Дмитрий Артис (стихи)

Позавчера Крым принял от материка эстафету презентаций сборника RT «ПоэZия русской зимы» — первым из регионов большой страны. Встреча прошла в центральной библиотеке полуострова: в Крымской республиканской универсальной научной библиотеке имени И.Я. Франко @franco_lib. Слушатели и зрители, будущие читатели, принимали тепло. Большая честь (и огромная ответственность) — представлять проект такого масштаба на родной земле. Прочесть хотелось побольше! Звучали не только стихотворения Дмитрия Мельникова, Анны Ревякиной, Дмитрия Артиса, Лауры Цаголовой, Дмитрия Филиппова, Лады Пузыревской, Юрия Волка, отца Дмитрия (Трибушного), Германа Титова... (и я особенно радовалась, что читаю стихи тех, кого мы практически не слышали на выступениях в столице). Композитор и автор-исполнитель Игорь Сивак написал несколько песен на мои тексты, вошедшие в оба сборника. Были сразу три премьеры! Надеюсь, Игорь что-то ещё покажет.

моя любимая трава. поебень, которая.

Я знаю, что моего сына убила его мать. За квартиру. Вы думаете, что такое невозможно? Возможно.

Прошел почти год. Следствие идет. На сегодняшний день никто не значится убийцей моего сына.

*** Вот она женщина утром, спящая рядом со мной. Время не движется будто, час уже скоро седьмой. Как относительно мало света в последние дни. Первое солнце упало на уголок простыни. Ласково и неумело небо пустило ростки сквозь обнажённое тело, грудь её, щиколотки. День узнаётся по свету. Прямо, как песню из уст, выучу женщину эту, знать буду всю наизусть.

*** С миру по нитке – и будет стежок, с миру по строчке – напишешь стишок, с миру по теме и можно к поэме самый широкий добавить штришок. С женщины каждой – по ласке одной, с каждой дороги – вернуться домой. Как ни ругаюсь, всегда под ногами крутится, вертится шарик земной. С друга – монетку, а с недруга – две. Все, как один, растворимся в траве. В солнечном свете поднимется ветер, будто несчастья в моей голове. Пусть голосит распечатанный рот, как на гулянке предвечный народ, лишь бы, покамест со всеми ругаюсь, шарик земной совершал оборот. 2018 г.

Барон жив. Его сыновья тоже. "Это ад, - кричал Барон, - не возвращайся сюда!" А я возвращался с улыбкой. Сыновья Барона в штурмовых. Со мной в спецназе Ахмата на втором. Выжили. Рыжебородые чеченцы. Барон катал наш бэтер. Удивительный человек. Говорит, вот, посадили за машину, а я в ней ничего не понимаю. Это самое начало две тысячи третьего. По ходу разбирались. На войне интересно по ходу во всём разбираться.

Фронт продвинулся. Уже можно не бояться выдать наши выходы. Костек, ну, тот, что в эфире, между прочим, на годовой контракт ушел. С минобороны. А это значит, что навсегда. Вернее, до конца.

