Борон-борон заманда...Башкирская история и историческая память

Про молодого Рами Гарипова Читала опубликованные подростковые дневники Рами Гарипова за 1947-48 гг. В предисловии много слов написано про то, как по дневникам Рами видна его упорная и бесконечная работа над собой: над телом, над духом, над интеллектом. Но при этом нет ни одного слова про то, для чего так упорно трудится юный Рами? Для чего он каждый день встаёт в 5 утра и делал зарядку, очень много читает (очень-очень много), предъявляет к себе высокие моральные требования? Сам он много раз отвечает на эти вопросы в дневнике: смысл его жизни быть/стать настоящим советским гражданином, борцом за свободу человечества. Борьба требует сильного духа, ума и выносливого тела. самоопределение юного Рами Гарипова насквозь пропитано советской идеологией (пишу это без иронии, упрека, критики). Он мечтает бороться стоя плечом к плечу со своими моральными ориентирами - Матросовым, Корчагиным, Громовой и тд. Часто он называет их только по имени (Зоя, Саша, Паша, Уля и тд). Еще в 90-е годы «западные» историки выдвинули тезис, который опровергал, что советская система стояла только на угнетении, запугивании и репрессиях; что советские люди лишь публично одобряли советскую власть/идеологию, а в личной жизни дистанцировались от нее. Эти историки изучали дневники советских граждан 1920-30гг. По ним они выявили, что для тех, кто определял себя советским человеком в те годы, идеология становилась буквально фундаментом их идентичности. Они формировали, ковали себя из идеологических тезисов, мечтали быть частью советского общества, двигать со всеми вместе советский прогресс. И это не было подчинением идеологии. Идеология и человеческая субъективность оказывались взаимозависимы: Человек определял себя через идеологию, он был зависим от неё. Но и идеология была зависима от человека, она могла существовать только раскрываясь через его субъективность. Этот тезис стопроцентно подтверждается подростковыми дневниками Рами Гарипова. Мне кажется, случай Хадии Давлетшиной, которая даже после расстрела мужа и ГУЛАГа осталась Верна советской власти, то же подтверждает это. Но здесь стоило бы почитать ее дневники. Слышала, что они сохранились.

Роман «Иргиз» Хадии Давлетшиной. Болезненный телесный опыт. Второе, что меня зацепило в романе - это внимание автора к телесности, к тому, как человек проживает тот или иной момент через ощущения в теле. Вот тут я уже писала, что Хадия Давлетшина в деталях рисует страшные раны на теле, погибшего главного героя Айбулата. Но мне показалось, что к описанию телесности она чаще прибегает, когда дело касается женского и околоженского (детского) опыта: - описание умирающей матери главной героини Гульюзум, - описание тела младенца, утопленного в тазу с водой, то ли собственной матерью, то ли бабушкой (это был ребёнок, рожденный вне брака) - описание то, как Гульюзум проживает выкидыш, когда узнает, что ее муж Айбулат убит и тд В романе Зайнаб Биишевой тоже люди болеют, умирают, страдают. Но у неё это литературно оформлено, обрамлено иначе. У Хадии Давлетшиной эти кадры описаны очень сухим языком. В нем не чувствуется эмпатии к человеку страдающему, есть лишь фиксация его страданий. Видимо, от того эти моменты чувствовались мной, как читателем, острее. Мне стало интересно, это лишь мое субъективное восприятие этого текста? Может быть, это и есть специфика советского женского письма того периода? Я писала тут, что есть мнение, что художественные тексты 1930-х гг были полны насилия и позже многие из них были отредактированы. Возможно, Хадия Давлетшина писала свой роман, следуя вот этому тренду 1930-х гг.

