Опусы шальной разведенки

Не понимаю я эту вашу мужскую дружбу, объясните. В компании моего приятеля есть такой Ваня, которому однажды в банке с консервами попалось что-то ужасное. Он никому не рассказывал, что. Но, видимо, это какая-то страшился из разряда "рука в унитазе". Ну, когда ты садишься на горшок, а оттудова – хдыщ! И прямо в задницу тебе по локоть. Может, в банке той тоже рука была, я не знаю. С тех пор Ваня банки не открывает. И эти уроды каждый раз придумывают новые шутки про банки – исключительно чтобы посмотреть на ванину рожу. Однажды полчаса приваривали обратно консервный ключ, чтобы дернуть при Ване предварительно открытую банку – а там чей-то глаз. А в другой раз вообще насрали в банку всем коллективом. Приличные мальчики, программисты. Мне кажется, что если бы Ваня с какой-нибудь женщиной себе член сломал, то они бы за за ней двадцать лет еще бегали. – А раздвинь на минуточку ноги, мы кирпич туда вложим. Ну, для смеха. Только сфоткай нам Ванино лицо, не забудь, ладно? Так надо, это у нас дружба такая.

Слышали выражение "сорок на сорок"? Так забавно и камуфляжно в соцсетях теперь именуют одиноких и разведенных женщин. "Сорок лет – сорок кошек" – вот что кроется в этой фразе. С тех пор, как в фейсбуке стали банить за "старую деву", остряки напридумывали эвфемизмов, чтоб запрятать в них взрослую женщину. Одинокую. Грустную. И несчастную. Там всё ясно с полунамёка. На трюмо у ней тикают часики. У кровати – пустой стакан. А на кухне – понятные кошки. Может, лук еще сохнет в чулках, мы не знаем. И пакет для пакетов на полочке. Такой женщине уже не помочь. Её поезд ушел. Остается лишь помахать с перрона каким-нибудь порченным молью стереотипом и посоветовать ей не отчаиваться. Ведь на свете так много мест, где отчаянье рвет ей сердечко. Например, СПА-отель, куда она раз в неделю ездит откиснусь со своими подругами. Или лакшери фитнес-центр, где она тренируется с тридцатилетним аполлоном Егором (привет, Егор!) – её любовником по совместительству. Или вот офис, где её уже пять лет не могут повысить. Потому что это её офис. И выше неё там только чердак с голубями. К сорока годам современная женщина, к сожалению, уже знает, что хочет от жизни. Или знает, чего не хочет. Если к ней в уходящем поезде вдруг подсядет мужик в грязной обуви – она десять раз подумает: а пускать ли его в свою московскую квартиру? Там очень чистые полы. И взрослая дочь. И налаженный быт. И с утра на работу. – Знаете что, Гоша, он же Гога, он же Жора – мечтательно говорит сорокалетняя женщина. Я так долго всё это искала. Хорошую работу. Уютную квартиру. Ночные клубы на Ибице с танцполами до горизонта. С лазерами и модными диджеями. Для сорокалетних свободных людей. Потому что в сорок лет жизнь только начинается. Теперь я это точно знаю. Сорокалетняя женщина покупает себе дизайнерские шмотки и хороший парфюм. Ходит жрать в рестораны, нанимает уборщицу. Учит французский, посещает психолога. У нее есть проекты и планы. Молодые любовники и друзья. Она выглядит и чувствует себя совершенно не так, как сорокалетние прошлых поколений. Наши матери в сорок краснели на профсоюзных собраниях, не сумев сохранить семью. Плохонькую, но свою, за которую не держались – вгрызались. Потому что кто ты без семьи? Семья – ячейка общества. Общества, где нет места индивидуальности. Мало ли, чо ты там хочешь. Все так живут. Нищета, неустроенный быт, дремучий домострой и откровенно плохая медицина, где женщин уже в двадцать семь презирали за нерасторопность в роддоме. Современные сорокалетние женщины несут свои гены в криоконсерватор, забирают из приюта котов, коллекционируют дорогое вино и путешествуют в одиночку. Они изменились. И, кажется, уже выкашляли послевкусие совкового ада, в котором в сорок их списывали в резерв. Им уже не помочь, они другие. И пусть их поезд с дурацкими Гошами уезжает как можно дальше. Потому что они, наконец, полюбили себя. И научились почти наслаждаться своим сладким, заслуженным одиночеством.

