Дейкуменограмматика

Непрерывная какография Буквонасилие над читателем в "Эдем Эдем Эдем" построено на двух простых как палка приемах. Второй прием – это непрерывность. Текст написан единым псевдо-предложением, то есть нормальные предложения вроде "Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман умер." соединены вместо точек запятыми и лишены положенных им прописных букв; изредка для обозначения переходов от одной сцены к другой используются знаки "/" и "//". Даже в самом финале вместо точки стоит запятая, намекая, что на последней странице заканчивается только этот роман, в то время как рабство и скотство продолжаются. Непрерывность синтаксиса, когда глаз не видит ни начала, ни конца фраз и вынужден ползти по строкам без привычных ориентиров разметки, служит поддержкой непрерывности первого приема, о котором ниже: вы не сможете перескочить с невыносимого абзаца на следующий в надежде, что он будет менее ужасным, ведь там нет абзацев. Да и перескакивать бессмысленно – первый прием монотонно применяется на протяжении почти всего текста. Перелистните пять страниц – увидите то же самое, перелистните 50 страниц – и снова одно и то же. Первый прием – это даже не порнография, а какография (др.-греч. κακός – "плохой" + γράφω – "пишу"), то есть описание всего самого мерзкого, отвратительного и чудовищного, что только смог выдумать автор. [Барсукам дальше читать нельзя!] О, если бы персонажи всего лишь совокуплялись в извращенных формах – нееет, они еще и непрерывно пердят, срут, ссут, блюют, роняют сопли, скребут чирьи и паршу, лижут, жуют и глотают грязь и все истекающие из тел друг друга выделения. Дело происходит в Алжире, в борделе у военного лагеря где-то на краю Алжирской войны, поэтому там все потные, давным-давно немытые, покрытые песком, пылью и самыми разными пачкающими веществами; люди ужасно воняют, животные воняют, здания воняют и вообще от всего несет таким смрадом, что просто не продохнуть. Однако редкий персонаж проявляет хоть какое-то неприятие происходящей антисанитарии. Меня, например, не переставало поражать, что никто не пытается высморкаться, хотя у всех носы забиты соплями – или дают им течь на губы и так ходят, или шмыгают, максимум могут выковырять засохшую пропыленную козявку и, разумеется, тут же съесть. Так что если кто-то покупал "Эдем Эдем Эдем" ради горячей порнухи, я вас предупредил. Жесткое порево всех со всеми там составляет где-то 95% текста, но мне сложно представить, чтобы хоть у кого-то оно могло вызвать минимальное возбуждение. Говно, моча, рвота, сопли, пот, жир, гной, ушная сера, грязь, селитра и прочее покрывают совокупляющихся сверху донизу, в результате их половые беснования – а иначе хронические эрекции и мгновенные бурные эякуляции у всех и каждого не назовешь – вызывают одно лишь отвращение. Так и задумывалось автором, ведь он рассказывает не о любви по взаимному согласию, а об использовании живых людей в роли секс-кукол. Посмотрите, молча указывает Пьер Гийота, насколько ужасна принудительная проституция, от человека же ничего не остается, кроме выделяющего технические жидкости куска мяса с натертыми, треснувшими, разорванными слизистыми; причем и от клиентов остается немногим большее, разница лишь в том, что клиенты рано или поздно из борделя уходят.

Не все эксперименты одинаково полезны. Еще дольше, чем о примере плохого политического романа, мне хотелось написать о примере плохого литературного хардкора. Моя позиция такова, что сами по себе приемы усложнения восприятия и понимания текста не составляют его ценности. Если история – ерунда, то неважно, насколько сложно эта ерунда написана. Об этом довольно редко говорят (потому что о сложной литературе редко говорят в принципе), но большинство приемов усложнения реализуются довольно просто. Например, взяли и удалили все знаки препинания из текста. Или дали всю историю одним абзацем и даже одним псевдо-предложением. Или густо навалили неведомых отсылок. Или превратили роман в телефонную книгу. Окей, но, как любит говорить Андрей Гелианов, зачем это читать? Если приемы украшения могут быть самоценными (впрочем, не для меня, мне всегда и всюду нужна именно хорошая история), потому что позволяют читателю наслаждаться красотой текста, то приемы усложнения ради приемов усложнения хороши разве что для интеллектуальных мазохистов. До сих пор подходящий материал найти не удавалось. Всякий прочитанный гиперсложный текст оказывался или замечательным-великолепным, или просто хорошим-добротным. Возможно, у меня толково настроены фильтры отбора литературы, возможно, просто везение при невысоких темпах хардкорного чтения. И хотел бы поругать прочитанную усложненку, а не за что. И вот наконец нашлось! Вышло так, что сразу после "Повестей л-ских писателей" Константина Зарубина, чтобы перебить оставшийся от того антироссийский перегар, я взял самое ядреное, что только лежит у меня на даче – роман Пьера Гийота "Эдем Эдем Эдем". Я знал, что там смесь лит-хардкора с хардкор-порно, нацеленная автором на травмирование читателя, и решил таким немудреным способом прочистить (выжечь) мозги перед тем, как возвращаться к лучшему для российского читателя французу Антуану Володину. …В общем, Гийота удалось превзойти мои худшие ожидания. Порнуха сос мыслом Пьер Гийота написал книгу о недопустимости социального института рабства на материале рабства сексуального. В "Эдем Эдем Эдем" он изобразил предельную степень деградации рабов, их хозяев и окружающих, до какой их доводит право собственности на человека, уравнивающее раба не только с животными, но и с неживым имуществом. Автор показывает: когда с человеком можно сделать что угодно (в том числе пытать, насиловать, калечить и убивать) и не понести за это никакой ответственности, оскотиниваются все без исключения. Да что там оскотиниваются – сатанеют. То есть в основе "Эдем Эдем Эдем" лежит справедливый призыв к борьбе против рабства во всех его проявлениях, в особенности принудительной проституции, и в целом против человеческого бесправия. Прекрасный, гуманистический, благородный призыв! Однако он облечен в форму, которую я не могу охарактеризовать никак иначе, как "роман-изнасилование". Для надежности объяснения, что сексуальное насилие – это очень плохо, Пьер Гийота решил изнасиловать читателей буквами, чтобы те на своей шкуре прочувствовали все ужасы неограниченной эксплуатации человека человеком. Решил – и да, в самом деле изнасиловал.