Роман «Иргиз» Хадии Давлетшиной. Куда делись башкирские женщины? Читала ещё весной, все руки не доходили написать. Поделюсь двумя моментами , которые зацепили меня в романе и про что я хотела бы ещё что-то узнать. Первое. Это то, насколько сильный крен пошёл в изображении башкирских женщин в романе «Иргиз», по сравнению с теми женскими образами Давлетшиной, которые она представляла в своих текстах 1920-30 х годов. В 1920-30-ее гг. женщины Хадии Давлетшиной - это строители социалистического общества (колхозницы-активистки, бригадиры, пионерки и тд.). В ее текстах этого периода, в целом, очень мало мужских образов. Все они о самодостаточных прогрессивных башкирках, двигателях советского общества, способных защитить свои взгляды и интересы. В повести «Айбика» царит дух большевистского сестринства : здесь именно женщины помогают другим женщинам выйти из патриархального и бытового заключения, стать осознанными большевичками. Более того, сама Айбика становится эталоном советского гражданина и побуждает своего бывшего мужа Юлдыбая (опытного революционера, впавшего в мещанство) снова встать на путь большевистской истины. В общем, женщины здесь в авангарде. Какова роль башкирских женщин в романе «Иргиз»? Книга, которую я читала, состояла примерно из 450 страниц. На первых 400 страницах мы наблюдаем за тем, как башкирские мужчины становятся революционерами. Пока женщины рожают и растят детей, кормят их остатками пищи, добытой ими с байского стола, трудятся, трудятся и трудятся. Единственной женщиной с проактивным большевистским-революционным сознанием является Юлия Ивановна - русская женщина, приехавшая в башкирскую деревню и неформально возглавившая местное (сугубо мужское) революционное подполье. Только на последних 40 страницах: внезапно Гульюзум, жена главного героя Айбулата, вдруг оказывается женщиной, поддерживающей советскую власть и молодая девушка Дина оказывается партизанкой. Мне стало интересно, такой консервативный поворот в репрезентации роли башкирских женщин в деле революции характерен только роману Хадии Давлетшиной? Если это так, очень хотелось бы узнать, из-за она так изменила свои женские образы? А может, в целом, это было характерно башкирской (или не только башкирской) литературе 1950-х гг? Ведь если так подумать, то и в трилогии Зайнаб Биишевой революцию и Гражданскую войну делают мужчины. В общем, кардинальные перемены в стиле репрезентации башкирских женщин у Хадии Давлетшиной налицо, а причины не ясны. Про второй момент (про телесность) напишу в следующем посте.

Напишу ещё один сугубо личный пост, хотя все , что я пишу здесь - мое личное видение всего Если я публикую здесь отсылки к какому-то произведению, это не означает, что я согласна с содержанием этого текста. Это означает, что я считаю это частью башкирской культурной истории, а вот ее надо изучать серьезно и внимательно Если я публикую что-то про текст Давлетшина, это не означает, что я считаю, что причина бедности башкир в том, что они ленивые и унылые Я, априори, не могу так считать хотя бы потому, что я сама родом из этой бедной среды. Мои родители трудились столько, сколько я их помню. Но денег у них, как и у многих тех, кто окружал меня в славные суверенные 90-нулевые, почти никогда не было. Не знаю, какие ассоциации с началом учебного года остались у тех, кто рос внутри творческой, политической и всякой другой элиты. Но я точно помню, что вот это начало сентября было очень нервным временем для моей семьи и для моей среды, в целом. Нужно покупать канцелярию, одежда стала мала, нужно купить словари и пособия по тригонометрии - все всё время работают, а денег на все это нет. В конце каждого лета мы с мамой отправлялись на колхозный рынок продавать кур-бройлеров, которых вырастили за лето. Сколько продадим - столько и будет денег - вот на столько и сможем купить что-то из необходимого. И так из года в год. Надеюсь, вы понимаете, что я пишу не для того, чтобы вызвать жалость и скупую слёзы читателя. Бедность просто являлась условием жизни моей социальной среды: жизнь она вот такая и надо в ней выживать. Мне тогда не было нас жалко и я не воспринимала нашу жизнь унизительной или несправедливой. Это были просто условия жизни моей социальной среды, где все трудились от мала до велика и пытались вместе выстоять. С таким личным опытом у меня, априори, не может возникнуть мысль, что башкиры бедные, потому что они ленивые и унылые. Бедность вызывает у меня сочувствие к тем, кому сложно и злость к тем, кто наживается на этом. В наши непростые дни я совершенно точно осознаю и вижу, что риски худшей жизни наиболее высоки именно в той среде, где я родилась и выросла (вы же понимаете, о каких рисках идёт речь?) И меня умиляет то, как люди из какого-то параллельного мира смотрят из окон белых высоких домов сверху вниз и что-то там вешают о свободе и индивидуализме (это в 2026 году!!!) и делятся своими иллюзиями, почерпнутыми из литературы авторства той же творческой элиты, о том, какие там (внизу) живут башкиры…

Зачем я пишу неприятные посты Мне сказали, что по моим постам возникает впечатление, что я все время ищу крамолу в башкирской культуре и истории.

Что такое крамола в данном случае? Это то, что не вписывается в устоявшиеся каноны, представления о том, какая есть или какой должна быть башкирская культура.

Но дело в том, что культура - штука рукотворная. Она не свалилась к нам с неба, ее творили и творят люди. Одни их творения становятся нормой, тем самым каноном. Другие же остаются в тени, но никуда не исчезают. Возьмем тот же текст Губая Давлетшина про башкир и немцев: По сложившимся литературным канонам основной

язык самоописания башкир обычно выглядит так: "Мы гордый, храбрый, воинственный, гостеприимный, верный народ".