Свою первую и единственную татуировку я набила в 22 года. Мастер взял за нее самое дорогое, что у меня тогда было – мою младшую сестру. Прооравшись на пьяной кухне и забрызгав соплями трюмо, я вышла в зимнюю ночь за пивом. Со свеженьким лепреконом, накрытым пакетом. Купила две банки "Невского". Закурила. Мастер вышел следом и забубнил. – Сестрёнка-то твоя того… Жениться я буду. – Чего - того? Ты о чём? – Ну того. Предложение буду делать. – Ей шестнадцать, скотина! – Дак а чо, я нормальный. Не обижу, ты знаешь же. – Ну, обидишь – убью. Постояли еще, покурили. Лепрекона саднило, шел снег. Через час я уселась на полку плацкарта и поехала в сторону Петербурга. Вернулась через восемь месяцев – предстояли роды, у меня вот-вот должен был появиться племянник. За мной плелся угрюмый мужик, которому приспичило познакомиться с моей семьей. Я вообще-то такое не жалую. Ты сперва пару лет продержись хотя бы – а потом уж смотрины устраивай. Вошли в квартиру. Сели. Круглая сестра хлопотала по кухне, я чего-то пила, все молчали. Разговор не клеился, ну оно и понятно. Не каждый день я привожу посторонних мужчин, объявляя их почему-то не посторонними. – Ну, чего? – бодро хлопнул в ладоши мой мастер. Могу альбом показать, что ли, да? И достал по старинной советской привычке. Если компания говно – волочи альбомы, показывай. А альбоме были рисунки – наброски татуировок. За год мастер набил себе руку, а в эскизах приблизился к богу. Чего там только не было, господи. И узоры. И роботы. И ремейки знакомых картин. – Я вот тоже хочу наколку – неожиданно брякнул непосторонний. Можно сделать мне, да? – Отчего же – ответил родственник. Выбирай. Ты же вроде как не чужой нам теперь. – Не хочу я такую. Я хочу вот такую – в гробовой тишине указал он на моего лепрекона. – Вот те раз, блядь – присвистнул мастер. А зачем же такую же? Я ей личную рисовал, как просила. – Предложение буду делать. Я подумал, что вместо колец. Ну.... подумал я.... что те кольца? Снял – и будто бы нет ничего. А татушка навечно, не смоешь. Я такую же, в общем, хочу. Я хмыкнула и вышла в ночь за пивом. Покурила. Помолчала. Мастер вышел следом и забубнил. – Где ты нашла-то его вообще? Ты ж с ним года не протянешь! Что за тема с такой же тату? Ты знала? Ты нормальная? Что мне делать-то, бить? – Бей, – спокойно отрезала я. Через пару лет он не выдержит, женится на какой-нибудь дуре. Нарожают детей. Заведут собаку. И на всё это блядство будет мерзко смотреть наш с тобой лепрекон. И посмеиваться, меняясь в лице. – Тогда давай сразу на пах заебеним. Интересная выйдет порнуха, прикинь? Лицом к лицу если. Представляешь? – А мне с ним как спать? Бей, куда скажет. Набили на ногу. Потому что задору во мне маловато. Что мешало-то согласиться на пах? Ну, смотрела бы пару лет в глаза леприкону. Зато с каким оттягом потом бы лайкала фотографии с его свадьбы. С этой, как ее. Анечкой? А держи-ка сердечко, Анечка. Скоро брачная ночь сладострастная. Поцелуй от меня Арчибальда. Прямо в морду его глумливую. А у вас есть татухи? Показывайте.

