Опусы шальной разведенки

И про погоду в этом лучшем из городов. Петербург - это вообще не про голых людей на Марсовом поле. Не про глупых человеческих нерп брюхом вверх вдоль коричневого залива. Питер - это когда ты идешь по Литейному, завернувшись в три слоя французского шарфа - и заруливаешь в библиотеку, чтоб согреться. Ну, в особенную библиотеку. Очень питерскую, с винишком. Куда можно войти, попросить себе тряпку – ту, что ходит у них под названием плед, заказать шот "боярского", и схватить с полки книжку – наугад, разумеется, чо уж там. Это будут, конечно, Стругацкие. Прям какие-нибудь "Гадкие лебеди". Ну, и если открыть ее махом, с разбегу, на любой абсолютно странице, то найдешь отпечаток чьего=нибудь пальца и подтеки отчетливых слез – тех, что палец дрожащий размазывал по излюбленным строчкам про дождь: "А дождь будет падать на пустой город, размывая мостовые, сочиться сквозь гнилые крыши… Потом смоет всё, растворит город в первобытной земле, но не остановится, а будет падать и падать. …Будет падать и падать, а потом земля напитается, и взойдёт новый посев, каких раньше не бывало, и не будет плевел среди сплошных злаков. Но не будет и нас, чтобы насладиться новой вселенной" (с) Здесь, ты, конечно, еще и вина бахнешь. Причем, попросишь толстую добрую библиотекаршу всю бутылку отдать, чтоб не гонять её напрасно меж полок. Она посмотрит на тебя эдак по–матерински, вздохнет, мол, "мужика тебе надо" и поставит перед тобой весь запас кислого Шираза. Или терпкого Зинфанделя. Уж ты–то разбираешься, 23 года в Питере, почти винный дембель.

Пастернак у них депрессия, как же. Или Бродский еще до кучи. Питерскую депрессию познать не хотите ли? Но вот эту, настоящую, прямо посконную? Питерская депрессия – это не Бродский с Пастернаком, потому что сами эти поэты в одном ряду – это всё равно, что полугар с сельдереевым смузи в одном стакане. Питерская депрессия – это Ерофеев с "Вальпургиевой ночью" и Шинкарёв с "Максимом и Фёдором", Маркес с двумя годами дождя и Мисима с сожженным дотла "золотым храмом". Это выпить три шота "Боярского" и показать жопу Исаакиевскому собору, потому что нельзя быть на свете красивым таким. Это выпить ноль семь рижского бальзама и поменяться куртками с бомжом на Некрасова, потому что куртки у вас из одного магазина, но у него черная, а тебе только серая тогда и досталась. Это выпить хреновухи в финском кафе и пойти в стриптиз-клуб читать проституткам основы морали. Не потому, что проституция в Питере аморальна – наоборот! А лишь потому, что коленки у них в синяках и в такт Шуберту они не вполне попадают. Это выпить поллитра на Жуковского – и три часа жаловаться бармену, что секса у тебя в этом городе не было столько, сколько идет этот сраный дождь. То есть, с 1703 года. И смотреть, как бармен звонит в Москву своему трижды разведенному другу и спрашивает, не стоИт ли у него случайно прямо сейчас в портках, а если стоИт – то не хочет ли он на выходные в Питер. "А сам чего?" - будет спрашивать охуевший друг бармена из Москвы. Но ответа ты уже не услышишь, потому что уснешь за барной стойкой и бестактная проститутка принесет тебе тёплый клетчатый плед. И приснится тебе Курский вокзал, и приснятся тебе московские члены. Пока бомж в твоей куртке не потрогает тебя за плечо и не заворчит дурным басом: "Сестрёнка! Оленька! Ты спишь что ли? Вставай, елы-палы!" Депрессия в Питере – это всегда ажитация, которую еще два столетия назад успешно лечили при помощи морфия, кровопускания и контактного массажа тайных внедрилищ, а потом забросили это дело и заменили блеющим Бродским. Бродским, не Пастернаком. Хотя лучше бы пастернаком – продолговатым и узловатым, как всё безусловно прекрасное в этом мире.

Эта женщина только что заказала себе цветов в доставке. Потому что может. Не розы, конечно, но знаете что? Зато она узнает, как выглядит альстромерия.

