Опусы шальной разведенки

Ну и про свидания. Он был скромным и социопатичным юношей с заметными проблемами в области социальной адаптации. Когда его сверстники уже искали вместилища своим эрекциям — он смотрел программу "Очумелые ручки" и еще что–то кулинарное для аппетита. Про ручки — была его любимая программа. Кто не в курсе — там двое анацефальных переростков создавали предметы буржуазной обстановки, функциональные приспособилища и даже бытовую технику из отходов поливинилихлоридного производства. Из бутылок всяких. Глазки у них фанатично горели, ручки очумевали и казалось, что еще немного, и они создадут пластиковую женщину (вот тут расширить), пластиковую кашу (мелко порезать) и пластиковый адронный коллайдер (вот тут пиздец). Знакомый мой внимал со священным трепетом и записывал инструкции в молескин. Он уже тогда знал, что все эти чудо–навыки пригодятся ему в жизни. Компьюторами он не интересовался, а в этом случае социопату вряд ли светило найти приличную работу. Значит, придется экономить. Мы познакомились в интернете и, так как жили в одном городе, быстро договорились встретиться за чашечкой кофе. Он пришел с букетом тюльпанов, которые всю ночь клеил из цветной бумаги. Это было так мило, что я разулыбалась. Даже его помятый с недосыпу вид вызвал умиление. Но дальше... Конечно, он заказал колы, чтобы вырезать вазу под букет. Потом еще колы в банке — чтобы сделать мне охуенно–вместительную пепельницу. Потом трубочек для колы и побольше салфеток, чтобы показать, как запросто можно чистить уши, красить уголки стен, вешать ключи и застегивать ширинку, если отломился язычок. И еще много всего такого, о чем нормальные люди на первом свидании даже не думают. В туалете бара он модернизировал держатели для бумаги и подставки для ершиков с помощью тех же бутылок, изоленты и какого–то немыслимого хлама, который на всякий случай припер с собой в рюкзаке. Весь персонал бара выстроился посмотреть на нас, и я не знала, куда деть глаза. Он немного раздражался, не находя поддержки своим оригинальным идеям, критиковал еду (придирался к помидорам в салате, ругал повара, милейшего, кстати, парня, лысеющего, но не без шарма) и читал мне лекцию о нерезультативном использовании нецелевых предметов. Кульминируя, достал свой молескин, перевязанный резинкой от трусов, затасканный и видавший виды и гордо вручил. Учи мол, с детства веду. Мануал на все случаи жизни. С тех пор я ни разу его не видела.

Нашла себе массажиста. Накачанный Дима выплыл в монашьем восточном халате из сумрака спа-салона, благоухая пачулями. Завел в комнату, попросил раздеться и натянуть крохотные марлевые стринги. Совершенно лишнее прикрытие, как мы позже узнаем. Салон в соседнем доме, помещение полуподвальное. По углам расставлены будды, курительные лампы и прочие атрибуты интимной обстановки. Играет первый альбом группы ERA. Я лежу голая мордой в дырку и пытаюсь вспомнить, что я тут делаю. Над ухом раздается такой же приглушенный, как вся атмосфера салона, голос Димы: "Начнем с бамбука, чтобы немного вас разогреть". Я напряглась, пытаясь угадать, куда он сейчас загонит мне свой бамбук. Раздался легкий свист и по заднице полыхнуло огнем. Меня со всей дури пороли бамбуковыми прутьями под альбом, с которым я девственности в 90х лишалась. Но тогда было не так больно. Я хотела пошутить, что нам нужно срочно придумать стоп-слово и перекрасить комнату в красный свет, но вместо этого взвыла и попыталась уползти от Димы через дырку для головы. Вся. Но он властно схватил меня за ноги (вот чем интересно, если руки поркой заняты?) и притянул обратно. Под поркой я извивалась так, что мне даже сложно представить, какие глубины моих тайных внедрилищ являлись Диме под из под моего марлевого камуфляжа. Понимая это, я перешла на "ты". "Погоди" - орала я. Стоп! Хорош! Но мой Повелитель вошел в раж и хлестал меня еще сильнее. Время тянулось медленно, от исступления я вспоминала молитвы на латыни и санскрите, перемежая их великодержавным православным матом. Когда экзекуция закончилась, Дима вылил на то, что господь всучил мне вместо задницы, флакон масла и стал размазывать по всей площади тушки. Мои 50 оттенков красного впитали примерно половину, поэтому он просто стал вбивать в меня остатки ладонями. Я орала в ответ голосом Дедпула, что если у тебя, тварь, адамантиевый скелет, то выкрути силу на полсилы, ты мне тазовые кости сломаешь! Но Дима что-то мурлыкал в ответ, не отвлекаясь на ерунду. В какой-то момент (мне показалось, что часов через шесть) он сел на меня сверху и стал гладить по спине. Я почувствовала, как каждая его ладонь занимает примерно половину моего туловища. Будь у меня член, в тот момент я пробила бы им дно кушетки. Домой пришла в масле и синяках. Пытаюсь сделать вывод, помогите. Это нормальный массаж или нет? Хочется мяса и продолжения рода. Завтра опять пойду.