Одним дурацким пасмурным вечером я взяла три бутылки виски и отправилась к питерскому кабачнику. Тому, что шесть лет с интересом смотрел мне в рот. Я смеялась. Рыдала. Блевала на скатерть. Материлась, просилась на ручки. "Господи, ну ты и дура" – сказал восхищенно кабачник. И засунул мне руку в трусы. А с неделю назад я сидела на скамейке таврического, заедая цветной пастилой очередную душевную травму. Каблуки, черный тренч, меланхолия. Рядом сел бородатый ребенок. Закурил сраный вейп, улыбнулся. Слишком молод? Не слишком. Слишком глуп? Помолчали. - Что такая красивая девушка делает ночью в парке одна? Что-что. Молчит. Думает. В основном, про то, что почти 20 лет всерьез верила, что влияет на чей-то выбор. Каблуки носит, шутит. А могла бы сидеть в своей луже, блевать и таращить глаза. Ничего бы не изменилось. Ни-че-го-шеньки.

Когда мне сообщают, что я красивая – я на всякий случай оглядываюсь. Это мне? Или кому–то поодаль? "Папа что, не называл тебя своей маленькой принцессой?" – спрашивает психолог, нахмурившись. Папа не называл меня никак. Не в ходу были у него личные обращения. Даже "дочку" я слышала от него лишь однажды. Когда в "Санта–Барбаре" выясняли, кто пытался убить Сиси Кепвелла. "Это не дочка!" – орнул папаша в экран, оправдывая дуру Идэн. Так я поняла, что он, в принципе, знает такое слово. Называли меня, в основном, глаголами. Мягче всех было "дай", "принеси". Чуть построже "смотри, что ты сделала!" И совсем уж опасное – "Я кому сказал?". Кому–кому. Попробуй догадаться, что за обморок твоих чресел ходит в доме в дырявых колготках. Я мечтала уехать туда, где семью можно будет, как минимум, выбрать. А как максимум – добиться того, чтобы кто-то взял – да и выбрал тебя. Сначала я уехала в Иваново – и это вам, конечно, придется осмыслить. Потому что уезжать в такую дыру можно только из еще большей дыры. Потом во Владимир. Потом в Нижний Новгород. До Москвы я прокладывалась Золотым кольцом, шагала во тьме, ползла перебежками. Старый мамин халат из синей джинсы. Вязаное платье, купленное у подружки. Сопливая юбка из китайского шелка. Все мои навыки – навыки выживания. Все мои знания – эхо борьбы. Как-то я сидела на остановке в Алтуфьево и рядом пристроился бухой пролетарий. – А что такая красивая девушка делает ночью одна? Что-что. Бежит в направлении фонарей, вот что делает. Примерно с тех пор, хотя и нельзя сказать наверняка, я бегу от тех, кто называет меня красивой. Я очень умная. Проницательная. Содержательная. Вот сюда, например, и присаживайтесь. Эту вашу любовь я нашла уже в Питере. Прикупила цепочек и джинсов, американских сигарет и французских духов. Поселилась в общаге университета. Вышла в рекреацию покурить. Он стоял в крохотном набедренном полотенце на мокрое туловище и пил чай из запселой кружки. Чуть правее клубились клевреты. Я раскрыла свой рот и мгновенно заняла всё пространство. Нужна какая-то особая выдержка, вычурный психоз и особая конфигурация мозга, чтобы вот эдак блестяще выступить перед мужчиной без трусов. Этот навык потом испортит множество страниц моей половой биографии, но в случае с полуприкрытым Аполлоном – сыграл. Заискрился. За десять минут своего выступления я стала легендой, едва успев разобрать чемоданы. Выбила из мужика почву. Победила одной тирадой. Немного унизила, конечно, ведь с нарциссами так и надо. Но зато в ту же ночь он уже жарил блинчики мне на завтрак в крохотном полотенце на мокрое тело. Через пять лет нашей сложной и гаденькой жизни, он скажет мне, что не помнит того разговора. А помнит раннее утро, когда увидел