Хочу повторить вам один хороший текст про стакан воды, браки и одиночество. Запомните там финал – вам он пригодится, когда вы будете принимать в жизни важные решения с последствиями. Иногда лучше остаться одной, чем молиться на этот чертов стакан и считать, что это – достаточная плата за так себе отношения. В одиночестве есть дерзость и обнаженный кураж танцующего под софитами карлика: это смешно и нелепо, довольно жалко и стыдно, но пара глаз в зрительном зале сейчас точно округлятся восхищенно и с завистью - надо же, вот ведь чертов королевский шут! Какие кренделя выписывает отчаянно! А я? А все мы? Прикрылись огромными трусами семейными - кто в огурец, кто в цветочек, кто в реечку. И делаем вид, что не страшно. Однажды какой-то особо холодной осенью я бродила по Таврическому саду с картонным стаканчиком дерьмового кофе - и боялась всего. Того, что осталась без социального тумблера в виде какого-то там мужа с квартирой, который утром желал мне «доброго», а вечером спрашивал, как прошел день. Сонный анабиоз, нисхождение, блаженное притупление страха смерти, невостребованности, ненужности, липкие струны уютной паутины безвременья. Я раскручивала шарманку - и представляла, как завтра умру - но никто не найдет мое скорбное тело, не тыкнет в бок острым локтем. И как я однажды потеряю работу, пропью здоровье, сломаю спину - но никто не поддержит меня над пропастью, не принесет мне стакан воды - тот самый стакан, пугающий. Про который еще мама рассказывала и сама полжизни со стаканом пробегала, но ставка потом не сыграла, не выпала. Я боялась собак и людей, боялась спать ночью в пустой квартире. Я много пила, привыкая к тому, что совершенно одна на всём свете. Что мужики мои быстро взрослеют, рожают детей и находят себе тупых хохотушек с маленькой грудью - в чулочках ажурных, в шортиках. И смотрят на них с таким восхищением - что невольно задумываешься, а прошлое было? Вот то единение душ и сердец, когда взахлеб, до утра и на крыше - мы вдвоем бесконечно болтали о жизни, о страхе, о стихах и о музыке. Одинокие голые карлики в обжигающем танго словами. Вроде не было, смотри внимательно: хохотушку зовут Анжела, и она ни разу не читала стихов. И совсем не разбирается в музыке. Но как он смотрит-то на неё! Как обрастает трусами семейными. И надо честно сказать про Таврический: он убивает часов в шесть утра, когда даже утки там все по парам. А ты бредешь как опальный паяц - и хочешь вроде бы кинуть хлеба, но подбираешь с земли серый камень. Курлы, вашу мать, разлетайтесь покуда. Время плавилось как чертово олово, отмирали привычные связи, аддикции. Что-то внутри превращалось в камень - и вот мы имеем то, что имеем. Ничего святого, как вы заметили. Я шучу со сцены про личную жизнь - и народ округляет глаза с восхищением. Баба-бес, просто чистое ухарство. Палец в рот не клади, руку в косы не суй - и уж точно засунь свой стакан себе в задницу. Потому что вода не нужна, мы вином себя анестезируем. Терпким, южным, горячим вином, разъедающим чертов камень. Там теперь уж не шрамы - узоры. И чем дальше - тем, в целом, причудливей. Нету выводов, есть констатация. Что однажды в холодную синь я пойду с очень вкусным кофе посидеть на той памятной крыше. Напишу там песен, стихов. Пусть их сразу никто не услышит - но пройдет еще сколько-то лет - и мужики мои станут нагими, бесприютными - как и я. Покалеченными и злыми. Но не будет рядом меня - от меня останутся строчки. И вот их они будут пить. Прям как воду - до самой точки.