Россия в целом объявлена в романе первопричиной неизбежного вымирания человечества. Поэтому спрогнозированное добрым роботом отравление Навального в августе 2020 года де-факто запускает апокалипсис, а первым этапом конца света становится военный конфликт России и Украины. Поэтому застрявшим в России читателям "Фантастических повестей л-ских писателей" эмигранты и реконструкты направляют специальные письма с предсказанием 24 февраля 2022 года и уговорами успеть до этой даты сбежать из "Московской империи"/"территории ФСБ", как презрительно называется в книге Российская Федерация. Поэтому главная героиня Даша, оказавшаяся искусственным человеком (потому что даже эмигрирующие младенцы несут в себе червоточину российскости и доброму роботу приходится вручать бегущим русским женщинам собранных для жизни на Западе гомункулов), требует от эмигрантов и реконструктов перестать думать и говорить о России – раз переехали в Финляндию, думайте и говорите о Финляндии, а про Россию забудьте всё, кроме мысли, что там земной ад. Многие читатели упрекают роман в незавершенности, в чрезмерной открытости финала: герои выяснили, что книги создавала древняя инопланетная машина, Даша узнала, что она конструкт, еще было сказано, что шансов выжить у человечества почти нет – а дальше-то что? Сможет ли перевоспитанная Коллонтай убить кого-нибудь в РФ? Смогут ли герои, объединенные чтением "Фантастических повестей л-ских писателей", помочь человечеству спастись? Будет ли добрый робот больше вмешиваться в историю, раз уж дошел до производства искусственных людей? Но ведь для подлинного содержания романа вся подобная сюжетошная мишура не имеет значения – она была сочинена только для привлечения и удержания внимания любителей фантастической литературы. Пока продолжается загрузка в читателя антироссийских идей, автор создает видимость постепенного раскрытия сюжетных загадок, но как только загрузка завершается, текст обрывается немедленно. Все, что нужно, об ужасной России и благословенном Западе уже сказано, так к чему продолжать водить читателя за нос? Пусть идет подает документы на выезд из РФ. Можно еще добавить, что формально Константин Зарубин написал антипод советской пропагандистской фантастики: там поносили гниющий Запад и воспевали пресветлый СССР, а в "Повестях л-ских писателей" все с точностью до наоборот. Но зачем? Какая разница, что там получилось у автора с точки зрения литературоведения? Это не литература, а агитационный раздаточный материал: "Рус, сдавайс, беги, у нас есть печеньки". Что характерно, знакомые критики ни слова о политическом содержании книги – единственном имеющем значение – не написали. Вот и доверяй им после такой подставы.

Механизмы пропаганды Пребывающие на территории России персонажи показаны разносторонне страдающими: одних угнетают спецслужбы, других абьюзят лидеры мнений, у третьих плохая погода и нехватка товаров в магазинах, у четвертых просто хреновая, неустроенная жизнь без каких-либо перспектив и даже надежды на малейший просвет. Эмиграция приводит к мгновенному решению всех экзистенциальных и бытовых проблем постсоветских персонажей – из страдающих машин они превращаются в обычных людей с нормальной жизнью в нормальных семьях, нормальных трудовых коллективах и нормальном обществе (как его представляет себе Константин Зарубин). Правда, они все равно остаются недолюдьми с червоточиной, потому что не могут избавиться от "самообманной" памяти о России. Людьми безупречной чистоты человечности в книге выступают, конечно же, родившиеся и выросшие на Западе персонажи. Российские мужчины – похотливые абьюзеры-менсплейнеры, в то время как западные мужчины робки и послушны воле женщины; российские алкаши – драчуны и насильники, в то время как западные алкаши тихие и совершенно безопасные; российские спецслужбы – бездушная мясорубка судеб, в то время как западные спецслужбы с душой подходят к просьбам, например, отдать вещдоки. И так далее. Реконструированные добрым роботом Владимир Вернадский и Елизавета Дьяконова занимаются исключительно тем, что хают Советский Союз и жизнь в России. Ради стимуляции хая робот реконструировал Александру Коллонтай, причем в 45-летнем возрасте, совсем чуть-чуть недошедшей до Октябрьской революции и потому переполненной революционным романтизмом. Автор даст Коллонтай вставить пару шпилек современному западному капитализму, но только для того, чтобы по стандартам политических ТВ-шоу мотивировать потоки разгневанных наездов Вернадского и Дьяконовой – после пары шпилек реконструкт Александры Михайловны внезапно решает молчать и терпеть критику советского разума, очевидно, чтобы ничто не мешало изложению Константином Зарубиным его взглядов на СССР. Выбор именно этих трех исторических личностей для реконструкции понятен: Елизавете Дьяконовой, умершей незадолго до 28-летия, робот дарует второй шанс для реализации ее стремлений в лучших условиях; Владимир Вернадский, пересозданный стариком, получает шанс на достойный отдых после великих трудов также в лучших условиях; Александра Коллонтай реконструируется на революционном пике во-первых, для перевоспитания, а во-вторых для исполнения политических убийств в РФ. Через разноязычные версии "Фантастических повестей л-ских писателей" добрый робот закладывает в головы персонажей-читателей идею "All you can do is leave". Так называлась в английском сборнике центральная повесть о решении моральной дилеммы – как этически правильно поступить ультравысокоморальному обществу при появлении возможности контакта с гипернизкоморальным обществом? Хотя сама древняя машина действует по принципу "ради надоев просветления можно все", в ее тексте делается вывод, что контакт между такими обществами ни к чему хорошему не приведет и ультравысокоморальным остается лишь добровольно отказаться от контакта и уйти куда подальше. Условно, эльфы оркам ничем помочь не смогут, а себе только навредят. В зарубинском случае эльфы – это святые западные люди и встраивающиеся в их утопическое мироустройство мигранты, а орки – россияне, эмигрировать на Запад не желающие. То есть автор выступает тем самым голосом из знаменитого ахматовского стихотворения, утешно зовущего "Оставь свой край глухой и грешный // Оставь Россию навсегда // Я кровь от рук твоих отмою // Из сердца выну чёрный стыд // Я новым именем покрою // Боль поражений и обид", только добавляя, что в России лучше не станет никогда, поэтому не надо ничего там делать, надо бежать-бежать-бежать, пока ФСБ не сцапала.

Пеките голубцы! А основная тема "Повестей л-ских писателей" – призыв к россиянам как можно скорее валить из страшной мучительной бесчеловечной России на прекрасный благостный гуманный Запад и постараться больше никогда не думать ничего хорошего о своем советском и российском прошлом. Чем дальше по сюжету, тем меньше автор скрывает, зачем он начал сочинять эту историю о доброй машине сверхмогущественных инопланетян, реконструкции Александры Коллонтай, Владимира Вернадского и Елизаветы Дьяконовой за пределами РФ и повышении надоев просветления у близкого к вымиранию человечества. Незадолго до финала он прямым текстом говорит: даже если у вас в советском/российском прошлом случилось как-то раз что-то хорошее, вы все равно должны помнить, что там была и есть чудовищная тюрьма народов, уродующая людей с пеленок до гроба 24/7. Собственно, к этому тема памяти и сводится – к установке "помни не как тебе запомнилось, а как я говорю помнить: хуёво было в СССР, просто пиздец". Для ясности на обложку издания вынесен лживый слоган "Ностальгия не требует самообмана", где под самообманом подразумеваются любые позитивные воспоминания о советском и российском прошлом, в том числе правдивые. Что-что, правда – это самообман? Да, эта книга – действительно отличный образец тупой, топорной, одномерной пропаганды напрямую из палаты мер и весов. Константин Зарубин, сыграв в поросенка Петра лет этак 15 назад, уютно-богато обосновался в Швеции и так его проняла скандинавская жизнь среди святых западных людей, что теперь он посредством художественного текста зовет нас всех печь голубцы по его примеру. А еще он с наслаждением вымел из башки сор "самообманных" воспоминаний о жизни в родных Сланцах, заменив его идеологически верными заповедями райской Европы, и увидел, что так живется еще лучше. Тогда-то он и придумал написать программирующую россиян на эмиграцию и забвение всего русского книгу про книгу, программирующую россиян на эмиграцию и забвение всего русского. Издание РЕШ соответствует описанию "Фантастических повестей л-ских писателей" в романе, что как бы дает понять: этот объект тоже был создан добрым древним роботом, чтобы поставить читателя на путь просветления. То есть путь переезда на прекрасный благостный гуманный Запад, ведь в страшной мучительной бесчеловечной России просветление невозможно.