Литература, отцензурированный фольклор (все, что попадает в книги, цензурируется), спектакли, памятники, кино, телепередачи, песни, стихи и тд - практически везде мы слышим это и социализируемся с этими коллективными представлениями о себе. В этих эпитетах и в таком представлении о себе ничего плохого нет. Но вспомним, что эпитеты, коллективный язык описания самих себя (как гордых, храбрых и тд), каноны сами по себе не складываются. Их создают люди. Язык самоописания башкир, состоящий именно из такого рода эпитетов, устоялся и оказался доминирующим, потому что именно этот язык самоописания по каким-то причинам получил ключ доступ в официальную культуру. А теперь вернемся к обидному тексту Губая Давлетшина: он сильно отходит от привычных представлений о башкирах (башкиры у него описываются не через храбрые-гордые и тд). Вероятно, он не писал на этом общепринятом языке самоописания башкир, потому что в 1920-е гг. этот язык еще не был сформирован. (Вот, в том числе, почему мне интересен его текст! Он показывает, видимо, тот момент, когда литература уже была, а каноничного языка еще не было) Репрезентация башкир у Губая Давлетшина (ленивые, унылые, равнодушные) может восприниматься нами как неприятная и обидная. Как тут можно поступить? Во-первых, этот рассказ был опубликован в государственном издательстве аж в 1962 г. и он является литературным наследием репрессированного писателя и башкирского министра просвещения, который одним из первых начал писать на литературном башкирском языке. Во-вторых, Губай Давлетшин не жил в вакууме и не сотворил этот уничижительный язык самоописания башкир с нуля. Он взял эти идеи из общества и времени, в котором жил, и изложил их в тексте. Можно не замечать этот текст, можно его даже уничтожить. но его идеи уже тогда в 1924 году существовали в культуре / обществе и даже если книги не станет, то идеи останутся. И судя по анекдоту, имеющего обиход сегодня в тех же краях, такие представления о башкирах все еще существуют (мы ведь и сами слышали о таком не раз просто в других контекстах). По-моему мнению, прятаться от этих неприятных идей и прятать эти неприятные идеи нет смысла. Их нужно исследовать. Я убеждена, что нужно исследовать, как формируются каноны( кто и чьи интересы за ними стоят?); какие смыслы они несут; как меняются эти смыслы; как формируются идеи, которые конкурируют с канонами; какое место занимают эти каноны и не-каноны в коллективной идентичности и тд, и тп.

2. Про образы башкир и немцев. Текст Губая Давлетшина. Ещё весной совершенно неожиданно для себя взяла в библиотеке сборник текстов Губая Давлетшина - народного комиссара просвещения БАССР, мужа Хадии Давлетшиной, который был репрессирован и расстрелян в 1937 г. Личность интереснейшая, но сейчас не об этом. Он был коммунистом (состоял в партии аж с 1917 года!), партийным деятелем, работал во многих районах республики и смежных областей. В предисловии к своим произведениям он указывает, что писал эти тексты в надежде, что они будут полезны в работе с башкирским населением. В произведениях очень много этнографических деталей: быт, традиции, практики из повседневной жизни, характер башкир, много отсылок к тому, что обычно называют «менталитетом». В общем, материал очень интересный. Текст про башкир и немцев Губай Давлетшин написал в 1924 году в Туксоране. Весь фокус автора на разительном отличии жизни представителей двух народов - жителей соседних деревень. Согласно сюжету, немцы живут богато, а главный герой башкир - бедно. Интересно, что будучи коммунистом, он в самом начале текста объясняет это неравенство через классовый гнет: немецкие богачи эксплуатируют башкирских бедняков, отчего первые еще больше богатеют, а последние беднеют. Однако дальше он настолько закапывается в описание культурных различий, что от классовых аргументов не остается и следа. Он детально описывает аккуратность немецкой деревни, порядок в их дворах, их пунктуальность в ведении полевых работ, эффективную вовлеченность всех членов немецких семей в хозяйственные дела. Тут же рядом живут башкиры: хаотично построенные деревенские дома, улицы, заросшие сорняком, беспорядочная организация двора, бедность, а главное атмосфера, в которую погружена башкирская жизнь - уныние и равнодушие. Текст завершает эпичная сцена: издалека слышен гул сельхозтехники немцев, они стараются закончить сбор урожая, пока погода позволяет. На фоне этого гула сидит у себя во дворе главный герой-башкир - заталкивает в ноздрю насвай (у Давлетшина это «нысбай», неужели в начале 20 века была у башкир такая практика?) и рассказывает остальным двадцати таким же башкирским мужчинам народные предания об аулия (о святых). Так классовое обоснование неравенства заменяется культурным. Источник бедности башкир, согласно автору, оказывается в их нравах, образе мышления, образе жизни. Мне интересен этот текст тем, что: - Показываемые здесь образы настолько устойчивы, что я сталкиваюсь с ними же в анекдоте через 102 года. - Тексты Губая Давлетшина для меня это творческая лаборатория башкира-коммуниста, который пытается объяснить / понять социальную реальность. И здесь он оказывается вынужденным отойти от марксистского подхода для объяснения этой реальности и опираться на культурный детерминизм. А ведь совсем скоро в советских деревнях начнутся раскулачивания и практика этих репрессий нисколько не будут совпадать с тезисами его текстов, а иначе богатых крестьян раскулачивали бы за их порядок и дисциплину. P. S. Если хотите сами прочитать текст, могу прикрепить в комментариях. Текст короткий.