Вообще, я, конечно, стринги больше люблю. Чтобы со стразами и в перьях. Но это в теории. А на практике, понятное дело, нет ничего роднее и ближе мужских семейных трусов. Когда с первым лучом похмельного колючего солнца отверзаешь очи в теплой, кисло пахнущей любовью постели, и ослепительный образ коробки апельсинового сока в холодильнике заслоняет мироздание и сводит гланды, первое дело — семейники. Они почему–то валяются ближе всего к трясущимся твоим рукам, они с тобой в одном измерении, в то время как чулки и платье оказываются со вчерашнего — в параллельном. Здесь важно спустить босые пятки прямо в рот трусяной резинке, пошевелить ими для разминки, а после, выгнув поясницу, одним усилием попы впрыгнуть всей тушей вперед, натягивая эти семейники по самые сиськи, или то, что господь всучил тебе вместо них. Сразу чувствуешь себя очень сексуальной, оригинальной и затейной женщиной, не чета прочим. Ну и частью семьи даже чувствуешь. Семейники! На тебе! Так что извольте уже прийти в себя, мужчина, как вас там, и сразу непременно жениться. Все к тому располагает.

Есть такой город Будапешт, где я родилась, а потом больше никогда там не была. Мама рассказывала про то, как Дунай делит его на две части, видимо, Будду и Пешт, она не вдавалась в подробности. Я в Будду приехал бы только затем, что он завершается Пештом. У мамы вся жизнь тоже поделилась на два периода: до и после. До — у нее был кулинарный техникум, а после — лётная школа. До — соседский поклонник Ленька Белянчиков, а после — мой папаша, царствие ему небесное. До — у нее была неуверенность в себе, веснушки и жуткий местечковый акцент. После — гордый шаг испытавшего полеты, веснушки и пикантный заграничный выговор. Будапешт был последним её "до и после". Конечно, потом у нее была вторая дочь, второй муж, но это всё это уже не то. Притупились рецепторы. Каждый раз, когда мама впадает в ностальгическую экзальтацию, я твердо решаю одно и то же: съездить в Будапешт и не тупить рецепторов. Крайне паршивое осознание, что в твоей жизни больше ничего кардинально не изменится еще можно пережить. Нельзя пережить ощущение, что ты и не хочешь, чтобы менялось. Когда мне было 12, мы с мамой поехали в город со смешным названием Пицунда по профсоюзной линии. Была весна, было вообще непонятно, чего делать в Пицунде, если нельзя купаться и невозможно загореть. Но мама рвалась посмотреть цветение цветов и распускание свечек на каштанах. Приехали. Ужасное место. Такой пансионат Чайка в виде каменной коробки–муравейника. И все муравьи — по профсоюзной линии. Мама, понятно, радуется цветам, таскает меня за руку, надоедает экскурсиями. Сталактиты и сталагмиты — это которые растут вверх и вниз. А сталагнаты — которые срастаются кончиками. Это все, что я помню бесполезного. Из полезного: если фотографируешься с обезьяной, скорее всего, она насрет тебе на голову. Если с павлином — скорее всего, некоторое время будут проблемы со слухом. В Пицунде мама влюбилась в Хлыща. Ну, такой, куротный. Огромная любовь сроком до конца путевки. Я смотрела скептически. Дальше они стали гулять где–то вдвоем, а Хлыщ давал мне монетки для игровых автоматов, чтобы я не скучала. Я и не скучала. На монетки я покупала билет на автобус городского сообщения (не туристический), выходила на разных остановках и шла смотреть что вокруг. На одной остановке стоит тетка приличная, держит цветы. Не такие, типа роз, а такие, типа гладиолусы общипанные, пионы не первой свежести — и все украшено художественными сорняками. Дальше стало понятно, почему такие. Она учительница, а у нее день рождения. Дети ободрали огороды. Пошли мы в гости к ней. Семь сыновей, огромный домина. Варенье из алычи и компот из кизила. Чудесная женщина прекрасных человеческих свойств, хоть и усы у нее немножко. Сыновья — шалопаи. "Завтра с мамой приду. Хлыща не приведу показывать, он какой–то дополнительный, варенья ему жалко такому" - говорю. Мама в гостинице блажит и кошмарит: мол, как так? Посторонний автобус, посторонняя учительница!!! А я ей про Хлыща, тоже постороннего. Мы поссорились, и я повзрослела. Где–то на этом моменте у меня впервые возникло непреодолимое желание что–то из детства себе оставить. Ну, вот рецепторы. Которые вообще нараспашку и такие розовые, чувствительные, оголенные. Я решила, что всегда буду знакомиться с учительницами на остановках в Абхазии. Ночью. Тринадцатого числа. Совершенно не буду себя ограничивать и думать, как это выглядит. Ну а для взрослой жизни научусь безоговорочно и с первого взгляда отличать Хлыщей от нормальных пацанов. С опытом придет такое, что на них можно будет даже не глядеть. И не говорить с ними. Идешь по улице и точно знаешь: вот навстречу идет Хлыщ.

