субъект этого производства, который больше не трансцендентен, а распределён между институциональными системами. Классическая философия Нового времени частично маскирует этот сдвиг, поскольку у Канта воля оказывается подчинена универсальному закону разума, а у Гегеля разум мыслится как исторически саморазворачивающаяся структура, однако под этой рационалистической поверхностью сохраняется более фундаментальный уровень, в котором реальность не дана как необходимость, а постоянно производится через акты установления и удержания порядка. Затем эта скрытая структура становится явной у Шопенгауэра, для которого мир прямо определяется как воля, и у Ницше, у которого воля к власти становится не психологическим мотивом, а принципом интерпретации бытия и истины, при этом рациональность не исчезает, но радикально меняет функцию, превращаясь в инструмент внутри более глубокой волевой онтологии.В XX веке эта логика окончательно закрепляется на уровне систем, где техника, государство и экономика начинают функционировать как автономные механизмы производства реальности, что Хайдеггер описывает через понятие Gestell, в котором мир удерживается как ресурс, доступность и управляемая совокупность объектов. Наша эпоха оказывается эпохой скрытой волевой онтологии, в которой разум выполняет инструментальную функцию оформления и оправдания более фундаментального уровня, где реальность существует не как умопостигаемый принцип, а как непрерывно воспроизводимый результат непредсказуемого и неограниченного ничем решения.

Здесь и становится ясным то, что легко смешать, но что решает всё: отчуждение и отрешённость могут выглядеть похоже снаружи, человек не захвачен суетой держит дистанцию не реагирует судорожно, но внутренняя онтологическая структура у них прямо противоположная и эта противоположность обнаруживает себя не в поведении, а в том откуда человек говорит и существует. Отчуждённый дистанцирован потому что потерял нить, потому что связь с бытием была разорвана помимо его воли и за внешним спокойствием скрывается либо апатия, которая есть онтологическое обескровливание, либо подавленная боль, которая есть память о том, что было и больше не доступно. Отрешённый дистанцирован потому, что сам избрал иной способ присутствия, более укоренённый, чем судорожное присвоение, и за этой дистанцией стоит не пустота, а полнота, не безразличие, а обострённое внимание к тому что есть в его собственном бытии. В нашу эпоху тотальной гиперподключённости, где человек перегружен требованиями присутствия везде и сразу, это различие приобретает особую остроту: выгорание и тревожная захваченность - суть формы отчуждения которые маскируются под подлинность и интенсивность жизни. Отрешённость же есть способность выйти из этого потока не в апатию и не в цинизм, а в то более тихое и более глубокое присутствие, из которого мир только и может быть увиден как таковой.