Уроки истории с Тамарой Эйдельман

ДЕЛЬФЫ КАК ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПОБЕДЫ ДОБРА НАД ЗЛОМ Наше греческое путешествие подошло к концу. Вчера мы обсуждали, кому что больше всего запомнилось за эту прекрасную неделю. Кто-то вспоминал Парфенон, кто-то Олимпию, кто-то посещение винодельни или оливковой фермы, спартанский акрополь. И, конечно, Дельфы. Для меня Дельфы — воплощение абсолютной победы добра над злом. Здесь Аполлон убил дракона Пифона — и это один из многочисленных символов, созданных человечеством, чтобы воспеть победу Солнца над тьмой. А значит, здесь можно было убедиться в том, что Хаос отступает и мы существуем в прекрасном и разумно устроенном Космосе. Люди приходили сюда в течение двух тысяч лет, чтобы получить ответ на волновавшие их вопросы, потому что верили в разумно устроенный мир, в то, что можно вступить в контакт с высшими силами, получить от них помощь и совет — пусть в самом странном и темном виде. Здесь царь Крез получил роковой для него ответ на вопрос, воевать ли ему с Киром: «Если ты перейдешь реку Галис, то погубишь великое царство» — но без объяснения того, какое царство он погубит, свое или чужое. Но здесь же Аполлон устами жрицы-пифии возвестил о том, что мудрейшим из людей следует считать Сократа, и здесь же у входа в храм можно было прочесть два великих афоризма, определивших не только греческую, но во многом и мировую культуру: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры». И сегодня, когда от прекрасного храма, который, как говорили, был построен по восковой модели, принесенной людям священными пчелами Аполлона, остались только руины, здесь каждую секунду ощущаешь то, что в нашем мире так легко забыть — в мире есть красота, добро и гармония. Когда «восходишь» к Дельфам, то осознаешь — здесь особое место. Греция полна оливковых деревьев. В Дельфах оливы тоже есть — но на территории святилища их совсем мало — пейзаж определяют темные, остроконечные кипарисы и пинии, и это многое меняет. Все вокруг становится куда более величественным и таинственным — как и должно быть в таком месте. А потом поднимаешься на склон, смотришь вокруг — и перехватывает дыхание: неужели на свете может существовать такая красота, такая абсолютная гармония? Знаю-знаю, что не такой уж светлой и гармоничной была древняя Греция, как нам часто кажется — здесь казнили Сократа, здесь полисы постоянно воевали друг с другом, здесь были рабы, а женщины безвылазно сидели в гинекеях. Да и в самих Дельфах не так все было гармонично — пифия, сидевшая на треножнике, опьянялась поднимавшимся из-под земли газом, впадала в экстаз, выкрикивала что-то бессвязное, а жрецы потом толковали услышанное. Похоже, что хаос, хоть и был побежден, но всегда находился где-то поблизости, всегда готовый вырваться наружу. Но именно поэтому так прекрасны Дельфы. Всем своим видом они как будто говорят: да, в мире так много страшного, Пифон побежден, но есть другие силы, вечно жаждущие творить зло. Мы знаем о них, видим их, ощущаем их присутствие и, несмотря ни на что, верим в гармонию мира, в свет и добро. «Из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам» — написал Мандельштам, не подозревая, что через четверть века ему предстоит мученическая смерть на лагерном пересыльном пункте. И так и хочется, стоя на склоне Дельф, крикнуть Аполлону: «Где же твоя гармония? Где свет и справедливость?» А потом оглядываешься вокруг и понимаешь, что он нам отвечает каждую минуту здесь, в Дельфах: «Да вот же они». И вдруг вспоминаешь писателя, который никогда не был в Дельфах, но все творчество которого было пронизано духом античной трагедии. Уильям Фолкнер, получая Нобелевскую премию, сказал: «Я отказываюсь принять конец человека… Я верю в то, что человек не только выстоит — он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению». Почему-то в Дельфах осознаешь, что Фолкнер был прав.

ПОКЛОН ФАЛЕСУ МИЛЕТСКОМУ В глубокой древности в городе Милете жил мудрец Фалес. Он, как и полагалось древнегреческому мудрецу, занимался практически всеми науками, существовавшими в то время — астрономией и географией, геометрией и хронологией. А еще он задавал вопросы о том, как устроено мироздание, и пытался на них ответить. Одним из главных вопросов, волновавших Фалеса Милетского был вопрос о том, какая из четырех стихий — огня, воды, земли и воздуха — лежит в основе мироздания. И, поразмыслив, он пришел к выводу, что в основе мира находится вода. Сегодня это утверждение может показаться странным, но я всегда представляю себе Фалеса, сидящим на берегу моря и вглядывающимся в даль. Сегодня море отступило, а во времена Фалеса Милет был портом, сюда приходили корабли из разных концов эллинского мира. Мне всегда кажется, что Фалес видел мир, окутанный загадочной мифологической дымкой, и как будто бы раздвигал ее, рассеивал туман — и ему открывалось огромное, бесконечное море. Ну, конечно, тут можно решить, что в основе мира — именно вода. Но вот прошло уже две с половиной тысячи лет с тех пор, как Фалес Милетский положил начало древнегреческой философии, и, в общем-то, его поэтическое предположение не кажется таким уж странным. Сегодня мы знаем, что мир устроен не совсем так, как казалось древним философам, но известно нам и то, как много в нашей жизни значит вода. Вода — это древний океан, в котором зародилась жизнь на Земле. Это реки, ручьи, родники, моря и океаны. Это ледники и снег, дождь и влажный туман. Это оазисы в пустыне и фонтаны в городах. Вода — это жизнь, это богатство и сила, это власть и влияние, это контроль над жизнью тысяч людей. А еще, увы, вода — это часто предмет раздоров, споров, конфликтов и войн. Это ресурс, ценность которого всегда была огромна, но сегодня особенно возросла. Фараоны приказывали прорывать каналы, китайские императоры строили плотины, а римские императоры проводили акведуки. Средневековые города задыхались от нечистот, и спасти их могла только вода. Современные города, казалось бы, справились с прежними проблемами — в них проведены водопровод и канализация, есть системы очистки воды, и все, казалось бы, хорошо. Но зато появились новые проблемы — промышленные отходы и химические примеси, уничтоженный Арал и высыхающая Африка. Долго ли продержится человечество на тех запасах воды, которые есть на нашей планете? Сможем ли мы решить все новые и новые проблемы? Впрочем, может быть, они не так уж новы? Может быть, это просто все те же древние проблемы, исходящие из простого постулата — у кого есть чистая вода, у того и власть? Может быть, не так уж и не прав был Фалес, и вода, действительно, лежит в основе всей нашей жизни? О том, как древние проблемы дошли до наших дней и как они влияют на нашу жизнь, мы и поговорим в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».