Одна из учительниц, та, что была старше всех, худощавая, с острым английским лицом и тонкой шеей, от удивления открыла рот и откинулась на заднюю спинку. Я тут же почувствовал резкую перемену отношения к себе. Воздух в классе потяжелел. Чтобы вдохнуть его, необходимо было приложить огромные усилия. Казалось, что я сейчас задохнусь. Опять затряслись губы и подбородок. Учительница с английским лицом посмотрела на мою маму. После некоторой паузы она взяла со стола книжку и протянула мне: - Почитаешь нам? - Да, - еле слышно ответил. Это была тонкая детская книжка. На обложке был нарисован мальчик в огромной шапке-ушанке, в полушубке и в валенках. В руках у мальчика была «Азбука». Я взял книжку, положил перед собой и вслух прочитал: - Эл, Эн, Тол-с-той, Фи-ли-п-пок. - Открывай, читай, - с нескрываемой серьёзностью (почти с отвращением глядя на меня) сказала английская учительница. Я открыл книжку и начал читать. Буквы поплыли. Маленькие непохожие друг на друга кораблики сталкивались, набегали друг на друга, путались и снова разбегались в разные стороны. Слова распадались и мои глаза никак не могли собрать их в единое целое, а строчки всё накатывали, как волны, и накатывали. В тот момент мне совершенно не хотелось быть «Дмитрием». Я чувствовал себя маленьким, никому ненужным человечком, который только и хотел, чтобы хоть кто-то прижал его к себе, успокоил, погладил по голове и назвал каким-нибудь нежным словом, воробышком, например, или даже воробьишкой. Чтение вслух никак не давалось, язык не слушался, зубы мешали, щёки то надувались, то напротив, втягивались. Пыхтел, кряхтел, шепелявил, картавил, покрывался испариной. Гольфы опять сползли, но мне уже было всё равно, не до них. Лишь бы скорее всё это закончилось. Английская учительница наконец-то произнесла: - Спасибо, Дмитрий, хватит, - посмотрела на мою маму, - сами понимаете, рано… - Да, - согласилась мама. Я закрыл книжку, встал со стула и самостоятельно, без чьего-либо разрешения направился к дверям, на выход. Больше не мог находиться в том помещении ни секунды. Мама оторопела. Учительница тоже. - Дима, а до свидания сказать? – крикнула мне вдогонку, но я уже выскочил за дверь в коридор. Дошел до стены, прислонился к ней спиной и сполз на корточки. Через пару минут мама вышла. В руках у неё была та самая книжка: - Не взяли, - вздохнула, - вот, книжку тебе подарили. Хоть не зря съездили. - Ага… До дома доехали быстро, без особых приключений, пообедали, я отпросился на улицу. Взял книжку, вышел во двор, уселся на лавочку и начал читать, водя указательным пальцем по строчкам. В книжке рассказывалось о мальчике по имени Филиппок, который так сильно хотел учиться, что сам пошёл в школу, а когда пришёл, учитель оставил его, несмотря на то, что Филиппок был ещё совсем маленький. Прочитал, закрыл, положил на лавочку и пошёл домой. В голове крутилась одна фраза: «Не правда какая-то». Книжка так и осталась там лежать на лавочке, а я ещё долго думал о том, что писать такие неправдоподобные истории, обманывать читателя, особенно такого, как я, нехорошо. Не могли взять Филиппка в школу, даже если он сильно-сильно хотел учиться. Меня же не взяли, а я уж в своём желании никак не уступал этому мальчику.

В нашем городке открыли первую школу с углублённым изучением английского языка. «Английская школа» - так во дворе называли её. Набор с шести лет, а со второго класса – с семи лет – начинали учить языку. В далёком 1979 году простые советские дети, а так же их родители, о таком даже не мечтали. Это было что-то из разряда фантастики, будто кто-то щёлкнул пальцами или взмахнул волшебной палочкой и в одно мгновение наш городок оказался в будущем. Мне как раз исполнилось шесть лет, я уже неплохо читал, писал и считал, поэтому в один из летних понедельников мама нарядила меня в одежды послушного сына (белая рубашка, тёмные шортики, гольфы, сандалики, не помню, была ли бабочка, туго обхватывающая горло, но пусть будет – для полной картинки), в общем, нарядила и повела в школу на так называемое «прослушивание», по результатам которого принималось решение о зачислении в новую модную школу. Путь неблизкий. Мы жили в центре старого города, отстроенного сразу после войны (кирпичные пятиэтажные дома, квартиры с высокими потолками и деревянными полами), а школа находилась в новом районе, где с начала семидесятых уже царствовали высокие панельки, поддерживающие небо (низкие потолки и бетонные полы, которые застилались вечно вздыбливающимся линолеумом). Чтобы добраться до школы, нам нужно было сесть на автобус у центральной площади с фонтаном и проехать с десяток остановок. Пока ехали, мама продолжала готовить меня к прослушиванию, в который раз задавая одни и те же вопросы: - Как тебя зовут? – имитируя строгий голос учительницы, спрашивала она. - Дима… - Отвечай «Дмитрий»! - Дмитрий. - А как зовут маму? - Света… Светлана! - А где ты живёшь? - Улица Те… ле… теле… телес… - Ну, Дима! Ты же знаешь! От волнения забыл, как произносятся буквы «р» и «ш». Покраснел, на глазах набухли слёзы. Задрожали губы, подбородок. Вот-вот разревусь. - Назови адрес! Адрес! Я посмотрел на маму, и она представилась мне огромным стражником башни из фильма-сказки «Королевство кривых зеркал». Этот стражник у любого, кто подходил к воротам, громогласным голосом требовал показать ключ: - Ключ?! – требовал стражник. - Адрес?! – требовала мама. Потом я представил маму в образе фанатичного поклонника Миледи из фильма про трёх мушкетёров, который просил назвать имя: - Назовите его имя, Миледи! Имя! – требовал он, округляя до пятикопеечной монеты глаза. - Адрес! – требовала мама. - Улица Телесковой, дом сетыле, - наконец-то произнёс я. - Не Телесковой, а Терешковой! Улица Терешковой, дом четыре. - Телесковой-сетыле, - повторил и разрыдался. Мама посмотрела на меня, покачала головой и дальше мы всю дорогу ехали молча. В автобусе только и были слышны мои протяжные детские всхлипы. Когда подошли к школе, я уже успокоился и почти забыл о своей первой неудаче. Светило ласковое подмосковное солнце. Август. Не жарко, а вот именно – тепло. Птицы, редкие машины, аккуратные люди, памятник академику Королёву, зелень, цветы на клумбах, школа… Первая английская школа в нашем городе и я там буду учиться! Посмотрел на небо, потом на маму и громко сказал: - Улица Терешковой, дом четыре, квартира двадцать девять! - Молодец, Дима… - Дмитрий! Мама, говори «Дмитрий»! – перебил. - Хорошо, Дмитрий! Прослушивание проходило хорошо. Учителя, которые проводили тестирование, оказались не такими уж и страшными. Спрашивали, я отвечал, снова спрашивали и я снова отвечал. Называл своё имя, адрес, имена родителей, проводил простые арифметические действия – складывал, вычитал, наизусть по порядку называл буквы алфавита, в общем, был на удивление прекрасен и даже нравился сам себе. Гольфы немного сползли, поэтому, сидя на стуле, неловко задрал ноги, чтобы подтянуть их. Уж больно хотелось не только чувствовать себя на высоте, но и выглядеть так же. Сидящие напротив меня учителя не оценили этого поступка. Не понравились им чуть ли не выше стола задранные ноги в сандаликах.