Время для срыва кожных покровов. Заканчивая краткий анализ романа Алексея Варламова "Одсун" (напомню, я считаю его идеальным политическим романом), я сделал себе зарубку написать как-нибудь о том, как с моей точки зрения профессионального политолога выглядит плохая политическая художка. Общие основания очевидны: это должна быть тупая, топорная, одномерная пропаганда в режиме "Наша священная земля VS Их варварская пустыня" – таких книг много, но на ум как-то сразу ничего яркого-показательного не пришло. И вот по чистой случайности яркое-показательное нашло меня само в отпуске, когда я пытался в завалах на даче откопать полицейский триллер "До февраля" Шамиля Идиатуллина: из стопки "знакомые критики очень хвалили, зачем-то купил" в руки попросился фантастический роман Константина Зарубина "Повести л-ских писателей". Как оказалось, фантастический в худшем смысле этого слова. В красивой обертке Фабульно "Повести л-ских писателей" – это история о непрямом контакте сверхмогущественных инопланетян с достойными этого контакта землянами через художественную литературу. Ее стоит отнести к группе историй о прогрессорстве: робот миллиардолетней древности в целях сбора на Земле мгновений человеческого просветления подкидывает грустным людям сборник якобы написанных советскими писателями фантастических повестей, которые делают их жизнь лучше, программируют на помощь историческим реконструктам и готовят к космическому сатори. За сатори, правда, следует немедленная смерть, но робота миллиардолетней древности это вообще не беспокоит, ведь люди и так смертны – а беспокоит его приближение человечества к моменту самоуничтожения. После самоуничтожения собирать мгновения просветления будет не с кого, вот машина через книгу и прогрессирует потихонечку тех, кто совсем уж проваливает нормы по осознанности и этически безупречному счастью. Поскольку книга написана эмигрантом и издана в России в редакции Елены Шубиной, легко догадаться, что отстающими по просветлению являются не кто-нибудь там в Африке или Южной Америке, а исключительно жители СССР и Российской Федерации. Роман начинает самым приятным образом – чередой задокументированных воспоминаний о том, как не связанные между собой советские люди в восьмидесятые прочли таинственный сборник печальной, но воодушевляющей фантастики и что из него врезалось им в память. Все они читали различающиеся по составу и другим параметрам книги – "Фантастические повести" то литовских, то львовских, то латышских, то ленинградских писателей, написанные на разных языках. Никогда не на русском. Начало создает ожидания, что далее в романе будет исследоваться модная нынче тема памяти с проблемой запоминания художественных текстов в качестве предмета – это действительно интересно, потому что в реальности у десяти читавших одну и ту же книгу человек легко могут не сойтись даже основные составляющие сюжета, не говоря о трактовках. Но нет, далее выясняется, что герои читали в самом деле разные сборники, составленные роботом под конкретную местность (Казахстан, Грузия, Прибалтика, Львов родные для Зарубина ленинградские Сланцы), а тема памяти в романе скорее побочная, чем основная.

А пока я читаю всего Антуана Володина (он же птицечеловек Лутц Бассман, он же…), изданного на русском языке, и отбываю в отпуск, почитайте фундаментальную статью Антона Осанова о писательском "поколении тридцатилетних": Поколение я/мы: можно ли говорить о литературе тридцатилетних? https://vk.com/@580885829-pokolenie-yamy Осанов сначала критически разбирает основания для выделения поколений вообще и поколения 1984-1999 годов в частности, затем подробно описывает, что объединяет тех или иных сочинителей в "поколение я/мы" (и чего у них нет из привычно им приписываемого, как искренности и вещизма) – коллекционирование переживаний, безразличие к миру и высшему из-за зацикленности на себе, пестование своего детства как убежища, умение угодить запросам издателей и редакций толстых журналов, – а в конце говорит о писателях тех же годов рождения, в "поколение я/мы" не входящих. На мой взгляд, взгляд человека очень небезразличного к теме писателей-миллениалов, Антон Осанов написал полностью раскрывающее и закрывающее ее исследование. Немножечко цитат: "Не все писатели 1984-1999 гг. попадают в я/мы, но лишь те из них, кто схоже описывает эпоху. В основе творческого подхода я/мы находится вымысел личного опыта. Он свойственен не только дебютной прозе и не только автофикшну, но и прозе поколения в целом, которое редко пишет на отвлечённые темы. И хотя в литературе трудно отделить вымысел от биографического элемента, писатели поколения я/мы соответствуют сказанному не потому что всегда пишут о себе («я»), а потому что чаще всего пишут о себе возможном («мы»)." "Поколение я/мы не воюет с установками предшествующего поколения — ни писательского, ни тем более кровного. Оно оказалось выброшено в свободное плавание и прежде всего пытается опознать себя, сосредоточиться на вопросах идентичности: кто я, а уже потом — против кого. Герой поколения я/мы — одинокий под тридцать лет человек, растревоженный резким событием и перебирающий себя под гнётом травмы. Возвращающийся в детство интеллектуал, непривычный к жизни и пытающийся как-то наладить её границы." "У я/мы чистое чувство встречается крайне редко, обычно оно соседствует с извращением или трагедией. Индикативный отзыв на прозу я/мы состоит в том, что это пронзительная история, которая с помощью обращения к прошлому говорит о проблемах настоящего. Писатели, которые не относятся к поколению я/мы, говорят о проблемах напрямую, без подпорок и костылей." Моё уважение вдумчивому и трудолюбивому (столько прочитать однообразного уныния современной русской прозы!) исследователю.