меня из окна. Я вылезла из такси перед общежитием – и тут же разъехалась по льду на каблуках. Шлепнувшись жопою в грязную лужу. Шлепнулась – и расхохоталась. Он скажет еще, что не мог оторвать взгляд от меня. И что все, что запомнил – тот смех с каблуками. За пять лет также выяснится, что он не вполне понимает язык, на котором я говорю. С ним в модельном агентстве иначе общались. Он привык, закрепился. И чертовски тупил, чтоб хотя бы однажды еще раз услышать мой смех. Но не вышло. Бывает. Вторую любовь я нашла тоже в Питере. В грязном кабаке на Восстания. Этот слушал меня лет шесть. И держал в такой беспросветной френдзоне, что я совсем потеряла надежду. Как-то вышла на бизнес-ланч – и влюбилась. С совершенно другого, московского. Вино еще какое-то на крыше. Платье синее. Экономический форум. Трое суток без сна, много смеха, смущение. Через две недели он бросит меня ради собственной жены и глаза мои потускнеют на годы. Он еще какое-то время будет писать мне про эти глаза. Что никогда не видел этого прежде: как меняется их цвет, когда я смотрю на него. "Как ты это делаешь?" – спросит он однажды. Как-как. Попробуй догадаться, какие симптомы растворяют зрачки как гуашь в воде. Сколько слез было, господи. Сколько боли.

Написала новый текст про лучший способ забыть мужика, но посчитав, сколько раз в нём встречается слово "член" – упрятала текст на boosty. Подписка увеличивает эцсамое на два сантиметра. Иногда они решают, уж поверьте. Всем любви! https://boosty.to/franni_glass/posts/63d7a4a8-0f83-4827-b5d2-558c8f8bc558

– Если человека нельзя потрогать – то его не существует – предупреждал меня мой собеседник. Но кажется, что в той клизменной существовал для меня только он – умный и звонкий. Словно скроенный под мой дерзкий запрос. Тёплый, как Сиамский залив. Такой близкий - и такой далёкий. Вот ведь история-то. Чертов адаптер никак не вставлялся в розетку. Перед глазами плыли нумерованные детские горшки – у меня начиналось что-то уже и неврологическое. Восемнадцать проколов гайморовых пазух не дали никакого результата: острый гайморит перешел во фронтит, от постоянных чисток носа и черепа мое зрение превращалась в тоннельное, а руки предательски мазали мимо клавиш. – Завтра они просверлят мне лоб – и заденут что-нибудь важное – говорила я басом, матерясь на горшки. Что-то идет не так. Что-то мешает мне выздороветь. Утром за мной пришел новый врач – красивый, как герой мыльной оперы. Внимательно заглянул мне в глаза. Взял за руку. Что-то спросил. Голос его звучал как из наушников-капель, у которых перегорел один провод. Кажется, я теряла слух. – Мы переводим вас в пульмонологию. Подтвердилось воспаление легких. Вы сможете идти? Я дошла с ним до клизменной. Пнула ногой знакомую дверь. И потянула его за ремень в темное прокуренное помещение с кушеткой. Я знала, что она там есть. Я сидела на ней часами, дозваниваясь до чьих-то слов, которые отравили меня настолько, что я перестала дышать. Перестала жить. И хватать за ремень симпатичных мужчин в те моменты, когда жить очень хочется. Мы так и не поговорили с тем доктором. Ни до – ни после нашего внезапного акта в продолжение жизни. Вероятно, там было и не о чем. Но если человека можно потрогать – он есть. И жизнь твоя, пусть не с теми и не такая – тоже существует где-то еще, кроме пульса чертовых чатов. Меньше чем через неделю меня выписали. Я уволилась из Смоленки, купила билет на Сиамский залив в один конец – и три с половиной года жила там в добром здравии и даже какой-то любви. Опять не с тем и не так – но это уже другая история.