1. Про образы башкир и немцев. Анекдот. Подруга была в экспедиции в деревнях немцев-меннонитгв Оренбургской области и привезла анекдот. В моем вольном пересказе это звучит так: Встретились однажды богатый немец и бедный башкир. Башкир спрашивает немца: Почему ты богатый, а я нет? Как тебе удалось разбогатеть? Немец отвечает: не знаю, вроде, живу так же как и ты… Может я богаче, потому что свиней держу , а ты нет? Башкир задумался: может тогда и мне свиней держать? Попробуй! А чем ты их кормишь?- спрашивает башкир. Так тем же, что и сам ем, - отвечает ему немец. Хорошо, куплю-ка я тоже поросят- решает башкир. Взял башкир поросят, а они через месяц померли. Встречается он снова с немцем и с упреком говорит ему: Купил я поросят, делал все как ты говорил - кормил их тем же, что и сам ем - а они через месяц померли. Чего-то ты мне, видимо, не договорил? А чем именно ты их кормил-то?- спрашивает немец. Чаем! - отвечает башкир. Делюсь анекдотом не смеха ради, а потому что он воспроизводит популярные тропы о немцах и башкирах: Образ немцев как хозяйственного, трудолюбивого, а потому богатого народа. И образ башкира как ленивого и потому бедного народа. (+ троллинг по поводу того, что они много пьют чай). Мне это видится ориенталистским сопоставлением немца и башкира, где за первым стоит рациональный передовой запад, а за вторым - отсталый статичный восток. Интересно, сколько лет этому анекдоту? Полагаю, что очень много. Вероятно, таких анекдотов в тех краях предостаточно. А ещё интересно, насколько точно этот анекдот по сути своей совпадает с текстом, который Губай Давлетшин написал еще в далеком 1924 году. Напишу об этом в следующем посте.

Снова про башкирское почвенничество и Ахмата Лутфуллина Случайно наткнулась на местном телеканале на архивную передачу о художнике Ахмате Лутфуллине (передача называлась «Уткан гумер») Это автор знаменитой картины «Три женщины», писала про него вот тут: пост первый, про «трёх женщин» и про каноничные образы башкир Лутфуллина. Слово в слово не передам, но суть телепередачи сводилась к тому, что Лутфуллин всю жизнь был верен «правде» и искал ее в простом народе. Он месяцами находился в творческих командировках в Абзелиловском районе. Основными героями его работ были жители башкирских деревень. В общем, к чему я это все? Так он же тоже почвенник! - вот что первым пришло в голову. Творческая одержимость башкирской деревней, народом, поиск правды в нем. Много «сельских» работ он написал как раз в 1960-70-е гг. в период популярности советской «деревенской прозы». И, вероятно, по этой же причине Лутфуллин остается таким популярным среди башкир. Как я полагаю, башкирская идентичность связана с почвенничеством и башкир точно считывает это в работах художника. Теперь мне интересно было бы узнать, с кем из башкирской интеллигенции дружил Ахмат Лутфуллин, с кем он обсуждал свои творческие замыслы и вообще в каких кругах обсуждались идеи о народе и башкирской деревне? Где все это варилось?

Снова про башкирское почвенничество и Ахмата Лутфуллина Случайно наткнулась на местном телеканале на архивную передачу о художнике Ахмате Лутфуллине (передача называлась «Уткан гумер») Это автор знаменитой картины «Три женщины», писала про него вот тут Слово в слово не передам, но суть телепередачи сводилась к тому, что Лутфуллин всю жизнь был верен «правде» и искал ее в простом народе. Он месяцами находился в творческих командировках в Абзелиловском районе. Основными героями его работ были жители башкирских деревень. В общем, к чему я это все? Так он же тоже почвенник! Вот что подумала я) Творческая одержимость башкирской деревней, народом, поиск правды в нем. Много «сельских» работ он написал как раз в 1960-70-е гг. в период популярности советской «деревенской прозы». И, вероятно, по этой же причине Лутфуллин остается таким популярным среди башкир. Как я полагаю, башкирская идентичность связана с почвенничеством и башкир точно считывает это в работах художника. Теперь мне интересно было бы узнать, с кем из башкирской интеллигенции дружил Ахмат Лутфуллин, с кем он обсуждал свои творческие замыслы и вообще в каких кругах обсуждались идеи о народе и башкирской деревне? Где все это варилось?