Однажды в поезде по пути из Нью–Йорка в Вашингтон Фицджеральд принялся читать какой–то роман Хью Уолпола – очень популярного в то время, а теперь совсем забытого английского прозаика, описывавшего нравы провинциального общества. «Я прочитал сотню страниц и подумал: ну, если это считается литературой, то почему бы не попробовать и мне? После чего я засел за работу и написал свою первую книгу». Однажды в библиотеке рабочего поселка на карьере щебня и гравия Алена закончила читать библиотеку "зарубежной литературы" в глянцевых обложечках, где были и Фицджеральд, и Уолпол. Закончила всю, не осталось книжек - совсем никаких, хоть садись перечитывай. И подумала: ну, если это считается литературой, то мне в ней, конечно же, делать нечего. И не писала ничего. Никогда. Лет до 35, если честно. Потому что изучение литературы - нормальной, хорошей, качественной - располагает, напротив, к неврозам и комплексам. Попадись мне тогда книжка Ксюши Собчак (боюсь, она едва родилась к тому времени) - жизнь моя, верней всего, сложилась бы совершенно иначе. - И вот к чему ты, песда, разглагольствуешь? - спросит меня - я не знаю - Валера. Подписанный на меня втихаря, чтоб отслеживать, что моя личная жизнь без него сильно лучше не стала. Хошь писать - так пиши. А не хошь - не пиши, все же просто. У Валер все, действительно, просто: конфигурация межушного ганглия там примерно как молния - из точки А в точку Б. Хошь поссать - так поссы, видишь, будка стоит трансформаторная. Хошь потрахаться? Трахнись. Вон стоит трансвестит Виола. Никаких у человека сомнений не было - в том числе, и в широте своих взглядов. А у меня, понимаешь, рефлексия. Я каждое утро встаю с одной мыслью: а не песда ли я, например? А не бездарь ли зажравшийся, отмороженный? Который типа как чувак с "Нашей Раши" телевизора пересмотрел - и решил, что он тоже так может. Нельзя человеку, взрощенному литературой, однажды сказать себе - это же я. Не по ту сторону красивой обложки. С колбасой, чаем, сигой, надеждами. А изнутри человечек, автор. Сейчас поведаю миру историй. - Ты себя слышишь, песда? - спросит тихо Валера. Звездой он редко меня называл. Усрись, но зделой! Я вот тоже по детству на турнике как говно висел. И думал про посонов с раёна, что мне до них - как до Мальдив на карачках. Но ничего - стал качаться, железо стал поднимать, от груди чото жать. И посмотри на меня, я же этот. Как ты говорила-то, ну, самый красивый? Который бог еще всех древних римлян? Гомункул?? Точно. Спасибо. ГОМУНКУЛ. И я вздохну. Ты, Валера, фурункул. Фурункул на лице мирозданья. И не знаком тебе синдром самозванца, поскольку хрен бы тебя позвали туда, где мы сидим с посонами и сочиняем, блин, буквы в строчки.

Есть у меня друзья, которые меня бесят. В основном, это мужики, которые пытаются меня мотивировать, сделать лучшей версией себя и вдохновить на подвиги. Им же мало, что я – как бы это сказать – не дура. Мало, что я – как бы это сказать – не урод. Они хотят, чтобы я не пила вино, не курила, не встречалась с мальчиками младше меня, как минимум, на десятку. Они хотят, чтобы я вышла замуж за респектабельного чувака, влезла в ипотеку, сходила в офис. Ну, такие вот люди. С гнильцой. А есть другие. Они меня расслабляют. Они меня смешат и служат для меня референсом. Хочу в очередной раз показать вам Максима, которого я заставила завести телеграм-канал. Подпишитесь, пожалуйста, клевый чувак. А почему референс? Он бухает, как гнида, но спортивная форма у него как у статуи. Когда мы жили с ним по соседству в Юго-Восточной Азии, я катала на байке, а он бегал, как угорелый. Марафоны, марафоны, забеги. Что не мешало ему слать мне вино, чтобы мы его ближе к ночи и выпили. Вот тут он на московском марафоне метнулся за пивом. За пивом? За пивом. Разве он для меня - не астральный брат и пример поведения?

— Какая–то ты высокомерная стала — пишет мне старый знакомый. Типа блогер, да? Вся такая в рогатку пальцы? — Это как ты решил? — с любопытством спрашиваю. А он пишет: "в твоей тональности прослеживается явное противопоставление ты/они". А еще "есть какой–то разрыв между тем, что ты типа в реальности из себя представляешь и тем, что ты пишешь–то про себя". Ну, приплыли. Черпайте воду. Надувайте спасательный круг. Моё первое сочинение по предмету "литература" было в стиле киноленты "Курьер". Мы тогда её все любили. Ну, как все. Все, кто будет писать. Кроме этого - фильм с Ефремовым, где он "Курочку Рябу" склонял под разных всяких поэтов известных. И поэтому когда задали рассказать "как ты лето провел", я писала примерно вот это же. Будто б даже немного упившись брагой батиной на балконе. Потому что вот "так и провел". Извините, событий не было. Но я тут наплела немножко, чтоб оценочку получить. Если б были тогда соцсети, меня б не просто прокомментировали, но и заслали бы мне в семью советский орган специальной опеки. Отца б чехвостили на партсобрании, меня б фиксировали у ментов. Как нежелательный элемент. Но мне поставили две пятерки. Одну — за грамотность. А вторую — за остроумное воплощение идей великой литературы в замшелом жанре смешных фельетонов. Ну, то есть, сельская вот учительница, какая в туфлях одних ходила и в пир, и в мир, и на дискотеку - та понимала, что вот герой, а вот - мол, автор. И есть разрыв меж тем, кто пишет и что получается. Пусть небольшой, но он, всё-таки, есть. Еще есть юмор, какие-то тропы. Вот тут гиперболой выгнулся текст. А тут - вообще же сарказм в каждой строчке. Высокомерие? Это есть. В том сочинении я подписалась "Ея Высокопреосвященство" - и как-то, знаете, повелось. Когда ссалась я себе в трусы - я называла себя Бригантиной. Простите, плаваю по морям. Намок мой парус, зато веслом я уебу здесь любых сухопутных. Когда не знала русский язык - себя подписывала "икспертом". Принцессой-кисанькой и Тинкербелл - когда я весила шесть пудов и открывала пиво зубами. А когда мальчики начались - я им писала буквально сразу: "Привет, любезнейший мой Андрей. А, помнишь, как народив тебе двойню, я сожрала два мешка зерновых прямо с андреевским этим дубом, что мы учили с тобой наизусть в честь окончанья "Войны и мира"? Ну, чтоб доить в этих наших детей сразу вискарь, пусть готовятся к жизни". И если мальчик мне отвечал что-то смешнее и бойче смайла, я его метила как своего и посылала ему сразу сиськи. В общем, не мой оказался чувак. Иль поглупел как-то вот радикально - резко, решительно и несмешно. Высокомерие, ты ебанись-ка.