Это первая грустная публикация на этом канале. Они иногда будут появляться, потому что я так решила. Писать комментарии и делиться опытом о том, как вы переживали самые жуткие периоды своей жизни можно и нужно здесь – https://cutt.ly/cwGbpxl Дальше - снова шутеечки, не переключайтесь.

Восьмого марта кончились шприцы и таблетки со сложным названием, а аптеки в выходной не доставляли лекарств на дом. Позвонить было особо некому. Пришло время вспомнить тех, кто меня никогда не любил – но я уронила телефон и сочла это знаком. Минут двадцать я пыталась натянуть сапоги: женщина в корсете – существо сексуальное, но неповоротливое. Справившись, пошла в очередную клинику на Фурштатской. Она называлась "Клиника доктора Войта". Ресепшен встретил меня резким запахом лекарств и неопрятными докторами, у одного из которых был подбит глаз. Видно, хорошая клиника, надо брать. Сухая женщина с заботливым лицом потрогала мне спину и выписала протокол лечения. В протоколе значились: иглоукалывание и рефлексотерапия, кровопускание, капельница, блокада, БАНКИ и пиявки. Десять сеансов по 7000 рублей, первый прямо сейчас. От боли у меня снова мутилось сознание, поэтому я обреченно легла на видавшую виды кушетку. Позже я узнаю, что эта клиника – веселый конвейер, где лечат какие-то "паттерны" нервной системы. Одинаковые при цистите, компрессионном переломе позвоночника, псориазе и остеохандрозе. У клиники есть хорошие отзывы. Еще бы, к "лечению" назначают вполне традиционные бронебойные обезболивающие. Оставалось лежать и ждать, пока срастется. Когда не получалось рисовать (а рисовать никогда не получалось) – я писала или делала чертиков и рыбок. Если ты слишком часто упрекаешь небо в отсутствии звезд, оно злится и делает тебе хуже, чтобы потом вернуть как было и заставить ценить хотя бы то, что есть. Пройдет зима, я закажу себе тренажер и восстановлю мышцы долбанного кора, чтобы красиво ходить на каблуках и гнуться во все стороны как маленькая китаянка. А что до равновесия... Когда самый важный в жизни человек сообщает, что за пять лет совместной жизни так и не смог тебя полюбить, начинаешь ощупывать мир через боль. И, наконец, перестаешь ее бояться.