В январе 2012 года я сидела в жутком мохнатом свитере на офисном стуле с видом на реку Смоленку. Есть такая река в Санкт-Петербурге. Течет возле кладбища. Кладбищем тогда была вся моя жизнь – подгнившие надежды, истлевшие перспективы. Годом раньше я одним неосторожным словом закончила затянувшийся грустный брак, уволилась с "Нашего радио" и с ноги вошла в липкий и сладкий запой. Месяцев на девять, потому что новую жизнь ещё надо выносить. Когда кончились деньги – очнулась. Открыла какой-то хедхантер и наугад ткнула в вакансию. Там требовались сотрудники в диджитал. Что это вообще такое – я не имела ни малейшего представления, но слово мне очень понравилось. Оно завораживало. Вы откуда? Я из диджитала. Расскажите маме, что видели меня в белом. На собеседовании внимательно рассмотрели мою трудовую книжку. Там было всего две записи: "директор исполнительный" и "директор по развитию". – Что это такое? – спросили меня исподлобья. Я претендовала на должность менеджера по продажам, и послужной этот список вызывал подозрения. – Понятия не имею – ответила я, пожав плечами. Меня спросили, как я хочу называться. Я рекомендовала записать себя Ея Высокопреосвященством. А они написали директор. Получается, что наврали. И мне, и вам. – Но чему-то вас, тем не менее, научил этот опыт работы... эээ... руководителем? – уточнили у меня без энтузиазма. – Врать, – ответила я бодро. И самообманываться. И вести за собой под флагом любого бессовестного вранья. – Чем докажете? – спросили меня с интересом. – Несколько лет я убеждала людей, что русский рок – это самые умные тексты. Для тех, кто понимает. Для тех, кто зарабатывает. И торговала потребностью принадлежать к умным. – А на самом деле? – "Я выбираю для себя вертикаль. Здесь скоро явится на небо горизонталь" – пропела я, закатив глаза. "И где-то там скитается маета. И чо-то там останется пустота". – Ясно. Вы нам подходите – ответили в отделе продаж. И посадили у кладбищенского окна. Работа моя состояла в том, чтобы звонить уважаемым людям и просить большие деньги. Зарабатывать нужно было не менее 300 тысяч в месяц, чтоб получать зарплату. Это называлось "план продаж". Я начала с четырех миллионов. И, наверное поэтому, еще до того, как я, все-таки, узнала, что такое пресловутый диджитал, мне пришлось познакомиться с термином "грейдирование" – так называют причину, по которой тебе не хотят платить зарплату с четырех миллионов. Но я уже понимала, что не задержусь в этом месте, а могильные кресты за окном подсказывали мне решение. Всё шло по плану. Всё было правильно. Ничто не предвещало беды. Когда что-то идет не так – я начинаю болеть. И любая моя болезнь – следствие ненужного поворота, неожиданного потрясения. Я не рыдаю, когда нахожу своих мужей в постели с их секретаршами – я иду блевать в секретарский борщ. И еще какое-то время страдаю несварением. Неприятно, конечно, но уж лучше этих ваших бабьих слез. Когда я нахожу своих друзей замешанными в леденящих кровь историях – я чешусь и покрываюсь шрамами. Выглядит устрашающе: я пишу спичкой на коже название их отвратительных поступков – и шрамы остаются со мной примерно на сутки. Вздувшимися ритуальными письменами. А когда я влюбляюсь не в тех мужиков – у меня начинаются проблемы с дыханием. Передайте маме, что видели меня в маске. Со Смоленки пахло болотом. В горле предательски щипало. Что-то было не так, но что? Я перебрала все несправедливости. Вспомнила всех друзей. – Это что-то новенькое – подумала я – и тут же перестала дышать. Ночь застала меня в клизменном отделении Елизаветинской больницы. Я подключала к розетке ноутбук и пыталась курить, болтая с симпатичным профессором одного из флагманских университетов Европы. Мы общались уже год, или больше. И ни разу не виделись. Жизнь моя была пуста – и я впервые завела что-то вроде сетевого романа, целиком обратившись в слух. Целиком превратившись в буквы. Ни с кем еще мне не доводилось вот так вот болтать. Не притворяясь кем-то другим. Не подбирая слов. Не искажая себя до простых ожиданий.