Ещё раз про башкирские ностальгические песни о деревне Вот тут я собиралась поразмышлять о том, что из себя представляют башкирские ностальгические песни о деревне. Соберу песни, пройдусь по их текстам, и получу что-то интересненькое, думала я. Как всегда все оказалось намного сложнее. Начала искать материалы, в целом, о песнях про тоску о деревне и наткнулась на статью антрополога М. Лурье. Так я узнала, что, оказывается, современные русскоязычные песни о деревне - это отголоски почвеннических идей, которые внезапно стали популярны ещё в 1970-е гг. В те же годы в советской литературе сформировалось течение «деревенской прозы» (это Абрамов, Шукшин, Распутин и др), которое тоже было продуктом почвенничества. Если читали или смотрели фильмы по текстам этих писателей, то вы имеете представление о том, что такое почвенничество в советском варианте: это апелляция к народу, деревне, земле как к источнику настоящей духовности и истины - моя вольная интерпретация. Тогда я вспомнила, что однажды консультировалась с одним башкирским литературоведом (не с этим)). Мне тогда очень нужно было узнать: Есть ли в башкирской литературе «деревенская проза»? На этот вопрос он остроумно ответил: В башкирской литературе нет городской прозы! Тогда я как-то не взяла это во внимание, а тут, кажется, случилось бинго. Я полагаю, что современные башкирские ностальгические песни о деревне - это те же отголоски почвеннических идей советского периода, только в башкирском варианте. Тексты многих из них были написаны как раз таки в советские годы. Более того и знаменитые башкирские стихотворения, тесно перекликаюшиеся с советской почвеннической литературой и ставшие чуть ли не канонами башкирской национальной идеи («йорагенда халкы булмагандын кеше булырга ла хакы юк!») тоже были написаны примерно в те же годы. Наверняка, можно найти и классическую башкирскую прозу тех лет, продвигающую те же идеи. Если вернуться к башкирским песням о деревне, то интересно, что русскоязычные песни того же репертуара давно уже находятся где-то на обочине российской поп-эстрады, в то время как башкирские песни о деревне все еще способны возглавить местные хит-парады. Тут можно возразить, мол, башкиры все еще находятся в процессе активной урбанизации, поэтому и на главных сценах республики продолжают тосковать о деревне. Но ведь любой опыт может быть осмыслен через разные слова, идеи. И тоска по деревне не обязательно должна упираться в почвеннические утверждения, что все самое ценное и настоящее осталось там: в деревне / в народе. В общем, мысль моя такова: башкирские деревенские ностальгические песни - это башкирское наследие советского почвенничества. И остаются эти песни популярны до сих пор не только потому, что башкиры продолжают переезжать в город и тосковать по отчему дому, но и потому что почвеннические идеи, вероятно, являются фундаментальными для башкирской национальной идентичности. Именно поэтому они трогают слушателей за душу, заставляют его плакать и подпевать (честное слово, я делаю то же самое!) P.S. Надеюсь, этот пост никого не обидел. В утешение могу лишь повторить, что я тоже знаю эти песни, слушаю, подпеваю и иногда плачу, ведь росла и социализировалась я не в культурном вакууме.

Долго ничего не писала здесь, объяснение одно - лето и семья. Это лето традиционно щедро на встречи с родней. За два месяца, мне кажется, я видела около 70-80 своих родственников. С кем-то у меня очень близкие отношения, а с кем-то ровно наоборот (будь неладен язык мой). Но встречи со всеми ними были и остаются очень добрыми наполняющими событиями. Поездки по родным башкирским деревням, подарки/гостинцы, самоварные чаепития в беседке (самауырзы йыккансы), совместные просмотры старых семейных фотоальбомов, коллективные проговаривания веселых и грустных семейных историй, воспоминания об ушедших в мир иной близких членах семьи - все это окутывает теплом, наполняет светом, обнимает, утешает. Бесценно иметь друзей - тех, с кем у меня общие ценности, опыт и с кем я выстраивала близкие отношения во взрослом осознанном возрасте. И столь же бесценно иметь большую семью. С семьей меня связывает общая память о дорогих мне людях, о нашем общем детстве, о нашем общем доме. Тревог и страхов по поводу бушующего вокруг шторма никто не отменял. Но я смотрю на старые фото, слушаю истории почти что столетней давности и понимаю, что наш семейный кораблик видел и не такую непогоду и ведь как-то продержался на воде, выжил. Значит, и мы сможем, потому что по другому просто нельзя. Желаю и вам и нам добра и мира! P.S. Ниже фотографии моего деда Гайфуллы (он в белой рубашке) на сенокосе, после смерти которого бабушка осталась одна с восемью детьми, самой маленькой среди которых была моя мама.