Я тогда возвращалась ночью домой на высоченных своих каблуках, видимо, пытаясь ощупывать мир через боль. Потому что когда самый важный в жизни человек сухо сообщает, что так и не смог тебя полюбить за пять лет совместной жизни – ничего не остается, кроме как ходить в каблуках по льду и учиться держать равновесие. Конец февраля–начало марта, Питер утыкан грязными валунами по обочинам, коммунальные службы взяли отпуск - до выборов еще долго. На Некрасова три бара подряд – какие–то хипстерские и известные на весь район. Народ туда не помещается, все выходят со стаканами на улицу. Я иду мимо, балансируя на льду, как Ирина Роднина двойной тулуп. Из дверей вылетает бухой чувак и хватает меня за куртку, чтобы не уронить свой стакан. Не удерживает стакан, разбивает. И неожиданно для всех барствующих отшвыривает меня на дорогу двумя руками. Пьяный, злой и тоже не вполне уравновешенный. Я приземляюсь спиной на кусок бетонного ограждения, успевая напоследок подумать о том, что было бы охуительно прекрасно сейчас увидеть темное и глубокое звездное небо. Но Петербург по четвергам не подаёт, это и дураку известно. К утру я готова была ползти в сторону кладбища, поэтому почти не помню, как доковыляла до ближайшей клиники на Фурштатской. Она называется "Центр лечения спины". На входе у них какие–то драконы, будды – весь этот китайский сувенирный триппер. Котик лапкой машет монотонно: взад – вперед, взад – вперед. Спрашиваю на ресепшене: вы чего тут, сектанты что ли? Нет, говорят, спины лечим. Массажем? – спрашиваю. Нет, всяко разно лечим. И врачи настоящие имеются, если вам приспичило настоящих. Ну я стою жду врача (сидеть уже не могу). Выползает из–за будды какая–то худая маленькая женщина неопознанного возраста. Я еще тогда подумала, что это очень удобно для секса и вообще в хозяйстве. В тумбочку помещается, в чемодан. Я не помещаюсь, например. Пройдемте. Прошли кое–как (хожу уже тоже с затруднениями). Садитесь (нет, спасибо, я пешком постою). Вы, говорит, чем питаетесь? У вас много слизи, а ветра мало. Вам надо баранину и теплые фрукты. Иголочки в ладони пробовали? И такая она вся из себя душная, быстрая, неумолчная, что я зачем–то полчаса не умею её даже перебить. Хотя уже поняла, что сейчас тут умру, а никто не узнает. Уходила с угрожающим лицом. Денег им за приём не дала. Обещала вернуться с милицией и овчарками. С улицы вызвала себе скорую, поехала кататься. Дальше было так больно, что я опять помню кусками. Пришел доктор, вколол вкусных наркотиков. Я просила кетамин, но он послал меня в жопу матом. Просыпалась рыдать. Больно уже не было, было страшно, одиноко и очень себя жалко. Я плакала и вспоминала всех, кто меня когда–то любил. Доктор, который не дал наркотиков, дал шесть листков – желтушных, словно они лежали в архиве КГБ с момента расстрела моего прадедушки. Там были выцветшие почти и мерзко засаленные схемы плетения рыбок и чертиков из капельниц. От этого бытового сюрреализма я разрыдалась уже в голос, но это будет наш с вами секрет. Принцессы не плачут, а только падают в обморок от переизбытка чувств. Лежать там было невозможно. То есть, возможно, конечно, не гроб же – какие–то специалисты, уборщицы, красивые аллюминиевые ложки с номерками. Но лечат, в основном, димедролом и анальгином, и это — проблема. Я нагуглила платную больницу, выгребла из закромов сбережения на черный день, наняла тройку с бубенцами и поехала ставить нормальную блокаду, делать нормальный корсет и жрать нормальные наркотики. Друзья узнали о дивном случае на Некрасова, когда я уже валялась дома в корсете и рисовала женщин со странными спинами. Умирают в одиночестве – но это вы и сами знаете.

Про шубу. Шубу-дубу. Шуба – это как мамин лифчик. Если мама разрешает надеть на дискотеку свой лифчик, это значит, что она, в целом, признала в тебе женщину. Что она, в целом, соображает, что Витька проводит тебя до подъезда, подержит за руку, потеребит за ключи. С маминого лифчика у женщины начинается все самое интересное, пока не выйдет папа с перегаром и пролетарским кулаком и не зарядит Витьке звонкую затрещину. Пройдет два года, Витька женится по залёту на Верке Кумариной, а папа, глядя на безвременно увядающую от нервной анорексии дочь, спиздит где–то вагон восьмиметровых труб и догадается продать их, меряя на килограммы. После чего с тем же самым огнем в пьяных глазах, с которым делал предложение матери с букетом садовой сирени, купит дочери шубу, богаче которой нет на всём посёлке. Длинную, волчью, крашенную под песца — так искусно, что можно будет по праву считать её песцовой. К ней пойдет шапка от вырученной стеклотары – уже нормально песцовая, с двумя хвостиками, который хоть так красиво висят, хоть в узелок их вяжи на манер платочка. Поступком этим папа официально признает, что ты имеешь право на другого Витьку, потому что этот – козёл и уши ему нужно оборвать, шпане дворовой. Шуба – это символ. Шуба – это торжественный пуск женщины в свободное плавание. После шубы ни мама, ни, тем более, папа тебе уже ничего не должны: выходи в мир, красивая, в мамином лифчике, шубе, шапке и кружевных сапогах, ищи свое женское счастье. В мир я вышла в двух шубах: волчьей – дарёной, и маминой нутриевой – страшной, черной, с длинным ворсом, пахнущей нафталином и блестящей на солнце как челки корейских пионеров. Их же грузили со мной в поезд "Иваново - Санкт-Петербург" в далеких нулевых как единственное приданное, могущее облегчить мне жизнь в жестоком мегаполисе. Шубы два года пролежали в газетах в общежитии МатМеха, честно прикинувшись трупами, даже моль их не брала. Потом шубы переехали "на апрашку" в квартиру подруги, где душ был вколочен в потолок туалета, а общая площадь прихожей, кухни и совмещенного этого санузла составляли два квадратных метра. Пожалуй, это единственная питерская квартира, где мои боярские уездные шубы смотрелись по-богатому. Шубы пережили первого и второго гражданского мужа, которые ни разу не сунули носы в газеты, но знали, что в них, под иссохшими балконными веревками – оно. Приданное. Шубы сменили шесть квартир, постепенно скатываясь с места в красном углу избы до антресолей и балкона. Каждый раз, упившись хмельного в кабаке, я того гляди и рекла страшенное: "А вот если шубы продать, а деньги прогулять?". Но даже сквозь хмель было понятно, что шубы мои – ценность не материальная. Волчья шуба была отдана подруге с целью производства кожаного полушубка с песцовыми вставками. В процессе кройки шуба обиженно полезла и явила свое дряхлое нутро. Нутриевая мамина шуба покроя "снегурка" в пол под каблук – пропала без вести при бегстве третьего гражданского мужа в, кажется, Индию. Зачем в Индии женские шубы – я долго думать не отваживаюсь. Но мне приятно представлять, что хотя бы раз – а она еще поразила кого-то своим роскошеством.