– Вот вернусь из Абхазии – и в Асторию - говорила я блогеру Самсоновой, сидя на панцирной сетке кровати в отеле "пять чурчхелл" на набережной Сухума. Из привычных условий там была дверь. И четыре розетки, рассованные по территории особенно пьяным зигзагом. Полотенца рвались в руках, одеяла – кисло пахли болотом, а в сливной бачок была всунута лейка из душа. Хорошо еще – электричества не было три раза в сутки. Успевали отдохнуть глаза. Умирали во тьме притязания. Через пару недель такой жизни я вспомнила всё. Каждый свой напыщенный отзыв на Букинге. Завтрак в хилтоне её не впечатлил – посмотрите не неё, говно какое! Ванна! Побелка! Свет из трех лампочек! БАТАРЕЯ! Лучший в мире отель этот хилтон, хилтуняшечка, хилтушок! – Есть электричество – значит, одна звезда – рассуждали мы с блогером Самсоновой. Есть вода – уже две получается. Горячая вода – это трёшечка. А если, ну, мало ли, вдруг так бывает, одеяла УЖЕ засунуты в пододеяльники – это четыре звезды или пять. В зависимости от того, сколько в том пододеяльнике дырок. Сколько света-то, господи. И тепло-то как, здравствуйте. В смысле – вайфай прямо в номере? Как это – сауна включена? Цивилизация падает на тебя как мешок с хурмой, обволакивает, вяжет во рту. Приторно, сладко, вальяжно. Вот она я, какая, оказывается. В простынях, как в зефире. С вайфаем. С туалетным ёршиком. Принцесса, как есть принцесса. Тапочки ваши я с собой заберу, извините. И не надо на меня так смотреть. Шлюха в номере — не моя, а халат я на гвоздик повесила. Почему у вас такие большие халаты? Даже в сумку не влез. Это минус. И насчет завтрака вот ещё: понимаете, заворачивать черных хлеб в целлофан – привычка дурная, ущербная. Как и резать его треугольником. У вас же пятизвездочная гостиница, вы же не "Пять чурчхелл". Насчет каши вот тоже вопрос: понимаете, каша "Дружба", которую вы сварили из риса и пшёнки – не равноценная замена овсянке. Гости могут желать себе худую жопу, им нужны правильные углеводы. А не ваше детсадовское варево со стаканом сливочного масла и сахаром. Опять же, где вы в 2021 году взяли манные котлеты? Кто сказал вам, что это – как сырники? Далее: две кровати, составленные в одну, не могут считаться кингсайзом. Они имеют тенденцию разъезжаться. И гость сперва спит посредине, а потом обнаруживает себя на полу. И последний вопрос. Чем у вас так узнаваемо пахнет кондиционер? Я как–то снимала номер в хостеле на пляже НайсБич под Районгом – так там в вентиляции кобра сдохла. Вы инспектировали свою вентиляцию? Цивилизация наваливается на тебя резко, без реверансов. Вяжет хурмой из мешка, шипит коброй из вентиляции. Мастурбируй бастурмой, чурчхелла! Молись электричеству, вспоминай лейку в бачке! Как же быстро ты привыкаешь к хорошему, господи. Как же жадно ты начинаешь хотеть еще лучшего. В Сомали, что ли, съездить? Там принцесс, говорят, очень любят.