Лучший друг подарил инструмент коммуникаций с соседями. Набросила пугающих фильтров на фотку, повешу на дверь, чтобы осознавали. Подпись будет «Осторожно, злая женщина с битой»

И последнее на утро, а то отпишетесь. Про секс в парке. Помню, как-то раздевалась на улице: стояла гумозная питерская осень. С неба моросило какое-то мелкодисперсное говно, которому у нас даже слова не придумали. Как это называется, я узнала позже в каком-то индонезийском кафе. Пьяный балиец, преподающий мне пьяную же версию бахасы, объяснил, что дождь у них зовётся хуян, а ветер, соответственно, ангин. Стало быть, ангинхуянило в Питере, как у ноябрьского снеговика в жопе. Мы с красивым мальчиком стояли друг напротив друга: он орал. Я закрыла глаза, подставив лицо летящей в меня правде вперемешку в говном и мысленно стала напевать самую сексуальную и надрывную песню из вновь услышанных. Ее мне как раз прислал другой красивый мальчик, из-за которого и начался весь этот мучительный влажный перформанс. Мысленно я очень хорошо знаю английский и мысленно же ужасно круто пою. Поэтому, немудрено, что на особо надрывном моменте я начала потихоньку двигать жопой, задирая юбку и обнажая верх ажурного чулка. Не нужно было этого делать, потому что чулки для рядовой телки - событие нерядовое, и про то, откуда я в этих чулках прусь в два ночи – уже и кричать бессмысленно. Но мой дурачок показывал на меня пальцем и без устали констатировал. Мимо проходили собачники, менты и туристы, хотя откуда туристы в замшелом парке "Олимпия", что на Техноложке? В этом парке у меня случалось всё, что может испытать на себе женщина к 30: потеря рюкзака с баблом и чужого плеера, два расставания (одно - со вступанием напоследок в собачье говно и истерическим звонком лучшему другу, который после этого немного протёк крышей и одолжил мне 70 тысяч рублей, носки и кусочек своей чести), смерть кота от удушья какой-то костью. И это при том, что жила я на Пионерке. Но у меня никогда, вы понимаете, никогда не было секса в парке. И я подумала, что момент наступил. Когда от меня требуют оправданий, я раздеваюсь в надежде вообще не оправдываться. В конце-концов, бог дал мне рот не затем, чтобы говорить. Юбка упала в лужу, открывая синюшную жопу, пуховик эротично лег на лавку, следом полетел свитер и лифчик, песенка в голове набирала обороты, почти заглушая вопли моего визави. Когда я открыла глаза, я увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Ступор, больше похожий на опизденение? Нет. Ярость, граничащую с помешательством? Снова не угадали. Готовность к всепрощению и соитию? Тоже нет. Передо мной стоял спокойный и сосредоточенный мужчина и... жрал. В каком-то из эпизодов моего стриптиза у него в руках появился хот – мать его – дог, который он вдумчив жевал, глядя сквозь меня. Мимо проходили собачники и менты и тоже недоумевали насчет хотдога. – Сосиска?" - глупо спросила я. – Дай хоть откусить. – Пусть тебе твой новый ебарь сосиски свои дает - парировал красивый мальчик.