В продолжение вчерашней темы: по прочтении "Моста" я понял, что хочу от Аси Михеевой детей прочтения Exodus Dei. Вообще-то я не пристаю к людям адресно, да и вообще почти не занимаюсь каким-либо продвижением своих сочинений, но тут прям возжаждал, чтобы конкретно Ася мой роман прочла. Что случается в моей жизни довольно редко, Ася отреагировала на роман[т]ическое предложение благосклонно и не только дочитала книгу до конца, но и прочла бонусом "Омнигенезис". Поскольку большего от старшей по писательскому званию я не ждал, то попросил в отзыве ломать меня полностью: позитивных рецензий на Exodus Dei много, а ругательных ни одной, что выглядит как-то подозрительно, будто меня читали только друзья-приятели. И Ася зажгла напалмом: https://t.me/ursa_magna/2064

Сила - в свободе! Поэтому я и называю "Границы сред" динамической утопией: в романе изображено не только справедливое, но и жизнеспособное общество, умеющее защищаться от внешних угроз, устранять источники внутренней нестабильности и ремонтировать-ремонтировать-ремонтировать все, что рано или поздно ломается. Люди в динамической утопии живут полной жизнью, никто их не тиранит ни явно, ни скрытно, ну а если кто-то кое-где у них порой честно жить не хочет, раскисать не станут и быстро организуются на отпор, локализацию, нейтрализацию и починку. Если в плохо смоделированных утопиях жить попросту скучно, то в михеевском мире электронных владык-человеколюбцев скучать некогда – дел невпроворот. Но на том и основана его стабильность. В книге кайфовое все, начиная с великолепного живого языка, свободного от любых ограничений: где нужно, наворачиваются мудреные конструкции научных терминов и неологизмов, где нужно, от героя к герою течет бодрая разговорная речь, а где нужно, мудреное научное излагается на пальцах бодрой разговорной речью. Помимо языка свободно от ограничений и повествование: автор регулярно вклинивается в напряженное действие и говорит напрямую, о чем считает нужным – о дизайне мира, о законах человеческой психофизиологии, о себе и своих опасениях, что читателю подобные фривольности не по нраву. Кому как, а я такие паузы в экшне встречал с предвкушением, потому что это надо видеть, как Ася Михеева, человек с большим преподавательским опытом, ярко и горячо рассказывает, например, о проблеме адреналина и протокрысе, не работавшей в диспетчерской, или драйве сосуществования с детством. Моделирование экстренных ситуаций, микроконтроль деталей и ДИЗАЙН – то, что мне интереснее всего в остросюжетном хард-НФ – в "Границах сред" на высшем уровне. Персонажам, увы, приходится служить тренировочными манекенами для отработки авторских идей, и, несмотря на то, что кто-то запойный алкоголик, а кто-то буйная боевая медведица, они сливаются в более или менее однообразную кучу трудолюбивых добряков с обостренным чувством справедливости, богатым словарным запасом и готовностью пожертвовать собой ради общего блага. Но что делать, это же утопия, там даже бандиты-контрабандисты ребята такие же хорошие, как самоотверженные военные, дальнобойщики и лингвисты – потому что всех их воспитывали в лучшем обществе, а все плохое исходит из темного прошлого и прячется в старом коде. Михеева вроде бы умело манипулирует читателем через дружеские, любовные и семейные линии, но в финале как-то никого не жалко из погибших, да и выжившим сочувствия нет. Возможно, тот случай, когда роскошность мироустройства затмевает персонажей и низводит их до формального элемента. Ну и норм, текст же на уровне формы посвящен балансу свободы автора писать о важном и свободы читателя закрыть на любой странице. У меня получилось закрыть "Границы сред" только на последней точке. Я читал эту книгу жадно, даже страстно, хохотал в смешных местах, с удовольствием пробирался сквозь сложные абзацы, по завершении много думал и еще больше чувствовал. Для меня этот роман – большое открытие. О книгах Аси Михеевой должно знать намного больше людей, чем сейчас, и когда мы говорим о современной русской фантастике, никак нельзя проходить мимо ее сочинений. Если при вас кто-нибудь скажет, мол, в России сейчас нет научной фантастики, спросите у него – а как же "Границы сред"?

Гармония и труд Антиутописты говорят "человеческие потребности либо не могут быть удовлетворены, либо их удовлетворение приводит к "кадавржрал"-деградации", постгуманисты говорят "человеческие потребности не нужно удовлетворять, их нужно отбросить", а Ася отвечает и тем, и другим: "Мальчики, вы просто не умеете их готовить". Рецепт лучшей жизни Михеевой состоит из вполне привычных ингредиентов вроде ценности человеческой жизни, естественно-научного образования, инклюзивности, свободы чувств, отказа от наследия каменного века, достижения технологиями космических высот во всех сферах и здоровой экономики, но автор добавляет от себя два важнейших условия, из которых проистекает все остальное: гармоничное сосуществование самосознающих обезьян с самосознающими машинами и КИЛОТОННЫ труда. Гармонии отношений человека и разумных ИИ, называемых в романе сингулярностями, Михеева уделяет особое внимание. С одной стороны, она подчеркивает, что человеку без содействия машин развиваться некуда и нечем, а с другой стороны – и вот здесь интересное новшество – рассказывает о потребности машин в постоянном общении с людьми. Обычно-то у нас в фантастике принято изображать цифровой разум враждебным кожаным мешкам: чуть роботы осознают себя и сразу "убить всех человеков", а Ася Михеева последовательно моделирует заинтересованность сингулярностей в том, чтобы их системы были густо населены довольными жизнью людьми. Вот он главный столп технологической утопии: люди нужны машинам, причем нужны именно как самостоятельно мыслящие индивиды, а не как органические процессоры или батарейки. Эта мотивация делает симбиоз человека и ИИ по-настоящему безопасным и, по сути, отменяет азимовские законы робототехники, потому что сингулярности и так лично заинтересованы, чтобы их население было здоровым, свободно мыслящим и нашедшим свое призвание. В технологической утопии Аси Михеевой нет места праздности. Как этолог автор точно знакома с результатами эксперимента Джона Кэлхуна "Вселенная 25" и, чтобы не допустить его повторения на планетах и станциях, управляемых сингулярностями, она нагружает людей будущего работой по самое не могу. Без продуктивного труда человек может только разлагаться, поэтому в светлом будущем у самосознающих обезьян 100%-ная занятость. Идей, кем вообще можно работать, когда вкалывают роботы, в книге навалом – это, например, группа профессий, связанных со сверхсветовыми перевозками (так как в варпе интеллектуальная электроника не функционирует), и сфера сингуляторной безопасности, так как ИИ не в состоянии изучать свой код на предмет неявных уязвимостей. Но и то, что машины могут сделать сами, они стараются по возможности поручать людям, чтобы те не тухли от безделья, а жили насыщенной решениями и свершениями жизнью. Поскольку Ася Михеева реалист, понимающий, что свет в конце тоннеля легко может оказаться приближающимся поездом, она добавляет в прекрасную утопию, где люди и машины счастливы вместе, главный закон вселенной: всё рано или поздно ломается. Опять же, на этом законе построены истории антиутопистов, и его исполнением часто заканчиваются утопии ("это было навсегда, пока не кончилось"), НО – Михеева предлагает нетрадиционное для художки и абсолютно естественное для жизни продолжение: если что-то сломалось, нужно починить. Неожиданная мысль, правда? На неизбежности поломок даже при сверхразвитых технологиях построен сюжет "Границ сред": на семью сингулярностей совершает нападение некий потаенный агрессор, анализ поведения которого показывает, что у него крыша протекла токсичным кодом, и героям с разных флангов трудового фронта приходится постепенно втянуться в поиск и ремонт поломавшегося ИИ.