А почему в ленте так мало пьяных и дерзких постов? Вы там спите, что ли? Сама тогда напишу, никакой надежды на вас. Итак, карантин по-питерски, или что у нас тут вообще с барами. Репутационная зарисовка. Питер - специальный город, я про это уже 700 лет толкую. В нём можно заткнуть дуло Авроре, замазать больничной краской портрет Цоя на трансформаторной будке и вообще прилично насвинячить против культурных традиций. Но прекратить пир посредине чумы здесь решительно невозможно. И в пику закону о закрытии баров после семи вечера у нас есть черная лестница и прямой телефон бармена. Выкусите, граждане заседатели. Мы для вас как раз кукиш продезинфицировали. Питерские бармены – не чета вашим. Торжество селекции, праздник урожая. По секрету скажу, что барменов для питерских баров выбирают очень специальные женщины. Сорокалетние. После развода со Страшным Мужиком. Вы его знаете, у вас такой тоже был. И когда вас от него, наконец, отпустило, вы не тратили деньги на психолога, а побежали прямиком к окулисту. Проверить, где вообще были ваши глазоньки. Не в прямой ли, к примеру, кишке. Окулист, конечно, удивился, когда вы жопу ему показывали, но виду не подал. Вы ж не первая у него такая, до вас как раз я приходила. С розочкой. Потому все бармены у нас тут ужасно красивые. Краше баб – и с такой же памятью. Они, и правда, не помнят, что вы делали прошлым летом на барной стойке. А бахилы вам на входе просто так предлагают – из особого к вам расположения. Если у вас есть телефон питерского бармена - вам, скорее всего, повезло. Прямо сейчас позвоните – и аккуратненько поинтересуйтесь, как его зовут и готов ли он встретиться с вами повторно. Обещайте, что всё будет как в прошлый раз – даже если понятия не имеете, что там было. Телефоны здесь просто так не дают – значит, было неплохо. Дальше просто: черная лестница, черная кнопка, черные-черные окна карантинного камуфляжа – и, как минимум, два полных зала, забитых друзьями бармена и какими-то падшими женщинами, которым он тоже зачем-то давал телефон. Тут все просто – лезьте в бахилах на барную стойку, как на броневичок, – и смело раскулачивайте соперниц. Город трех революций, как-никак. Особая атмосфера. Можно и кулаками помахать. А главное – можно нормально выпить и пожрать. После семи вечера – как нехер делать. С отступившим! Пересчитайтесь, кто в Питере, организуем рой.

Знаете... Никто не должен быть один в новый год. Эта мысль не дает мне покоя с тех пор, как я на собственной шкуре прочувствовала одиночество. Ты убеждаешь себя в том, что так и планировала – и не звонишь друзьям. Ты напоминаешь себе, что устала – и оплачиваешь Нетфликс. Но ближе к вечеру за окнами начинают стрелять, а шумные стайки веселых подростков взрывают петарды прямо под окном. И ты с тоскою смотришь на них, проклиная эту ночь, эту жизнь и вот эту вот плюшевую пижаму. Открываешь шампанское – но не пьешь его, потому что хочешь скорее уснуть, чтобы проснуться там, где ты вновь полноценен. Посреди понедельника. В другой стране. В каком-нибудь простом и понятном завтра. Еще ведь не поздно? Позвоните вашим одиночкам. Разведёнкам, социофобам, забытым друзьям в перманентной депрессии. Позовите их к своему столу. Принесите им ёлку, бутылку, тепла. Просто узнайте, не одни ли они в эту ночь. Это был странный год – и мы все потеряли кого-то. Самое время найти. С отступающим! Не ждите новогоднего чуда. Делайте сами. Это несложно.