Про шпильки. Шпильки — это то, что делает бабу женщиной. Той самой, из ваших влажных хлюпающих снов, которые всегда подсовывают вам какой–то прелести чистейший образец вместо той образины, что спит рядом, похрапывая. Поутру она проснется, станет стричь ногти в кровати, некрасиво сидеть на стуле, закинув одну ногу с грязной пяткой поверх другой и вдавив в нее шершавый локоть. Она почистит селедку на газете, оправит в рот молоки или икру, хряпнет водки и примется строчить в интернет очередной гнусный комментарий. На ней – трусы, похожие на ваши, и ортопедические тапочки с длинными черными носками. Поверх — растянутая алкоголичка бывшего мужа, еще до вас который, Анатолий, сантехник, плотник, как за каменной стеной. Он звучно бил ее по спине, когда она сутулилась, покупал ей розовые стринги, а однажды, когда дела в его ломбарде пошли отчего–то в гору, купил ей черно–красные "лабутан" на какой–то совершенно развратной к тому же платформе и двенадцатисантиметровом остром каблуке. Приволок в коробке, заставил напялить и драл стоя прямо в туфлях полтора часа, распространяя запах мускуса и мадеры. Она неуклюже соскальзывала с платформы, крестьянские ножонки подворачивались и дрожали, и было ей сладко–беспомощно и дико, как у антихриста за пазухой. Каждый раз, когда она видит женщин на шпильках, неуклюже цокающих по кафелю моллов, она горько завидует им. Ей не идет в голову ни вывих лодыжки, ни кровавые мозоли. Ей чудится горячая дрожь в членах, беззащитность и острое импульсивное желание пошатнуться с каблука, чтобы чьи–то ручищи подхватили и понесли. Драть, купать, или бить с размаху по спине, чтоб не сутулилась.

Место действия – отель в Ваттане. Не хрен собачий, горничная ходит каждый день наводить четыре звезды и менять полотенчики. Я – с головной болью и уникальным тайским шоколадным набором "горошины ноу шугар" – мелкие, целый кулак. Лежу и закидываю из кулака в рот по одному, как Марфушка из "Морозки". Дальше быстрая перемотка, ничего интересного – и к кульминации. Привстав на локте, обнаруживаю коричневое пятно на простыне. Что, как? Не иначе, горошина шоколадная в кровать закатилась, принцесса ты хренова! Перетряхиваю кровать, нахожу виновницу, сжира(вымарано)выбрасываю, затираю пятно полотенцем (становится еще страшнее), ложусь болеть. Покрутившись, охаю: еще одно пятно, больше прежнего. Прям налипшее на нем, прям шоколадное. Откуда в одной тайской горошине (выброшенной) столько шоколада? Отмываю, ложусь. Читаю работу в ноутбуке, чувствую – прям шоколадной фабрикой пахнет. Прям заводом! Поднимаю ноут – а это он, ноутбук, горошину расплавил жопой своей горячей, по дну себе размазал и пачкает мне белье! Отмыла ноут, осмотрела поле боя. Ну кошмар. Всё в шоколадных пролежнях. Вздохнула, содрала простынь и пошла стирать. Весь рассказ - про это, понимаете? Про то, что я в отеле четыре звезды с горничной за стенкой, которая по звонку способна организовать мне уборку, карри, массаж и бомбом – стираю засранную простынь, потому что мне СТЫДНО. Ну, перед горничной. Даже с учетом того факта, что я в пять утра отсюда выезжаю и в глаза мне ей больше не смотреть. Понимаете? Вы учитывайте как-то этот случай, когда предлагаете мне пиво глазом открыть, или, там, допустим, статью в женский журнал написать о лубрикантах. Как-то сопоставляйте.