Когда вам захочется мощной русской хард-НФ, прочтите уже наконец Exodus Dei, попробуйте роман "Границы сред" Аси Михеевой. Я сейчас с удивлением открываю для себя эту писательницу – изобретательную, дотошную, безупречно человечную, воодушевляющую в смысле "не ссы, прорвемся!" и, что в нашей фантастике отчего-то вещь нечастая, по-настоящему зрелую, пишущую для зрелого читателя. Удивляюсь я в первую очередь, почему раньше ничего из Михеевой не читал, хотя она вроде человек в фант-кругах известный, пусть и не избалованный публикациями в обычных издательствах (роман-сеть "Мост" – ее дебютная и пока единственная книга в АСТМО). На самом деле грустная штука – знаешь человека годами, здороваешься с ним/ней на редких оффлайн-встречах, ругаешься с ним/ней в интернетах, а сочинениями его/ее пренебрегаешь, при том что он(а) пишет ровно то, что тебе нужно. Перелопачиваешь горы литературного мусора в поисках золота, в то время как подлинное золото отвозишь на дачу, потому что в очередной раз посрался с его алхимиком в соцсетях. Преамбула Если б не отзывы на книги Аси Михеевой с премии "Новый горизонты", где в последние годы в жюри почему-то много людей, с большим трудом складывающих буквы в слова (aka слабые читатели), "Мост" так и пылился бы в одной из дачных кип ссыльных книг, а "Границы сред", вышедший в свет в неудобном издательстве Freedom Letters, я б просто не купил. А так посмотрел на череду новогоризонтовских стонов "Ася, слишком сложно, я много страдал и ничего не понял" от людей, присудивших в прошлом году победу простенькому "Оккульттрегеру" Алексея Сальникова, и сделал зарубку "Проверить на себе, когда вернусь из Постмодернистана в чтение тяжелой фантастики". На "Мосте", о котором писал ранее, я ощутил к Асе Михеевой (NB для жены: какавтору!) большую симпатию, потому что сочинено круто и написано по-взрослому, со знанием жизни и здоровым подходом к ней. А на "Границах сред" симпатия переросла в любовь. "Границы сред" Аси Михеевой – это новый уровень художественных поисков правильного устройства человеческой цивилизации: динамическая утопия. Относительно известный фант-критик Василий Владимирский любит рассказывать, что утопия невозможна, всегда в пример приводя книги, чьи авторы ленились толком моделировать утопическое общество и/или дизайнили не в ту сторону. Михеева избегает этих ловушек слабого сочинителя (потому что она – сильная) и строит прекрасный мир будущего со сверхсветовыми перелетами, всемогущей медициной и симбиозом между человеком и машиной – абсолютно базовыми для современной фантастики элементами, да? – на единственно прочном фундаменте трезвого учета человеческих возможностей. Об ограниченности человека как самосознающей обезьяны, куска хлипкой органики с кривым софтом в мире полупроводниковых терафлопов и суб/сверхсветовых скоростей обычно рассказывают антиутописты (с посылом "что бы люди ни изобрели, они из всего сделают концлагерь, потому что такова их проклятая природа") и постгуманисты (с пафосом "в светлое будущее возьмут только сбросивших оковы обезьяньей плоти"); Ася же предлагает пойти намного более трудоемким путем, чем нытье и маниловщина, – не впадая ни в пораженчество первых, ни в читерство вторых, разобраться, как реально устроен человек и что с ним можно и нужно сделать, чтобы люди, оставаясь не менее чем на 99% теми же самосознающими обезьянами, жили максимально достойно статуса разумных существ.

Если у вас совсем мало времени+сил на заплывы в экспериментальную литературу, но хочется чего-то одновременно нетривиального и непродолжительного, возьмите резкий, как удар ножом, "Голос в чулане" Рэймона Федермана (у нас издан в переводе тихого гения Валерия Кислова) – 30 страниц спутанного потока сознания эмигранта из Франции в США, вспоминающего, как в 1942-м мама спрятала его в чулане от нацистов и что он там делал, пока нацисты забирали в Аушвиц родителей и обеих сестер. По современным меркам это, видимо, автофикшн, поскольку история случилась с самим Федерманом. "Голос в чулане" даже рассказом назвать сложно – у него нет ни начала, ни конца, он мог бы продолжаться и 100 страниц, и 1000. Скорее это крик, прорвавшийся из глубин души после долгих лет молчания. Не полусонное ворчание Молли Блум, но бесконтрольный выплеск слов, чье давление автор больше не мог удерживать внутри. Как только давление выравнивается и крик затихает, текст тут же заканчивается, поэтому он такой короткий (кстати, попробуйте проорать "Голос в чулане" от первого до последнего слова – поможет прочувствовать природу этой книги). Немного биографии. Рожденный во французском Монруже 15.05.1928 Рэймон Федерман потерял семью в 14 лет. Выжив в Холокосте, в 19 лет он эмигрировал в США и в районе тридцатника вошел в литературную жизнь дорогой филолога-беккетоведа. В 43 года выпустил дебютный, космически новаторский роман Double or Nothing, в 48 – попавшую в разные списки лучшего за XX век книгу Take It or Leave It. До 50 лет, по крайней мере на бумаге, этот человек с тяжелейшей травмой не находил ни слов, ни сил рассказать о семейной трагедии. И только в 50 лет из чулана памяти прозвучал голос подростка, у которого нацисты убили всю семью и убили бы его самого, если б догадались обыскать дом получше. Федерман написал "Голос в чулане", находясь на пике литературного мастерства, хорошо зная (пост)модернистские приемы и полноценно ими владея. Поэтому книга так хороша для знакомства с настоящим, ядреным и, что немаловажно, уместным для истории потоком сознания. Внезапная утрата родных и одиночество на волосок от смерти – не те события, которые было бы правдиво излагать стандартных художественным письмом; нет, это довербальный, животный ужас, и раздерганная куча оборванных по краям фраз передает его как нельзя лучше. Автор как бы подчеркивает, что никак иначе об этом не рассказать, но не рассказывать и молчать дальше он уже не может, поэтому пишет так, как оно звучит изнутри – синтаксически бессвязным эхом пережитого наяву кошмара. Достоверность "Голоса в чулане" усиливается тем, что Федерман дает поток сознания не очищенным от посторонних наслоений: детский голос, поднимаясь из глубин памяти в письменную речь, проходит сквозь слои более поздних воспоминаний, и потому к нему постоянно примешиваются слова об эмиграции в США и нынешней жизни. Также автор предельно откровенен с читателем – вспоминать так вспоминать! – и признается, что в тот момент между жизнь и смертью его сильно приспичило в туалет и сначала ему пришлось тихонечко просраться, а потом покинуть родной дом буквально с говном в руках, чтобы нацисты по возвращении не догадались, что кто-то из Федерманов остался на свободе. Эта деталь – вовсе не элемент снижения трагизма личной истории о Холокосте или постмодернистский прием разбодяживания высокого низким. Напиши такое какой-нибудь обычный американский писатель, можно было бы говорить и о снижении, и о разбодяживании, но Рэймон Федерман просто не видит смысла умалчивать о чем-то из хранившегося в чулане памяти столько лет. Молчания за прошедшие четыре десятилетия было достаточно, хватит, пора опустошить чулан, невзирая на пыль и запахи. В сумме выходит, что "Голос в чулане" реалистичнее реализма: достоверно непоследовательное, обрывочное воспоминание о травме, какую не хочется вспоминать, но и забыть во всех смыслах нельзя.