Вообще-то, оливье – это моё коронное блюдо. Тут ведь главное что? Выбросить к чертовой матери все ненужные ингредиенты. Чем, собственно, и занимается каждая нормальная хозяйка, начиная с 60-х годов XIX века. Трюфели эти, рябчики. Раки посреди декабря. Все, кто пишет о "правильном", "историческом" оливье должны тотчас же побросать свой дурацкий горошек и поехать в колхоз за свиньей. После чего нарядить её на всякий случай в костюм тевтонского рыцаря и выпустить в лес за трюфелем. Вернется с добычей - празднику быть. Тут и оливье вам, и холодец. Уйдет в поля – жрите будничный нисуаз и рыдайте об ушедших традициях. Первым делом из оливье я вычеркиваю морковь. Потому что те, кто по доброй воле жрет вареную морковь – проклятые шпионы. И их нужно изолировать от общества нормальных людей куда-нибудь на планету вареной броколли. И вареного лука. И вареной белокочанной капусты, издающей запах нищеты и солдатских портянок. Дальше, конечно, уберём колбасу. И не потому, что её отказалась жрать свинья, которая сейчас ищет трюфели. Хотя питаться себе подобными для неё – обычное дело. А потому, что довольно странно пытаться заменить колбасой паюсную икру, раковые шейки и банкетных рябчиков, стрелянных поутру. Но не будем младостарствовать – а просто отринем колбасу, как ненужное свинство в праздничном салате. Маринованные огурчики, нам, конечно, нужны. Потому что мы водочки с ними хряпнем. Тащите рюмку королеве кухни! А то она сейчас вас самих из праздника вычеркнет. Что в сухом остатке? Картофель вареный, немного шалота (у нас же французский салат), яйца в количестве, домашний майонез, чуток дижонской горчицы, черный свежемолотый перец (можно чили смолоть, если хочется), стебель сельдерея. Вообще-то, стебель сельдерея можно и не добавлять. Но я тут в одной очень умной медицинской статье прочитала, что сельдерей улучшает половую жизнь. Ну, и купила три стебля, пусть проявит себя, не подведёт, как все вы в уходящем году. #правильныйоливье #худеемсиисусом

Хуже внезапно замужних подруг только женатые друзья. Или почти женатые. Которые еще полгода назад размахивали членом из окна твоей кухни с воплями "Ну, чтооо вам, блядям, еще надо?", пока ты в ужасе вмешивала в рассол сырые яйца, стоя в халате у плиты. В надежде всадить его этому идиоту ректально, чтобы он уже успокоился и спокойно заснул возле плинтуса. Часом позже ты гладила его по лысеющей башке, уверяла, что 14 см – не приговор и вежливо отказывалась от тест-драйва в пользу большой и светлой дружбы навек. Которая не смотря ни на что. И вопреки всему. А он плакал тебе в декольте, попеременно жалуясь то на Машку, то на Катьку, то почему-то на Николая Ивановича – заведующего производством. Через год он приходит к тебе в позорной рубашке производства "Армани Кавказ", белых носочках и немыслимых спортивных часах, считающих пульс и процент жира, топчется в прихожей и бубнит про полчасика – и не больше. От вина отказывается, на подоконник косится со смешанным чувством ужаса и брезгливости. Рожа при этом загадочная настолько – что впору звонить Перельману и просить уравнение энтропии для потока Дичи. Которая скоро прольется в мои уши. Физики в чате есть? Нормальная шутка, посмейтесь. Сами они никогда ничего не расскажут. Просто сидят в углу с мечтательным выражением и постоянно теребонькают мессенджер. Улыбаясь, как школьники после первого секса. Обязательно надо чем-нибудь двинуть – непременно большим и тяжелым, чтобы услышать, наконец, исповедь, которая тоже не очень приятная, потому что с личными местоимениями там полная жопа. "Я" у них вообще больше не фигурирует. Вот рубашечку мы купили. И часики. Ты же 100 килограммов весишь, ну какая рубашечка? Это чехол на танк со слегка распухшим дульцем, которое мешает тебе нормально соображать! Потом они обижаются очень. Потому что ты ржешь и хрюкаешь, вспоминая то Машку, то Катьку. От которых у него надуманная непереносимость глютена и йога по четвергам. А вот член в окне – это уже от Николая Ивановича – заведующего производством. Его второй развод он на себя принял, пощадил твои уши. И все же понятно. Через два с половиной года он постучит в дверь с ящиком водки, холодной сарделькой и гитарой, отнятой у бомжей. Сняв трусы еще на пороге, чтоб удобно показывать бооооль всей центральной улице культурной столицы. Но я не открою, наверное. Лучше с Катькой и Машкой напьюсь – там алгоритмы хоть каждый раз новые. То пластический хирург. То караоке. То стриптиз клуб "Вертеп", про который надо, наверное, отдельно писать – уж больно история нерядовая. Не с каждым случается.