Постоянно нужно о совершенстве тела думать. Вот о чем думать надо, а не терзания ваши задушенные. Стыдно в несовершенном теле ходить, которое замшело уже где только можно и торчит из него, и каплет, и отваливается и смердит. Зайдешь в метро, такими вот набитое, и прямо оторопь берет. Совершенное тело делается так, это просто. Мне вот рекламную листовку прислали, сейчас я по ней изложение писать стану. Перво=наперво, говно. Говна в человеке нипочем быть не должно, это стыдно. Если в тебе есть говно, то срочно бери рекламную листовку и направляйся с ней в клинику, где тебе помогут. Там у них есть двести пятнадцать специальных агрегатов, которые с помощью сверхмощного лазера, ультразвука и молитвы от говна тебя избавят совсем, то есть начисто, хоть наизнанку тебя выворачивай и ешь с тебя высокостерильных элитных устриц с плесневелым дорогущим сыром и оливками, как с хрустального подноса. Потом тебя избавят от желчи в печёнке и песка в почках, натурально вручную выдавят и высыпят, это у них такие специальные доктора есть, в Тибете у Акопяна учились. Не хер собачий. Дальше надо обязательно маникюр-педикюр и стилист-визажист себе сделать, а то чо ты как чучело ходишь, и на тренажеры сгонять жир. Жир человеку вообще не нужен и носить его на себе - позор. Жрать поэтому надо веточки базилика и американский салат Lactuca sative, но не ведрами, а скромно. И солярий. А потом непонятно что, кстати. Листовка на этом заканчивается. Не написано ни про мужа с поршкаеном, ни про повышение по работе, ни даже про какой-никакой переход на новый виток колеса сансары. Значит, истинно будистская листовка, хорошая. Процесс ради процесса. Деяние, не имеющее воздаяния. На стену повешу, рядом с картой Средиземья и буклетом доктора Коновалова.

Однажды я была истеричной оранжевой морковкой на празднике овощей в детском саду. Надо было петь песенку "Каждый овощ будет рад, если попадет в салат", "Пионер не одинок, если пьет морковный сок". Это придало моему растущему организму оттенок фатальной уёбищности. Иду теперь по жизни в душном оранжевом скафандре, пытаясь получить удовольствие от зияющей впереди салатной безысходности. Или Арлекином как-то была на школьном спектакле. Должна была орать диким укурком — Авотыя! Авотыя! Чтобы все сразу понимали, что с этим бубенцовым, нелепым полуклоуном — само счастье на сцену выплыло во плоти. Но костюм мне жал на жопе, нитки еще прелые – того гляди разойдутся. Да и ребенок я флегматичный, задумчивый. Поэтому "Авотыя" в моем исполнении выкурился в мрачный, констатирующий пиздец. "Авотыя, извините. Ну а хули, теперь уж вот так." Сейчас вот получила приглашение на тематическую костюмированную свадьбу. В японском стиле. И, кажется, у меня есть одна идея.

Про Дождь, Петербург, Культуру и Любовь Помню, идет дождь. В Питере оно часто. Стою, пытаюсь в какое–то строение телесами вдавиться — будто бы меньше мочить будет у строения. Майка к сиськам прилипла, с волос — ниагарские водопады, туфельки липко чпокают — пиздец. И проститутка рядом. Зонт у нее кособокий, с моей стороны спицы торчат, тоже мало помогает. Я кошусь в ее сторону, мол, прояви сочувствие, дура–лошадь. Пусти под грибок. А она презрительно сперва на меня так смотрит, может, за конкурентку приняла. Потом ничего, разулыбалась. Я спрашиваю: "Пристроюсь? Тушь ведь в глаза, одесское производство, ослепну щас нахуй!" А она добрая оказалась, пачку гондонов достает и один мне протягивает. На, говорит, надуй — и на харю натяни. И пошла под зонтом по лужам. Я тот гондон берегу с тех пор. Сентиментальная ценность.

Вы, бабоньки, просто не тому дедушке на новый год писали, вот и нет в вашей жизни места чуду. Как на духу повинюсь: мне в девках про чудеса явление было. Предстал предо мной Павел Петрович Бажов в парадном зипуне. Посидел в изголовье, всё толком обсказал чего и как по формуляру в жизни заказывать. Писано потому было так: "Дорогой дедушка Кокованя! Кланяюсь тебе в ноги до самой мать_сыра_земли. Хочу я сокровищ невиданных целую палестину, с чем и доверяюсь тебе, и уповаю". Подпись. С тех пор — натурально посреди чуда обретаюсь: гоняюсь полжизни за всякими козлами и жду, пока они правой ножкой передо мной стукнут. Кулаком по столу. Дверью. Словом, с козлами перебоев нет, значит, дедушка Кокованя верной тропой меня ведет. Доведёт вот скоро.