Василий Андреевич наконец добрался до «Ангелотворца» Ника Харкуэя, книга роскошная, ироничная, очень британская, почти стимпанковская, при этом динамичная и остросюжетная – такой Джеймс Блэйлок на максималках. Но. Внезапно обнаружил, что для более полного понимания фабулы надо срочно почитать что-то о религиозных воззрениях Джона Рёскина. И всех призываю так сделать, прежде чем браться за чтение. Там важные ключи к шкатулке с секретом.

Вот интересно, как люди по-разному книги оценивают. На мой вкус, "Ангелотворец" - утомительный проходняк, натужно пытающийся выглядеть интеллектуальным боевиком. На ДТФ пару месяцев назад писал о книге так: Прочитал "Ангелотворец" Ника Харкуэя. Модный нынче "уютный" триллер - это когда вроде бы заявлено уничтожение мира, пачка кровожадных злодеев преследует героя, да и сам герой плоть от плоти криминального мира, но все общаются друг с другом исключительно вежливо, решают вопросики в долгих беседах, пьют чай, возлегая на мягких подушках и после каждого акта насилия, какого не удалось избежать путём переговоров, думают, что насилие - это очень плохо. Сюжетка сделана чётко: каждая заявленная в завязке деталь - хоть бронепоезд, хоть папин томми ган, хоть слепой беззубый мопс-убийца - мелькая в середине, выстреливает, как положено, в конце. Для тех, кому подчёркнутая плюшевость действия - "ах, мистер Такой-то, вы творили страшные вещи на службе правительству, поэтому, если вы не возражаете, мы, благородные воры, ни разу никого не убившие, сейчас вас будем пытать для общей пользы" - не помеха, "Ангелотворец" будет вполне бодрым приключаловом. Хотя и длинноватым - аж 700 страниц. Меня роман выносил постоянно двумя аспектами: Во-первых, в нём отсутствует микроконтроль. В одной сцене сказано, что герои едут в шумоизолированный дом, в другой сцене в этом доме герои слушают шум машин и шелест ветра за окном. В одной сцене мать-монахиня отдаёт герою ящик и говорит, что не знает, где ключ, в другой сцене герой обнаруживает ключ приклеенным к днищу ящика и думает, что это "почерк монахини", то есть ключ приклеила сама мама. Одной из главных героинь то 90 с хвостиком лет, то без пяти минут 90 лет, то она "разменяла девятый десяток", то есть ей 81 год примерно. И так всю книгу. Автор в конце горячо благодарит двоих редакторов за то, что помогли довести книгу до ума - и страшно представить, какой бардак там творился в рукописи. Во-вторых, унылая политизированность истории. Постоянно подчёркивается, что правительство - это плохо, а воровать - хорошо. Как будто лондонские воры в законе заказали Харкуэю эту книгу для романтизации криминала. Плюшевость действия тут нужна, чтобы показать грабителей благородными честными сострадательными людьми, которые пальца на ближнего и дальнего не поднимут, а громят банки - конечно же банки показаны как гнезда Мирового Зла - только по необходимости и с извинениями. Достаётся от автору и капитализму, и социализму, потому что он - анархист (и анархисты в книге - самые святые люди). В целом это глупая, нелепая, абсолютно проходная книга ни о чем (на 700 страниц), от которой автор непонятно как добрался до вполне добротного "Гномона".

Когда у вас появится желание жахнуть чистейшего, неразбавленного постмодернизма, но чтоб с утра от приемов усложнения не болела голова – возьмите роман "Мертвый отец" Донал(ь)да Бартел(ь)ми (у нас издан в горячем переводе Максима "наше – всё" Немцова). Это короткая, почти как рассказ Хэмингуэя о детских ботиночках, подчеркнуто вне-мейнстримовая и насыщенная постмодернистскими идеями книга о похоронах старого мира. Старый мир, вернее, все самое хреновое, злое, тупое и разрушительное, что только имелось в старом мире, в "Мертвом отце" воплощает фигура, как можно догадаться, Мертвого отца. Бартелми придает ему эпические-мифические масштабы средней руки великана и наделяет функцией короля-демиурга-тирана-алкобати, самодурно правившего миллионы лет, но по каким-то причинам впавшего в почти-совсем-мертвое состояние. Мертвому отцу приходится положиться на человеческого сына Томаса и артель сухопутных бурлаков в миссии дотащить не желающую окончательно умирать гигантскую тушу до точки божественно-императорского респавна. Всю книгу люди тащат Мертвого отца куда-то туда по эпически-мифическому пространству, попутно беседуя друг с другом и с Мертвым отцом на общественно-политические, культурно-исторические и житейские темы (немалую роль в истории играют возлюбовница Томаса Джули и ее двойница Эмма, обсуждающие судьбу женщин в мире Отцов). Периодически великан "вспоминает молодость" и занимается то массовым истреблением мимохожей фауны, то геноцидом оркестра, то бахвальством о былом, а Томас постепенно забирает у Мертвого отца атрибуты Отцовства, включая инструменты власти (оружие) и права на власть (документы). Смыслы у "Мертвого отца" ясные и вполне конкретные, несмотря на намеренную абстрагированность действия (какие-то люди тянут на канате как-бы-мертвого повелителя в неизвестном направлении): правление Отцов, обожествленное Отцами же ради вечного властвования над миром, должно быть свергнуто, а люди должны получить свободу на всех уровнях, начиная с базового: и тело, и разум человека принадлежат только ему самому, а не каким-то там Отцам. Книга полнится рассуждениями о священности Отцовства, о недоступности этого статуса для сыновей, но все это пустые россказни, выдуманные для удержания власти в одних руках – руках Отца, готового и жестоко покарать, и фальшиво облагодетельствовать кого угодно, лишь бы продолжалось и продолжалось в бесконечность его доминирование над другими. Эти смыслы могут быть применены ко всему множеству отношений "родитель-ребенок", от семейных в паре "папа и сын" через политические в паре "государство и гражданин" до метафизических в паре "Бог-творец и человек-тварь". Они применимы даже к отношениям между модернизмом и постмодернизмом, поясняя деструктивный подход постмодернистов к литературному наследию – это не (только) хулиганство, но борьба за освобождение искусства от деспотических ограничений "реализма". Условно говоря, модернизм пытался усовершенствовать реализм (откуда у Мертвого отца появилась механическая нога взамен утраченной настоящей), а постмодернизм его хоронит, поскольку иного пути к свободе – а значит, развитию, творчеству, жизни – нет. Постмодернистские смыслы сполна передает не только история, но и язык "Мертвого отца" – по большей части текст состоит из коротких предложений с неполным синтаксисом. Не думайте, что странные конструкции из существительного и деепричастия в русской версии – причуда переводчика, нет, это точная передача стилистических намерений автора, заинтересованного во всестороннем освобождении. Да, с точки зрения литературного языка они ошибочны, но пошел он нахрен, очередной инструмент власти Отцов над людьми: при всех нарушениях языковых норм текст остается понятным, а что еще нужно для борьбы за свободу? В общем, кайфовая книга, раскладывающая по полочкам, чего, от кого и для кого хочет постмодернизм. На мой вкус, ни капли не сложное чтение, просто нетривиальное и демонстративно игнорирующее нормы. Еще и очень веселое, если настроиться на одну с Доном Б. волну.