*** Снова зима, и снег за окном величиной с горошину, и нет ничего плохого в том, что нет ничего хорошего. Это всё сна небывалый путь, коего так не хватало. Холодно, некому подоткнуть краешек одеяла. Выйду во двор, пойду босиком, как по траве некошеной, и — нет ничего плохого в том, что нет ничего хорошего. Если зима и если кругом белого неба крошево, то нет ничего плохого в том, что нет ничего хорошего. 2013 г.

*** А снега-то, снега насыпало. Деревья по грудь занесло. В загуле метелица сиплая – дородная баба с веслом. В загуле. Дороги растасканы. И мечет, и рвёт – горяча. Такая прижмёт к себе ласково и шею свернёт невзначай. 2004 г.

*** "Душа стеклянная, кого ты ждёшь, звеня? Смотри, расходятся любившие меня..." Бахыт Кенжеев. Гляди-тка, подворотней семеня, уходят нелюбившие меня, надменно не оглядываясь даже. Уходят от меня как можно дальше – кто кучками, а кто по одному. Те по сердцу, а эти по уму. Гляди-тка, я и сам уже не против просеменить за ними подворотней. 2004 г.

Из хорошего. Евгению - дочь М. выписали. Восстановление не полное, но врачи сказали, что и это - чудо. Совершеннейшее чудо. Пока я был на войне М. ходила в церковь. В этот раз она оттуда не выходила. М. - исключительный агностик. Деды небо покоряли. Внуки воспринимают небо уже своим домом. Кровь Туполевых, что с них возьмёшь. Но вчера М. сказала, что весной хочет покреститься. Евгении парашютный спорт, ох уж мне эти Туполевы, придется забыть. Горы тоже. Но она прекрасный музыкант. Певец, композитор. Может, благодаря случившемуся, мы услышим чудеснейшую музыку, оформленную красивым голосом.

Спектакль не смотрел, потому что не люблю в целом театральное искусство, да и любое публичное выступление. Свойство характера. Считаю, что всякое скопление людей руководствуется исключительно одним животным инстинктом - инстинктом выживания. Но если знаешь, что у Бога все живы, то инстинкт выживания становится дьявольской ухмылкой. Биография отменная. Театр построил, но театр не любил. В этой жизни приходится многое делать из того, что не любишь. К артистам отношусь не лучше, чем к сомнительным личностям. Солдаты круче. На войне, в отличие от театра, не скапливаются. У Бога все живы. Будь как Бог.

Брат вошел в десятку лучших актёрских работ года со спектаклем "Гамлет. Не трагедия". Между прочим, в театре, который построил я (не один, конечно, а вместе с ним и мамой, царство ей небесное).

Записали передачу "Время своих". Завтра в эфир выйдет. Около часа дня на Первом. Ничего толком не успел сказать. Время пролетело в одно мгновение. Упомянул только краем историю девятнадцатилетнего Смайла, который сбежал на фронт между сессиями в институте. Это я заступался за молодое поколение, настаивая, что не всё так плохо у нас с будущим.