Бабы любят тебя за то, что они для тебя делают. И чем больше делают, тем больше любят. Казалось бы — хрен да кеды. Гитара еще, быть может, или удочка, или альбом с марками — тут без разницы, но лучше что-то инфантильное, делающее тебя в её глазах неприспособленным к самостоятельной жизни тамагочи. И пусть харя у тебя там запселая, зато моральный закон и звездное небо через марки и гитару ей видятся. Не такой как все, особенный. Вначале ей просто жалко тебя, убогого, вселенской такой, мать–природной жалостью. Потом ты, конечно, грязными ручищами за гитару хвать — и "милая моя, солнышколесное". И с этого момента, а может, с какого другого – тут не важно, в каком месте женщина начнет из тебя трагического героя лепить — хер твой и кеды – уже её личная драма. Сперва она тебе какую-нибудь стерву придумает, что в далеком прошлом сделала из тебя холодный айсберг в океане, льдину мглистую, угловатую, безнадежную. А внутри (это опять через гитару ей понятно становится) – теплая мякотка, жаждущая любви. А это — вызов. И начнет она топить льды, водить тебя к цирюльникам, портным и к маме на блины, щи похмельные, пироги под узорчатым рушником. И гарусный петух на чайнике, и кисейные занавески, и плюшевый альбом с фотографиями. Чем больше вольёт она в тебя нездоровой своей, жертвенной, неуемно–декабристской энергии – тем сильнее привяжется. Демиург в юбке, пластический хирург и врачеватель душ — такая вся с тобой хорошая, что в зеркало по утрам смотреть приятно, хоть и морщины уже вокруг страдальческих очей, и грудь в пол глядит. Ну а сам что, беленький был? Что ты ей предъявишь, благодетельнице? Расплавив айсберг, она конечно, всю драму низведет до тошнехонького анекдота. При подружках величать тебя станет словами оскопляющими. Попиливать тебя станет, что не даешь ей эмоций, разлету душе и взрыву либидо. Сказка развенчана, вместо кареты — тыква, она до зубовного скрежета возненавидит тебя за ту сказку, которую сама же и сочинила. От неуверенности в себе, от осознания, что "благодарность" — тиски покрепче, чем все прочие убогие чувства, от страха своего животного, первобытного, остаться совсем одной в этом бесприютном мире. Ты был принцем её жизни — независимым, одиноким, а стал каким–то сраным оплотом стабильности. "Уж этот–то точно никуда не денется". Привычным таким тамагочи в тренировочных штанах, с отверткой, пивом, или что там еще полагается среднестатистическому мужу. А у нее же чаянья. Может, пока она тут сидит с тобой, зависимым уже от её альтруистической дани — там, за кисейными занавесками ходят новые, неприкаянные, с волчьим взглядом, кем–то обиженные в восьмом классе. Они ее манят. И она уходит от тебя спасенного, неблагодарного, к ним – не спасённым еще никем и не обласканным. На ловца и зверь бежит.

Захожу, значит, в сексшоп. Они теперь называются "центрами укрепления семьи", а у меня семьи никакой нет. Поэтому, можно сказать, захожу из чувства протеста индивидуальности против засилья коллективов. Девица там сидит, консультант по укреплению, значит. Такая вся инфернальная, просветленная, вся в кожзаме и китовым усом перетянута поверх персей. Сидит за шторкой своей — а у них красные шторки везде – и читает Проппа "Исторические корни волшебной сказки". Я, как Проппа вижу, у меня сразу глаз дергается, а она ничего – сосредоточилась, перст слюнявит и по главе о коне, как символе солнца, водит. Ну, охренеть, думаю. Будет мне сейчас костюм жертвы языческих подношений Яриле с легким послевкусием китового уса. А ничего так, в итоге: чаю попили, обсудили тенденции современной литературы, поржали над Афанасьевым. Очень специальный такой город — Санкт–Петербург.