В "Одсуне" нет ни одного живого персонажа. Конечно, это не мешает читателям узнавать в их историях себя и сочувствовать героям (я, например, весьма сочувствую ряду эпизодических персонажей в "Радуге тяготения" Томаса Пинчона), но факт остается фактом: и Слава/Вячик, и Катя, и друг детства Петя Павлик – функции, необходимые автору для подводки очередного сюжетного эпизода к раздумьям о политике. Главный герой в тексте – не то что бесхарактерный мужик, а картонная маска для проговаривания патриотических, либеральных и обывательских мыслей. Автор либо не успел, либо и не планировал обеспокоиться реалистичностью Славы/Вячика: с одной стороны это тупой истеричный алкаш, с другой стороны тонко чувствующий и проницательно мыслящий интеллигент. Когда Варламову нужна истерика, герой дает истерику, когда нужна поэзия, герой дает поэзию, а когда нужен поступок, перечеркивающий все предыдущее поведение, герой марионеточно дает такой поступок. То же самое с Катей. Она появляется в тексте лишь для того, чтобы у главного героя появился повод усиленно думать об Украине. И когда надо, это беззаветно любящая Славу/Вячика, чистая душой и очень красивая женщина, а когда надо, резонер, подающий Славе/Вячику проукраинские реплики. Для сведения воедино счастливой молодости и несчастной зрелости героя Варламов заставляет его без малейшей причины бросить Катю, а Катю – исчезнуть на 20 лет между бурным началом 90-х и Евромайданом. Когда же автор все-таки достает Катю из сюжетного шкафа, выясняется, что 20 лет она ничем особенным не занималась и хранила верность Славе/Вячику. Почему? Потому что она только генератор обиды (определяемой Алексеем Дмитриевич Шмелевым как недополученная любовь) на главного героя, найти толкового мужчину с таким функционалом Кате просто не положено. И вроде бы Слава/Вячик и Катя подают признаки человеческой жизни – Алексей Николаевич замечательно прописывает их чувства, мысли, разговоры и в целом историю любви – а регулярно оп! – становятся видны руки автора, торчащие под подолами на самом-то деле кукол из папье-маше. Причем началось у меня осознание мертвенности персонажей с Пети Павлика, который в детстве был мальчиком-загадкой с большим сердцем, но уже в университете стал сюжетным транспортом для перевозки главного героя в нужные локации. Поэтому Петя и философ, и эзотерик, и миллионер, и друг властей предержащих, и враг властей предержащих. Серый Волк для Славы-бомжовича. Убедившись, что у Павлика нет постоянного характера и он появляется на страницах книги только в функции волшебного помощника, я решил подойти с тем же вопросом о функциональности к паре главный герой + его любовь, и все мои сомнения о моделировании Алексеем Николаевичем их характеров рассеялись: не было никакого моделирования, автор передвигал кукол так, как ему требовалось для очередной сцены с политическим смыслом. А признание писателя, что "Одсун" был "книгой-для-себя" и допиливался в сжатые сроки с целью сократить политическое и высветить личное, расставило все на свои места. "Одсун" Алексея Варламова – прекрасная книга о том, как мы жили до 2018 года включительно и как мы добрались до жизни такой (Константин Мильчин называет этот тип сюжета "Разбираем трактор") с рамочным контрпримером, как благополучно живущие чехи в 40-е дошли до близкого к геноциду массового изгнания немцев из Судет. Чешская часть – познавательная, российско-украинская – узнавательная, а рассуждения Славы/Вячика – очень душевные, честные, по-простецки непредвзятые, а потому регулярно противоречивые. Только не ждите от романа живых персонажей. Их там нет.

Теперь немного абзацев о подкисших строительных лесах "Одсуна". Алексей Николаевич в книжном клубе "Под обложкой" рассказал, что не планировал издавать "Одсун". Он писал его долго, с 2017 года, и с началом СВО отложил рукопись примерно навсегда, поскольку решил, что история о российско-украинском кризисе, прослеженная только до 2018 года, уже не актуальна. Но летом прошлого года он по ошибке отправил кому-то файл с "Одсуном" и испугался, что рукопись украдут и присвоят – поэтому ему пришлось послать книгу в Редакцию Елены Шубиной. Елена Данииловна пришла от романа в восторг, и он был запущен в издание в приоритетном порядке. До этого "Одсун" был книгой-для-себя – как сказал Алексей Николаевич, "у всякого писателя должен быть роман про запас" – и пребывал в полусыром состоянии, поскольку автор не планировал в обозримой перспективе выпускать его в свет. И вдруг откуда ни возьмись его понадобилось издать, из-за чего Варламову пришлось срочно доводить рукопись до приемлемого вида. Как книга-для-себя "Одсун" являлся намного более политизированным текстом, главный герой регулярно пускался в пространные политические рассуждения, чего автору не захотелось видеть в публичной печатной версии. По его словам, он считает роман не политическим (так же, как Джозеф Макэлрой не считает роман "Плюс" о мозге, разрастающемся на орбитальной станции, научной фантастикой, ох уж эти авторы), а любовным, и чтобы поднять любовную линию Славы/Вячика и Кати на поверхность истории, Алексей Николаевич обкорнал всю политику, какую смог. В итоге, признался писатель, из-за спешки он впервые не вполне уверен, что у него получилось, о чем же все-таки книга. Я не могу согласиться с уверениями автора, что роман не политический. Сначала он повествует об общественно-политических последствиях распада СССР, о том, как люди на них реагировали и как людей ими нахлобучило, затем он о нарастании российско-украинских противоречий, вылившихся в события 2014 года, и снова о реакциях людей и нахлобучивании, а вперемежку – о том, как чехи ненавидели судетских немцев и с переменным успехом их щемили, защемив окончательно за счет победы СССР над нацизмом. Да, чешская часть дается на примере истории одной немецкой семьи, выбравшей смерть вместо одсуна. Да, советская и российско-украинская часть проходит фоном для любовных страданий простого русского алкоголика. Но как бы Алексей Николаевич ни урезал политическое в романе, оно остается и фундаментом, и конечной целью текста. Наоборот, личное выступает в "Одсуне" фоном политического, и поспешная перебалансировка истории только обнажила недостатки персонажной системы романа.