Про любовь. Как-то в юном возрасте переплывала я на спор речку Волгу в городе Плёс. Я уже не помню, где такой город и не могу толком сказать – то ли речка была очень широкая, то ли я – маленькая и немощная. Юность – вообще период вынужденного дебилизма. Но мальчики смотрели, и облажаться было нельзя. А еще там был один такой зеленоглазенький… такой суровенький. Он больше всех смотрел, потому что мама у него была учительница, а папа – директор школы. И еще потому, что я показала ему австрийский нож, доставшийся мне от папеньки, и сиськи, доставшиеся мне от маменьки. Проплыв две трети сраной реки, я почувствовала, что иду ко дну. На съедение волжским крокодилам. Натурально захлебываюсь. Зеленоглазый мальчик укоризненно скривил рот в предсмертном мареве и исчез как стимул. Вырубился. Врубился инстинкт самосохранения. Знаете, как он тогда у меня работал? Я ПОПЛЫЛА ОБРАТНО. Развернулась назад, дура безмозглая. И только потом поняла, что обратно — длиннее. Вынуждена признаться, что не утонула тогда. Доплыла, вывернув себе наизнанку легкие, наглотавшись воды с крокодильим дерьмом и опозорившись перед тем мальчиком на весь остаток своего пубертата. Но когда первые острые камни берега впились мне в живот, когда меня вывернуло какой–то слизью на скользкий мох пляжа и ударило башкой в прибрежную корягу — я была в раю. Лучший пляж в моей жизни — та Волга ёбаная. Отогревая жопу в костре, я твердо себе пообещала. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не пускать пыль в глаза зеленоглазым мальчикам. Не умеешь плыть – тони, пусть спасёт. А не притворяйся крокодилоколом убийственным. А еще надо инстинкт самосохранения включать. Но здесь я еще не просветлела до сияния полного. Знаете, как он у меня теперь работает? А вообще тем же образом. Поворачиваем назад. По-во-ра-чи-ва-ем. Он же смотрит, да? Ну, гребу тогда.

Или вот вы Петербург любите. Любите, знаю, любите. Как токсичного мужика. Ну, вот этого, который окатил вдруг любовью, написал, засосал – а потом снежный дождь, два подряд моктября и гноябрь. И вы снова некрасивые очень, и с вас какая-то парша отваливается, как будто вы не с мужиком своим встретились, а полежали пару лет в лепрозории. И вот поэтому вы сюда едете, когда июнь. А не когда вот это вот. А я живу здесь. Понимаете? Не понимаете. Тут красота – но это если не вслушиваться. Мне как-то сильно понравился мальчик, который где-то там живет за границей. И он снимает мне красивые виды: там много солнца у него, свет и музыка, любовь размазана по его этим набережным. И люди топают – такие счастливые, что заподозрить их хочется в чем-то психиатрическом. И я подумала: нет, ну Питер же. Ну, я могу же реверанс-то выполнить? И села жопой на большой наш корабль, чтоб снять ему алаверды душевное. Мотор шумит, экскурсовод таращится. Я прячу камеру – и сильно прислушиваюсь. - вот здесь повесился великий поэт - здесь расстреляли 15 000 строителей - отсюда в ссылку отправили всех, кто представитель интеллигенции - а этот дом принадлежал меценату, сподвижнику и одному там градостроителю, потом у него дом сей отжали - и там сделали дворец профсоюзов. Ну, а подвижника в Соловки! Вот здесь повесили декабристов. Вот здесь палили в царя из пушки. А вот отсюда корабль однажды в эмиграцию всех повёз. "Ёптваюмать!" - думаю я вдохновлённо. Какая прелесть эти наши красоты. Какое счастье тут осознавать и прикасаться, и искать вдохновение. И вот за что вы вообще любите Питер? Тут даже видео, сука, не снять, это ж как новостей в фэбэ начитаться.

Кстати, объясните мне уже, что не так-то со мною? Когда я только осваивала социальные сети, вывалившись в большие охваты со своими рассказами, старшие подруги предупреждали: не ходи в папку "спам", не ходи в запросы-то. А то насмотришься дикпиков на семь кошачьих жизней вперед, после чего вообще в сторону весны мяукать разучишься. Ну, и что бы вы думали? Вот зашла. Ни одного, сука, члена. Ни одного дикпика. Ни одного предложения оценить размах, силу и размер восхищения. Зато 13 стихов. 13, мать вашу. И - один другого волшебнее. И ведь рецензию просят. Бессмертные? Мол, посмотри, я уже поэт, или еще этот, как его? Михрютка грибоедовская со стойкой в заднице? Видно, город у нас очень особенный. Можно наугад плюнуть в толпу – и обязательно попадешь в какого-нибудь доморощенного поэтишку.