Про мою утрату С очень давних пор мне была интересна история моей семьи и деревни. После окончания истфака я узнала, что, оказывается, дедушка, живший почти что на нашей же улице - Якупов Идик Закиевич- уже много лет кропотливо собирает источники по деревенской истории: тут и документы из сборника Гвоздиковой, и разного рода упоминания из множества книг по башкирской истории, и устные предания, которые он слышал ещё от своего деда. Мы с ним как-то разговорились, нашли друг друга и начали активно искать ещё материалы.Радовались с ним как дети, когда обнаружили переписные данные по нашей деревни начала 19 века и поняли, что они совпадают со старым местным шежере. Собрали ещё кучу всего и твердо решили, что напишем книгу по истории деревни! Дальше дело было за мной: все собрать в цельный текст, логически связать, там что-то отсканировать, тут собрать старые фотографии и тд и тп. Текст давным-давно был уже собран, переписи все перепечатаны, но до вот до мелких дел наподобие сбора фото, оформления схем шежере и др. никак не доходили руки. Все эти дела были запланированы мной на это лето. Вчера утром Идик бабая не стало. Словами не передать, как мне горько от незавершенной книги, а ещё больше от осознания, что встреч и разговоров с этим невероятно харизматичным и мудрым человеком больше у меня никогда не будет. Книгу я допишу, а вот вопросы свои я ему уже не задам. А они ведь совсем не по истории были! Идик бабай, йанен йанатта булхын. Бик юкхынасакмын хине💔

🌀 4 июня в 17:00 состоится очередное онлайн-заседание Семинара по памяти и наследию (СПИН) 🌀 С докладом на тему «Салават Юлаев – (не)видимая память» выступит Дарья Щебетовская, стажёр-исследователь центра гендерных исследований ИЭА РАН. Доклад посвящён анализу общественных реакций на реставрацию памятника Салавату Юлаеву в Уфе как кейса «раненой памяти», возникающей вокруг вмешательства в символически нагруженное пространство. Несмотря на официальную риторику «сохранения при возвращении» и акцент на техническом характере работ и демонтаж памятника начинает восприниматься как угроза утраты самого символа. В общественном дискурсе реставрация читается не только как профессиональная процедура, но и как потенциальный акт десимволизации, что проявляется в слухах, фейках, коллективных обращениях и требованиях общественного контроля. Памятник естественно воспринимается как «место памяти» и маркер городского палимпсеста (материальный носитель коллективной памяти, соединяющий советскую монументальную традицию, башкирский «дореволюционный» национальный нарратив и современные практики политики памяти). Именно поэтому временное исчезновение памятника из городского пространства переживается как символическое нарушение непрерывности памяти. Важна и фигура самого Салавата Юлаева, которая вызывает конкурирующие режимы его интерпретации. В башкирской национальной памяти он выступает как герой, поэт и символ политической/территориальной автономии, в официальной дореволюционной историко-политической оптике его фигура маркируется как преступная и маргинальная. В современной официальной историографии описания фигуры С. Юлаева также варьируются от нейтрального до резко-негативных. Это создаёт ситуацию множественности языков описания памятника — государственного, народного, экспертного и «обывательского», — между которыми возникает постоянное напряжение. Мы постарается разобраться каким образом реставрация памятников, связанных с национальной и политической памятью, может не только «лечить» материальный объект, но и производить новые формы травматизации памяти (на уровне коммуникации и общественного доверия). 1. При каких условиях реставрация символически значимых памятников может рассматриваться в общественно-политической дискуссии и как исключительно техническая процедура, а в какой – неизбежно становится политическим актом? 2. Насколько продуктивно применение концепций «мест памяти» и городского палимпсеста к постсоветским национальным памятникам и связанным с ними конфликтам памяти? 3. Является ли конфликт вокруг памятника Салавату Юлаеву уникальным региональным кейсом или он отражает более широкий кризис символической политики в постсоветском пространстве? 4. Как соотносятся между собой государственный, обывательский, экспертный и «народный» языки описания памятников и кому и кем позволено определять допустимые формы обращения с символами коллективной памяти? 5. Может ли реставрация становиться формой «десимволизации» памятника даже в ситуации официального сохранения его внешнего облика? Дискутанты: Булат Азнабаев, д.и.н., директор научно-образовательного центра "История башкирского народа" Института истории и гос. управления Уфимского ун-та науки и технологий Дарья Радченко, кандидат культурологии, старший научный сотрудник Лаборатории теоретической фольклористики ШАГИ ИОН РАНХиГС, зам.главного редактора журнала «Фольклор и антропология города». Для участия в заседании заполните, пожалуйста, форму. Вы получите ссылку в день проведения семинара.

Тут, оказывается, намечается онлайн-семинар на супер актуальную тему, которая будет будоражить башкирские умы ещё много лет. Для участия нужно пройти регистрацию. Обязательно постараюсь быть.