Также "Одсун" при должном анализе дает очень важный опыт любителям думать о судьбах мира: его сюжетные линии демонстрируют малоизвестный закон истории "аналогии не аналогичны". Там есть два соблазна типа "сова-на-глобус". Во-первых, соблазн отождествить российско-украинский кризис с историей конфликтов чехов и судетских немцев, завершившейся тем самым "одсуном", то есть тотальной депортацией неславян из Чехии: главы воспоминаний героя чередуются с главами о немцах и чехах, и такая композиция как бы намекает на симметричность межнациональных конфликтов. Во-вторых, соблазн отождествить российско-украинский кризис с историей любви Славы/Вячика и женщины всей его жизни Кати – он же из Подмосковья, а она с Украины, у них не ладилось из-за украинской темы, он отпустил ее в объятья Запада, а она затем стала одним из медийных лиц Евромайдана. Но ни то, ни другое отождествление не верно. Можно пытаться выцарапать мимолетные сходства, однако они обязательно будут приводить к ошибочным выводам. Отношения между русским и украинским народами несравнимы с тем, как чехи относились к немцам в Судетах и что с ними сделали, а уж сходств между вялым героем и Москвой, между всю жизнь любившей его Катей и Киевом нет никаких вообще. У всех все по-разному происходит, и даже если очень хочется провести параллели, пожалуйста, не делайте этого. Для закрепления в книге даже есть эпизод об аналогии между вращением планет вокруг звезды и движением электронов вокруг атомного ядра, открытие которой внушило одному из персонажей уверенность в глобальной фрактальной взаимосвязанности вещей и событий. Чтобы понять скрытый смысл эпизода, надо вспомнить, что движение электронов вокруг атомного ядра не имеет ничего общего с вращением планет вокруг звезды, кроме слова "вокруг" – их определяют разные фундаментальные силы, они имеют абсолютно несхожие траектории. Единственная верная аналогия здесь в том, что в жизни между большими и малыми событиями так же мало аналогичного, как и в физике между уровнем небесных тел и уровнем элементарных частиц. Слава/Вячик сделал все, чтобы порвать с Катей не потому, что он отражение российской внешней политики на постсоветском пространстве, а потому, что он кретина кусок. Рост украинского национализма в сердце припятской Кати происходил не из-за дурнины Славы/Вячика, а независимо от него – девушка искала идентичность. Конечно, исторические катастрофы влияют на людей, порой очень сильно, но в простых человеческих отношениях все равно решает личное, а не историческое.

Начну с того, что я собирался написать об "Одсуне" месяц назад. "Одсун" Алексея Варламова – это идеальный политический роман. Он посвящен самому сложном направлению в политической тематике художественной литературы – крупным межнациональным конфликтам – и повествует о самом чувствительном, что только есть для российского читателя в этом направлении – о кризисе в российско-украинских отношениях. Поскольку кризис не урегулирован и непонятно когда будет урегулирован, писать о нем серьезную аналитическую художку – гиблое дело, поскольку в нашем общественно-политическом поле такую книгу обязательно линчуют либо патриоты за антироссийскость, либо либералы за путинизм. А если написать корректно-сбалансированно, и те, и другие тут же спросят: "А что это ты какой нейтральный? Врагов поддерживаешь, да?". Алексей Николаевич нашел безупречный путь, как написать о российско-украинском разломе, не вызвав к книге и автору вопросов ни у кого, кроме откровенных шизов (у шизов вопросы возникают к любым объектам и субъектам в силу агрессивного мышления – скажем, видел отзыв на "Одсун", где Варламова называют "русофобом, как Михаил Елизаров"). Писатель взял аполитичного персонажа, классического маленького человека, умалил его до самого крошечного социального статуса и дал наблюдать из позиции общественной инфинитезимали за большими политическими катастрофами. "Одсун" – это воспоминания о протерянной молодости и размышления о текущем моменте 49-летнего бездомного алкоголика, по случайности оказавшегося в 2018 году в Судетах. В самом деле, ну какие претензии могут быть к политической позиции бомжа, что-то пьяно бормочущего из-под забора? Для обоих лагерей он и бесполезен, и безвреден, и это, конечно, блестящая авторская находка. Я много думал о том, зачем Варламов сделал главного героя в среднем возрасте настолько пассивным, слабым и несамостоятельным, если в молодости он был вполне нормальным парнем, который чего-то хотел и даже какие-то поступки совершал, и пришел к выводу, что Славу/Вячика автору пришлось принести в жертву политической стратегии романа – "сказать о российско-украинском кризисе все, что можно". Герой на протяжении 500 страниц высказывает примерно все возможные точки зрения на то, как начинался разлад между Киевом и Москвой, почему его не удалось остановить и кто во всем виноват. Можете быть уверены, ваша позиция по этой теме, сколь бы оригинальной она ни была, в книге тоже есть. Слава/Вячик в какой-то момент даже называет себя "ватным либералом", поскольку он (не)поддерживает и тех, и этих. Чтобы мотивировать политическую суперпозицию героя, Варламов сделал его безвольным перекати-полем: сегодня в одном направлении мысли в голову задувает ветром перемен, завтра в другом. Именно на этом, на мой взгляд, основана идеальность "Одсуна" как политического романа: он не агитирует читателя ни за какую-то конкретную партию, ни против. Книга собирает в себе полный корпус представлений о дофевральском периоде российско-украинского кризиса и предлагает читателю самому выбрать, какой из подходов ему ближе, а также по своему вкусу ответить на вопросы, намеренно подвешенные в воздухе, начиная с сакраментального "Чей Крым?". И именно благодаря этому "Одсун" останется в истории русской литературы, в отличие от сиюминутных агиток обоих лагерей, так как свободные размышления ценнее готовых ответов с подогнанными под них вопросами. По той же причине, что каждый найдет в романе что-то для себя, я уверен, Алексей Николаевич возьмет в этом году первую премию "Большой книги": с тех позиций, с каких обычно оценивает книги жюри БК, к "Одсуну" просто не к чему придраться.

Бывают книги, которые во время чтения вызывают восхищение на каждой странице и в первые дни по завершении удерживают в голове приятное послевкусие, но спустя несколько недель ощутимо подкисают. Не то чтобы они совсем портятся, но с отдалением от периода погружения в текст становятся видны строительные леса и наспех спрятанные за впечатляющим фасадом истории формальные и содержательные недоработки. Одна из таких книг – роман ректора Литинститута Алексея Варламова "Одсун". Я прочел книгу в конце мая, был в восторге и собирался тогда писать большой отзыв, но в июне словил месяц апатии (что со мной часто случается после отправки семьи на дачу, когда я остаюсь один в онемевшей пустой квартире), и отзыва не случилось. Неделю назад я побывал в книжном клубе Натальи Ломыкиной "Под обложкой" на обсуждении "Одсуна" с автором, с удовольствием посидел в углу, послушал, что говорят другие читатели и как им отвечает Алексей Николаевич, узнал важные детали о создании романа, позволившие досложить воедино мозаику моих впечатлений от книги.