Пелливерт | Израиль | Политика

Я был на «Альталене». Использовать её сегодня в политических целях — значит искажать память и историю. (Шауль Фридландер, Хаарец). «Несмотря на заявления Бен-Гвира о том, что обнаружение «Альталены» должно стать символом национального единства, само время, выбранное для этого, в сочетании с искажением исторической памяти вызывает подозрение, что эта новость призвана, напротив, вновь разжечь чувство обиды и жажду мести. Стоит вспомнить, что на самом деле происходило накануне событий вокруг «Альталены». После создания Государства Израиль было принято принципиальное решение: отныне не будет отдельных армий и подпольных вооружённых организаций — будет единая государственная армия. «Хагана» прекратила существование как самостоятельная организация и стала основой, на которой был создан ЦАХАЛ. 1 июня 1948 года Менахем Бегин подписал соглашение, согласно которому ЭЦЕЛЬ также должен был быть распущен, а его бойцы — влиться в новую армию. Несмотря на это, корабль с оружием и бойцами отправился в путь по распоряжению горячих голов из числа командиров ЭЦЕЛя, находившихся в Париже. С того момента, как Бегин обязался распустить ЭЦЕЛЬ и включить его людей в состав ЦАХАЛа, само прибытие вооружённого корабля, связанного с организацией, уже согласившейся отказаться от своей военной самостоятельности, создавало опасное столкновение с принципом, на котором настаивало молодое государство: оружие и армия не могут подчиняться различным политическим центрам власти. Именно спор о распределении оружия — и прежде всего требование оставить часть этого оружия в распоряжении подразделений ЭЦЕЛя в Иерусалиме — превратил «Альталену» из корабля снабжения в судьбоносное испытание власти молодого государства. Я помню то время и с совершенно личной точки зрения. В июне 1948 года мне было 15 лет, и я состоял в движении «Хабоним» — молодёжном движении МАПАЙ во Франции. Я попросил активистов движения помочь мне уехать в Эрец-Исраэль, но они отказались: я был слишком молод. Я не сдался. Подделал своё удостоверение личности и по совету друга обратился в штаб ЭЦЕЛя в Париже, представившись 18-летним. Меня спросили: — Чего мы хотим? Я ответил лозунгом, который друг помог мне заучить: — Два берега у Иордана. По правде говоря, я тогда едва представлял себе, где вообще находится Иордан. Через несколько дней в гимназию, где я учился и жил в интернате, пришло сообщение: мне следует явиться на Восточный вокзал Парижа — Гар-де-л’Эст. Я тайком ушёл из интерната и в назначенное время приехал на вокзал. Там я обнаружил небольшую группу добровольцев. Вместе с другими группами — среди которых были люди ЭЦЕЛя, несколько американских солдат-неевреев, еврейские беженцы из лагерей перемещённых лиц и такие же молодые люди, как я, — мы отправились в путь. У большинства из нас не было какой-то сформировавшейся идеологии. Мы хотели принять участие в возрождении Израиля, а главное — обеспечить себе новое и безопасное будущее. Именно потому, что я был там и своими глазами видел, кем были многие молодые люди, прибывавшие тогда в страну, мне особенно трудно принять попытки превратить память об «Альталене» в политический инструмент. Нельзя допустить, чтобы сегодня память об «Альталене» использовалась в предвыборной пропаганде самым радикальным политическим лагерем — наследниками тех самых горячих голов того времени, которые своими действиями фактически пошли против воли Менахема Бегина. Тогда они не отступили даже перед угрозой гражданской войны, в то время как Бен-Гурион и большинство руководства еврейского ишува не просто стремились к единству — они понимали, что в столь судьбоносный момент жизни только что созданного государства, это единство было жизненно необходимо».