Лет 15 тому назад я тоже оскоромилась. Попала на сходку поэтов и загремела потом в ментовку. Да, я женщина с принципами. А не надо мне свои рифмы навязывать. Сижу тогда в Грибоедове, клуб такой. Царствие ему небесное, если закончился. Сижу – и занимаю своей этой мощью половину верхнего зала. Рожа у меня затрапезная, трезвая покуда и злая. А в другой половине зала происходит — как бы это сказать-то не матом? — вечер поэтических чтений. Поэтических, понимаете? Ну и всякие инфернальные барышни с аристократической зеленью в лице читают примерно следующее: Ушел. Подлец. И губы лижет, как холодец, ко мне бесстыже Приблизившийся дождь. И ночь. Целует алчно трепеные гууууубы, О, прочь. Трублю в фаллопиевы трубы Рождая мощь. Ну, чего, кончилось дракой. Один поэт побил второго стаканом, выясняя, кого же из них я сильнее унизила в микрофон. Гекзаметром, разумеется.

Была тут на поэтических чтениях. Преисполнилась, что называется. Филологам в этом месте вообще непросто, потому что они слышат всё: и звенящую пошлость, и вопиющую посредственность. И даже рифмовку убогую. Это когда из всех семантических связей выбирается слово из первой ассоциации. Хочется подойти, вставить поэту микрофонную стойку в аналище, провернуть пару раз и торжественно молвить: "Так уже рифмовали, мудак! Так уже писали и Пушкин с Кукушкиным, и Соломон, и Прапхупада Свами"! Но им было простительно, язык едва формировался таким-то вот. А то, что ты сам нынче пишешь устойчивыми выражениями в лексике – это стыдобина, позор и ристалище. Тебе хочется морду набить, или обоссать тебя, как Артюр Рембо - "Чертыхателей". Напоминаю тем, кто не в курсе. Людям, считающим себя нынче поэтами, неплохо бы отрубать пальцы рук. И ног, на всякий случай, а то у туловища компенсаторика. И нос еще отрубать, наверное. Словом, все, чем можно в современных условиях быстро и, особо не задумываясь, набирать слова. Тогда у поэта, писателя, блоггера и прочего недомерка останется не так много органов для осуществления своей богомерзкой деятельности. Например, локти, или соски. Если им зашить к тому же рот, чтобы они в таком случае на площадях не читали экспромты, то даже карандашик для явления миру шедевра придется вставлять в жопу, что, согласитесь, неудобно и требует определенных энергозатрат. Всякий поэт, будучи предварительно обструганной буратиной, сто раз подумает, прежде чем что–то записать для читательского глаза, вот что я мечтала сказать. Подумав, оценит целесообразность. Оценив, прикинет свои физические возможности. И, надеюсь, передумает. А если нет, то либо у него сверхмотивация – и тогда пусть пишет, либо, может, и правда, гений.