Экспедиция в село Воскресенское Мелеузовского района (дедлайн 25 апреля) Увидела, что идёт набор заявок для участия в экспедиции, которую планируют провести предстоящим летом. Собираются затронуть разные вопросы, все подробности в описании. https://talent.kruzhok.org/events/11349

Про национальную литературу и ее (не)читателей Буквально на днях прочитала в сети пост о том, почему у «коренных» народов постсоветских стран нет «великой» литературы. Не могу не отреагировать на это хотя бы здесь, потому что именно сейчас я читаю литературу (которой, оказывается, нет). Написано это двумя онлайн-изданиями, одно из которых фокусируется как раз на теме угнетенности, а второе, вроде как, чаще пишет о теоретических философских штуках. Так вот, авторы этого поста пишут, что литературы у нерусских народов постсоветских стран нет, потому что возможность ее развития была угроблена репрессиями 1930-х гг. Они утверждают, что были репрессированы писатели, уничтожены организации, занимавшиеся развитием национальных культур. Вот и литературы не стало и не появилось. Складывается ощущение, что написано это теми, кто никогда в руках книги на национальных языках не держал и кому хотелось бы верить, что ему не довелось держать эти книги, только потому что этих книг никогда и не было. Тем времени в Национальной библиотеке РБ есть целый отдел с тоннами книг на башкирском языке, сотрудницы которого очень грустят, потому что читателей у них очень-очень мало. Большая часть книг этого отдела, как и немногочисленных магазинных полок с башкирскими книгами, это издания или переиздания трудов башкирских писателей советского времени. Хотим мы того или нет, но кроме репрессий / цензуры / угнетения и ещё большого количества крайне негативных явлений, приведших к страданиям многих тысяч людей и иных плачевных последствий, именно в советское время открывали факультеты башкирского языка и литературы, институты по изучению башкирской культуры, растили национальные кадры, обучали их в республике и в Москве, отправляли их в аспирантуры тогдашних топовых вузов страны, выпускали газеты-журналы на башкирском языке, ежегодно тысячными тиражами выпускали книги на башкирском языке на самую разную тематику и тд, и тп. Можно было бы с легкостью отрицать все это, если бы башкирское советское наследие не было бы буквально осязаемым. Башкироязычные люди каждый день соприкасаются с этим наследием через книги, песни, спектакли, памятники и многое-многое другое. До чего же абсурдно отрицать все это только потому, что это выбивается из дискурса угнетенности, который стал таким популярным в последние пару лет и, видимо, ещё долго будет мешать видеть очевидное.

Переоткрываю Хадию Давлетшину. Часть 3. Башкирская советская субъективность в 1930-е гг В конце 1980-х и 1990-е гг. под особенным вниманием была тема советских репрессий и возвращение имен репрессированных. Это внимание я считаю обоснованным, оправданным и справедливым. Вместе с тем, как мне кажется, именно в те годы сформировался дискурс угнетенности, который сильно исказил и упростил представления о том, каким было советское общество в разные годы, какими были советские люди (тут речь не про их личные качества), в том числе какими были те, кто пострадал от репрессий. Этот виктимизирующий дискурс сковал образы пострадавших от репрессий в жесткие рамки жертвы советской системы. Но были бы они сами согласны с той жертвенностью, которая стала основой памяти о них? Как они сами себя определяли? Я прочитала рассказы Хадии Давлетшиной, написанные ею до ареста, - это написано женщиной, которая была ярой сторонницей советской идеологии. В этих текстах она субъект идеологии, она - та, кто несет эту идеологию в массы. Многие ее тексты были написаны задолго до появления союза писателей басср, так что исключено, что она их писала по госзаказу. Она была женой, если сказать современным языком, высокопоставленного чиновника, поэтому у неё не было необходимости писать «правильные» тексты, чтобы заработать на базовые нужды. Кроме писательства и учебы в пединституте, студенткой которого она была на момент ареста мужа, она активно занималась общественной идеологической работой. Как пишет Ергин, она продолжала заниматься этой работой даже после ареста мужа. В той же статье Ергина приводятся отрывки из ее писем во власть и автобиография, написанные в тюрьме. В одном из них Х.Давлетшина признается, что мечтала написать книгу, которую подержал бы в руках Сталин и с одобрением улыбнулся бы. Судя по письмам, которые цитируются в фильме «Хадия», написанные писательницей после освобождения, она оставалась такой же последовательницей советской идеологии вплоть до своей смерти. Все это плохо вписывается в образ исторической личности, стержнем памяти о которой является жертвенность и угнетенность. Но если не только адаптировать историю под наши современные нужды, а реально опираться на исторические факты и источники; если не говорить за тех, кто тогда жил, а реально опираться на написанные ими тогда слова и серьезно относиться к их словам, то видение этого прошлого во много-много раз усложняется и перестает удобненько укладываться в черно-белые упрощенные представления об этом прошлом.