Дорогие мурзилки! Вот вы спрашиваете, как я могу пить эту черную дрянь из пакетика, которую хитрые маркетологи именуют чаем, а на самом деле это перхоть, дрянь, шелуха и кало земное. Отвечаю: с наслаждением. Во - первых, сама эстетика чайного пакета. Пирамидки высокотехнологичны, легки и прозрачны, как влажная утренняя паутина на деревенском сортире, приятны на ощупь, откровенны и бесстыдны, словно легкий пеньюар юной шлюхи. Конвертики - целомудренны, как игуменья, домашне-уютны, практичны и содержат в себе тайну сладостного нутра, как девственница перед заветной ночью. Кружочки - оригинальны и систематизируют хаос, соответствуя дну так, как никто до них не мог: успокаивают немцев, невротиков, педантов и дев по гороскопу. Ну и самое важное в пакетированном продукте - эта возможность намотать ниточку на ручку чашки. Я считаю, что простое наматывание ниточек на ручку - последние прибежище сложных натур, медитация и культ избранных. К тому же, пакетированный чай - предмет индивидуальный, интимный даже. Каждая уважающая себя личность, протестующая против засилья коллективов, можно сказать, втайне от окружающих наматывает свою ниточку на ручку. Я даже представить себе не могу, чтобы на этот процесс кто-то смотрел, разделял его, участвовал в нем. А ваши сраные улуны, должно быть, явление коллективное. Когда зовешь к себе десяток неприятных людей (приятных принято поить коньяком) и самоутверждаешься, исхитряясь в заваривании этих неприглядных, пахнущих рыбой лепешек прессованного пижонства, выдающих в вас натуру тонкую и с широким спектром сексуальных девиаций. Глиняные чашечки ВООБЩЕ БЕЗ РУЧЕК - лишь подчеркивают ваше к гостям отношение: высокомерное и без гранулы человеческого тепла в пакетике. А кто дома себе кофе варит во фланелевых трусах в семь утра перед работой, взбивая молоко золотой ложечкой и распуская по воде препарат ванили - тех мы вообще не обсуждаем, потому что они инопланетные захватчики, и не каждому везет, чтоб его один такой в трусах захватил.

Мне тут один взрослый дяденька жалуется на жену. Та, мол, отказывается без него рожать. До того обнаглела, что требует его живого присутствия в медицинском учреждении, где пахнет лекарствами, кровью и страхом. Где сойдет на нет любое половое влечение — растворится в околоплодных водах. Мол, любой нормальный мужик, увидев все это мясо врастопырку, никогда больше не сможет туда воспылать. Что в шароварах должна быть складка, а в принцессе – загадка. Мужики, у меня прям все рукава в слезах от этой вот вашей нежности. Как у вас все тонко, как чувственно. Мы, бабы, в этом плане проще и деревяннее. Всегда хотим. Единственное, что должно оставаться в секрете, так это то, какие вы жалкие нытики и задроты. То есть, нам достаточно не слышать, что вы думаете про наши роды, не лечить вас от гриппа и не смотреть, как вы впервые в жизни прибиваете плинтус.

А что, кто–то реально еще верит в эту пропитанную инфантилизмом тему про "любить таким, какой ты есть"? И время от времени даже произносит, раздувшись от важности и водки, мол, "Да, я такой, не нравится, я никого не держу". Что, реально эта подростковая анацефалия встречается у особей после тридцатника? Мне просто казалось, что поначалу, начитавшись мироточащего Достоевского с его этими стрёмными Сонечками, человек, конечно, деградирует, начинает бухать и думать всякую возвышенную чушь, но потом–то, потом, достигнув времени общепризнанной зрелости, он уже приходит к спасительной мысли о том, что "такой как есть" он только мамке нужен – и то, как оправдание часто пустоватой жизни? Уже врубается, что "такой какой есть" – это зрелище стыдное, пованивающее и жалкое? Начинает как–то следить за содержанием черепа, туловищем, кошельком и лекалами своей и без того жалкой жизни? Скажите мне, вы, тридцатилетние. Вы бухаете до потери человеческого облика? Так, чтобы бабы ваши смотрели на вас взглядом, который не снился Достоевскому? Взглядом, полным задушенной брезгливости, стыда и разочарования? Вы блюете, драгоценные мои? Несете разную чушь уверенно–агрессивным манером? А в зеркало при этом смотритесь? А те, что в счастливом браке, вы зубы на ночь чистите? Ноги моете? Следите за свежестью своего исподнего, мечтая о спонтанном минете от телевизионной дивы в ютубе? Ладно, это, я допустим, домысливаю уже к предыдущей картине, но вот "такие какие есть" – вы врубаетесь, что вы никому не сдались? Что копаться в ваших родовых травмах, жить с вами, слушать вас и поддерживать за руку, когда вы едете кукушкой на ровном месте в бизнесе или быту – может только глубоко закомплексованная женщина, лишенная надежды в этой отмороженной стране прислониться к чему–то теплому? Но даже она – вы понимаете, что она прозреет в какой–то момент, или сама оскотинится так, что вам и рожу мыть будет не для кого? Серьезно, я, когда слышу что–то про "таких какие есть" – я на какое–то время обретаю вновь еще в детстве невесть как побежденное заикание. Я заикаюсь, понимаете? Как в шесть лет от роду, когда братья мне в кровать ночных мотыльков насовали. Бражников мертвая голова. Я ведь половину жизни всерьез уверена, что даже обильный Достоевский – не помеха к тому, чтобы осознать в престижном возрасте, что единственный эволюционный механизм, который сделал и оставляет человека человеком – это стыд. Стыд за то, какой ты есть. Вероятно, даже клетки делятся в нас от стыда и страха ответственности за свою ДНК. В этом посте у меня подгорело, но дальше опять шутеечки пойдут, не переключайтесь.