6. Не ной и не жалуйся – она не слепая. Она видит твои трусы с сайта Вайлберрис, на которых уже нет ни одной свежей нитки. Она помнит, что такое работать танцором, экономить до зарплаты, жрать дошик с сосисками, она все понимает – все скрытые просьбы, манипуляции, намеки и прочее. Не говори ей "мне б твои проблемы, любимая" и не грузи её никакими проблемами. Она и так тебе уже помогает: ее опыт, ее мозги, ее советы какие-то, но если бы ей нужен был платный секс – таких, как ты, тут бы было четверо. 7. Не рассказывай ей про учебу свою, свое хобби, свои пьянки с друзьями и прочее, потому что у нее уже есть такой сын, ты не должен напоминать ей его компанию. Не слушай реп свой вонючий, не показывай мемчики про свои бомбардирро, крокодило или над чем вы сейчас упарываетесь – она, скорее, всего не поймет, да и не хочет понимать, с чего бы вдруг? Не говори, что тебе "нравятся женщины ее возраста", не рассказывай, что бывшая была сильно старше и никогда, сука, никогда, блядь, не говори, что она старше твой собственной матери. И фотку матери не показывай никогда – потому что это уже попахивает инцестиком, или статьей по УК РФ. За расчленение сыновей одноклассников. 8. Мы понимаем, что ты нищеброд, это совершенно нормально вообще в твоем возрасте, но вспоминай иногда, что ты тоже мужик, или должен в него в скором времени вырасти. Купи ей кофе в стакане, принеси перед выходом, сделай аппликацию из желудей, набрав в парке – вы же что-то такое в школе проходите? А не ной, что купил бы ей сегодня цветов, но в кошельке триста рублей и еще десять мелочью. Капитошку из гондонов только больше не делай, у нее соседи – весьма респектабельные и таких перформансов не оценят. 9. Перестань расстраиваться, что тебе любят за член, не воспринимая твою невероятную личность. До личности тебе еще две войны, три финансовых кризиса, девальвация, три развода, ребенок, кризис среднего возраста, восемь стран, ипотека и дачный участок в Карелии. До личности тебе еще тыща прочитанных книг, пять работ с полной сменой развития, вектора, своя коллекция вин, свой шеф-повар, деньжищи, с которыми поначалу будет сложно справиться, не оскотинившись и не став мудаком. Твой первый проктолог, твои первые смерти, когда потеряешь кого-то близкого, первый рак у друзей, хоронить родителей – до личности там еще очень многое. 0. Следи за базаром, больной ублюдок, милфа – это интеллигентное общество. Не называй письку – дрын, не говори про секс "кинуть палку", а про кунилингус – "нырнуть под капот", не преувеличивай размеры своего этого дрына (милфа до миллиметра покажет правильный), а также-свои сексуальные подвиги. Сколько-сколько у тебя было женщин? Сто? Моя ж ты заечка, это когда ж ты родился? В семидесятых годах на Вудстоке – и сразу с бабой на члене, так получается? Потому что в вашей асексуальном племени молодые вообще друг с другом не спят, они даже не занимаются мастурбацией. А тут ты нашел сто баб, готовых снять свои широкие джинсы с высокой талией, лишенные даже немека, что это самка, а не лекало под женщину.

Милфа. Инструкция по применению. Дорогой дружочек. Если ты читаешь этот букварь – значит, тебе встретилась милфа, и ты по причине своего крайнего слабоумия вдруг решил, что знаешь, а что с ней делать. Сейчас шальная императрица Алена Леопардовна Вдуй переубедит тебя и обучит, потому что невозможно же видеть, как ты косячишь. Доставай двойной листочек, записывай, а особо важные тезисы распечатай и повесь над кроватью. 1. Запомни и крепко выучи: все, что у тебя есть – это тело. Из-за него тебя подобрали с улицы, приучили к лотку и покормили из супницы, из-за него тебя терпят и терпят то, что вываливается из твоего рта речами. Молчи и трахай, молчи и трахай, не делай тёте мозги своими хладными байками – она всё это слышала сотни раз, прощелкала и прохавала как бог – семечки, не умничай, сука, не манипулируй, не сочиняй, снимай трусы на пороге, отвлеки её этим, потому что иначе она задумается, почему ты не на продленке или в школе коррекции. 2. Запиши себе на лбу циркулем: всё, что ты скажешь, напишешь в чат, видеокружочек, тикток – будет тут же растиражировано по её умным друзьям с исключительной целью – поржать до инсульта, боли в челюстях, боли в эпигастрии, приступов, чесотки, вызова экзорциста. Потому что всё, что ты пишешь – невероятная чушь, материал для стендапа, пачка мемов из прошлого, журнал "башорг" и руда для нейминга. Да, у тебя уже есть погоняло, а её друзья обожают историю про анальную смазку клубничную, с которой ты налепил себе бутеров. И ты мог бы быть для всех Алладином – прекрасным принцем на персидском ковре – но после этого ты жопоед и тебя не спасти для социума. 3. Пасись на периметре её траходрома – и не пытайся пролезть в ее жизнь, притащиться к ней на работу, познакомиться с ее подругами или даже друзьями, потому что они мужики. Они мужики, а ты заготовка, тебя нужно обработать напильником, обтесать с тебя всю эту Буратину кринжовую, за которую ей может стать совестно. Смирись с тем, что ты стыдный секретик женщины, который она не должна демонстрировать. Приходи ночью, подняв воротник – уходи утром в открытую форточку, прихватив все свои пожитки дурацкие. Зубы чисть камнем, расчесывайся ладонью, не бери ее бритву и корейский шампунь – скорее всего, он стоит как самокат, на котором ты к ней сегодня приехал. Не называй ее бусинка, малышка, солнышко, когда вы выходите в ресторан и она поит тебя дорогим шабли с устрицами. В этом ресторане она знает хозяина, поэтому обращайся по отчеству. 4. Забудь свои дорамы ебучие, или на чем вы там сейчас обучаетесь. Потому что пьяные признания твои, называние ебли какими-то "отношениями" уже даже не веселит, а расстраивает. Лет тридцать твоей милфе уже срали в мозги, ныли, рефлексировали, выясняли, обманывали, она уже нажралась этой херни и хочет просто помолчать после секса. И ты тоже молчи. Не спрашивай, как это было и что она чувствует, насколько ты хорош и божественнен – скорее всего, ты расстроишься. Конспектируй, опять же, запоминай, заучивай – взрослая женщина про себя всё понимает, показывает пальцем, произносит словами, доводит до конца и ничего не стесняется. Даже сказать тебе "херня, переёбывай" – но ты готов это услышать в своем нежном возрасте? И не наложить на себя руки под "любимку" Нилетто, или чего за говно вы там слушаете. 5. Не исполняй "короля", тут она королева. Ей не двадцать прыгать на тебе часами, у нее остеохандроз – и сломать шейку бедра ей совсем сейчас с тобой тут не улыбается. Все, что у тебя есть – твоя юность, твоя сила, твое молодое туловище – так и используй его во весь рост, это единственное, чем ты выделаешься. Расхриставшиеся по кровати интерные чучела у нее уже были – но там и нужно стараться, потому что партнеру тоже уже под полтос – это простатит, алкоголизм, импотенция. А ты молод, ты молот, ты должен мочь восемь раз, или чем вас кормят-то в ваших ПТУ с общежитиями? В твоем возрасте она тоже давала жару и прекрасно помнит, как что работает.