Переоткрываю Хадию Давлетшину. Часть 2. Образы башкирских советских женщин 1930-х гг. Напишу ещё о двух пунктах, которые, по моему мнению, могли бы сделать творчество Хадии Давлетшиной кладезью для исследователей башкирской литературы и культуры советского времени. [я тут все ещё пишу про ее тексты 1930-х гг] 1. Место и роль башкирской женщины в советской социальной и политической системе. Главными героями практически всех ее текстов 1930-х гг являются женщины! Да и кроме главных героинь, в этих произведениях очень много женщин. Они самых разных возрастов: от девочек-пионерок до пожилых женщин; и все они активные действующие лица. Казалось бы, что такого в том, что женщина пишет о женщинах. Но это ведь не просто фантазии Хадии Давлетшиной. Снова возвращаемся к историческому контексту этих текстов. В 1920-30-е гг. - это время когда, большевики активно вовлекали женщин в строительство социалистического общества и государства. Особое внимание в рамках советской женской политики уделялось женщинам нерусской национальности. О том, какие меры для этого проводились, какое место и роль должны были занять женщины в советском обществе, о противоречиях внутри этой роли, сложностях реализации женской политики написано много научных книг. «Женские» истории Хадии Давлетшиной - это отражение всего выше перечисленного. Она предлагает свое видение (естественно, тесно связанное с официальной политикой) того, как выглядит процесс освобождения башкирской женщины, какое место она должна занимать в системе семьи, деревни, колхоза и государства. В ее образах советских женщин то же противоречивое сочетание женственности и маскулинности, о котором пишут исследователи: Девушка может носить на груди значок ГТО, но при этом сравниваться с распустившимся алым цветком. В общем, творчество Давлетшиной - это клад для тех, кто интересуется башкирской литературой/культурой и советской гендерной историей 1930-х гг. в национальном разрезе.

Переоткрываю Хадию Давлетшину Асия Арсланова в своей лекции о З.Биишевой и Х.Давлетшиной задается вопросом, чем их тексты могли бы быть актуальны и интересны сегодня? Я прочитала рассказы Давлетшиной, написанные ею в 1930-е гг (в т.ч. Про Айбику) и у меня было чувство, что я открыла ящик Пандоры. Что интересного я обнаружила для себя в раннем творчестве Хадии Давлетшиной? Сначала напишу про языки ее текстов этих лет: 1. Нелитературный язык. Похоже, в те годы еще не сложился окончательно башкирский литературный язык и тексты можно было публиковать на тех вариантах башкирского, которые мы сейчас называем диалектами. Для меня это непривычный опыт чтения. Было интересно узнать, что, оказывается, в те времена вместо слова «азна» (неделя) использовалось слово «йома» («ике йоманан хун») 2. Язык ненависти и мести Тексты эти писались в начале 1930-х гг - именно в это время в деревнях советская власть организовывала колхозы, параллельно с которым происходили раскулачивания и насильственные высылки раскулаченных семей в спецпоселения, заключения в тюрьмы и расстрелы. Напомню, раскулачивались и старики, и грудные дети. Произведения Давлетшиной в данном случае ценны тем, что писались они синхронно с этими событиями и ее тексты - это пример того, как репрессии интерпретировались в литературе, культуре. Пишет она об этом с таким задором, от которого, если честно, мороз по коже. Ее герои люто ненавидят «кулаков» за их социальное происхождение, колхоз и репрессии - это их инструмент мести за прошлые обиды. Ее герои поют веселые частушки о высылке раскулаченных на Сахалин, а одна из глав ее рассказов называется «». Здесь в очередной раз подтверждается банальный тезис о том, насколько важен исторический контекст в производстве литературы. Прежде чем рассуждать о том, какая она башкирская литература и какие они башкирские литературные герои, нужно сначала понять в каком историческом контексте эта литература создавалась. [Мороз по коже и от того, что писательница сама буквально через пару лет после написания этих рассказов станет жертвой этой же репрессивной машины, но об этом я напишу в следующем посте] 3. Язык насилия Как-то я слушала лекцию о советской детской литературе 1930-х гг. Лектор говорила, что история о старике Хоттабыче и др тексты, публиковавшиеся в тот период, были полны сцен насилия ибо это было время, когда насилие объемно присутствовало в жизни. А позже (вероятно, в годы оттепели) все они были отредактированы и смягчены. В рассказе, который позже станет частью романа «Иргиз», писательница подробнейшим образом описывает тело истерзанного белыми бандитами красного партизана Айбулата и то, как это тело наблюдают его собственные дети. Интересно будет узнать, осталась ли эта сцена в романе «Иргиз», опубликованном в 1950-е гг.