Окей, развлекайтесь. Любые комментарии приветствуются весь день до наступления понедельника. Не сраться. Флуд, личные истории – вэлкам. И эцсамое: хотела бы я сказать, что все истории вымышлены, но. Пять хирургов до сих пор бьются в попытке отделить лирическую героиню от автора.

Ну, и чтоб как-то скрасить вам впечатление... знаменитый пост про милф, снесенный запрещеннобуком за "сексуальные домогательства" и "непристойное поведение" хотите? Сохранился в черновиках :))

Предупреждаю, триггерящий контент. Можете спокойно пролистывать. На этой неделе я бахнула в запрещеннобук 10 из 48 рассказов про еблана Серегу, голубя Олега, дворника Али, проститутку Натаху со Светкой, а также прочий ассортимент клоунов. А потом еще бахнула 3 из 16 рассказов про своё монастырское детство. До того, как мир изменился для меня и для всех, это должна была быть книжка, но прогоревшие издательства, себестоимость и прочие обстоятельства перечеркнули все, что я планировала и создавала. Штош. На этой неделе мне снова пишут читатели: издай книжку, издай – мы будем читать, купим, заплатим, издай просто книжку – без картинок, бумаги и дарственной надписи. Зайдет электронная – наскребешь на бумажную. Ну, сомнительно. Но давайте попробуем. У меня есть заброшенный boosty, который я не вела по очевидным причинам с 22 года. И готова, в принципе, возобновить там совершенно отдельный контент, который планировался как книжка и никуда не пошел поэтому. Ни в этот канал, ни на другие площадки. Подписка будет стоить (собираем на книжку) 100 рублей, или 200 рублей. И для меценатов, богатых и тех, кто давно хотел поддержать мое творчество – разовых 5000 рублей. Если что, отписаться можно всегда. Я никогда так не делала, но у других получается. Собирают на книжку, издаются, печатаются. Сейчас там 17 человек уцелевших, или просто желающих меня ободрить. Для старта нужно человек 500 хотя бы. Извините, кого этот пост расстраивает. Подписка – https://boosty.to/franni_glass

В ней еще больше тьмы: десять европейских столиц, два мужа, четыре младенца и сотни пощечин, принимаемых во всеоружие. Она так и не смогла еще раз уверовать - стойкий оловянный солдатик, оплавленное олово, капли в огне. Я упрямее, злее. Вот только надо запихнуть в себя чертову шарлотку с этими подгнившими яблоками. Осознать, переварить, усвоить. Я прихожу к ней раз в пятилетку послушать, как скрипит ее "слон в удаве": половица к половице, бархан к бархану. И жизнь потихоньку входит в меня - не болезненной резкостью хирургических ламп, когда лежишь ты, нагой и беспомощный - как в ладонях бога, холодных и скользких. А тихим шуршанием иглы на пластинке. Шелестом старого кимоно. Мы едим шарлотку, смеёмся, рифмуем боль и ноль. И сами обнуляемся, слегка отболев. Может, мы и есть друг для друга - те самые старички. Не так уж и мало, дружище. Наливай, покажу тебе копчик.