​​Друзья, сегодня своей подборкой книг МИФа делится заслуженный учитель России, историк и писатель Тамара Натановна Эйдельман  Я с нетерпением жду того момента, когда моим маленьким внучкам можно будет уже начать читать книги — не просто показывать картинки, а именно читать, обсуждать с ними прочитанное. Очень волнуюсь, потому что есть мнение, что «нынешнее поколение…» ну вы знаете, дескать, нынешнее поколение не читает и читать не собирается. Честно говоря, мне не очень понятны такие разговоры, потому что в каждом поколении есть те, кому интересно читать, и те, кому не очень. И во многом это зависит от того, давали ли им в детстве хорошие книги, почувствовали ли они в какой-то момент, что чтение — это отличное занятие. А для этого нужно «всего лишь», чтобы книги были интересными, а еще, чтобы их было приятно держать в руках, разглядывать, рассматривать — ну а дальше уже поневоле начнешь читать и увлечешься. Не случайно оформлению книг, как детских, так и взрослых, во все времена уделяли так много внимания. Совершенно разные вещи — читать «слепой» и некрасивый текст или видеть перед собой страницу, превращенную к произведение искусства. И вот я держу в руках детские книги издательства МИФ — и сердце радуется. Семь чудес Древнего мира Конечно, я, может быть, и сама смогу рассказать своим внучкам про эти чудеса, но насколько приятнее это будет делать, раскрывая pop-up книгу, на страницах которой поднимается пирамида, раскрываются врата храма Зевса в Олимпии, плывут корабли рядом с Колоссом Родосским. А рядом — еще и увлекательные и короткие, вполне подходящие для деток рассказы о том, как все эти чудеса создавались. Драконы. Удивительные создания со всего света Прелесть этой книги не только в чудесных рисунках, но прежде всего в том, что она написана от лица… защитников драконов, которые построили специальный ковчег и путешествуют по всему миру. Атлас русалок Меня, как большого любителя географии, сразу привлекло то, что здесь, как и полагается в атласе, много красиво нарисованных карт, а на них отмечено, где, в каких странах какие русалки «обитают», как они выглядят, как их зовут, какие легенды с ними связаны. Читаешь милую книжку и заодно развиваешь знания географии. Как человек стал человеком Эта книга уже для детей постарше, среднего школьного возраста, но она тоже невероятно привлекательна и познавательна. Это история великих открытий, сформировавших цивилизацию — развитие человечества показано через книги, города, дома и замки, орудия труда и оружие. И всюду текст неразрывно сплетен с яркими иллюстрациями. Мифы Древней Греции Мифы Древней Греции в пересказе Марчеллы Уорд и Сэндера Берга во-первых, написана простым и ясным языком, во-вторых, конечно же, иллюстрирована, причем, что не совсем обычно — не рисунками с греческих ваз, а работами современного художника. Кому-то, может быть, это не понравится, но зато придает книге оригинальный вид. И организованы здесь мифы совсем не так, как мы привыкли — по географическому принципу. Мифы, связанные с Афинами, с Парнасом, с Фивами, или.. «Над морем» и «Подземное царство». Мифические существа из сказок и легенд всего мира Ну и конечно меня, как большую любительницу путешествий, просто восхищает книга «Мифические существа из сказок и легенд всего мира». Здесь рассказывается о драконах, великанах, богах, духах, — но не просто так, а с привязкой к определенным местам, куда отправляются профессор Оксфорда Байрон Мортимер и его дочка Милли. То есть с одной стороны эту книжку можно просто читать — и узнавать про Лох-Несское чудовище или про Кракена, а можно открывать, если действительно отправляешься в путешествие в Шотландию или Норвегию. А еще к ней приложен «волшебный фонарь», позволяющий разглядывать рисунки и выискивать фантастические создания — да это же просто сказка! Сейчас все эти книги можно купить со скидкой 50%, а на книгу «Мифические существа из сказок и легенд всего мира» мы сделали промокод glow, работает до конца недели.

ПРЕЗИРАЮ СПАРТАНЦЕВ Даже представить себе не могла, что Спарта находилась среди такой неземной красоты. Давно уже я не видела таких поразительных пейзажей, как вокруг Спарты, от которых захватывает дух и слезы наворачиваются на глаза. Спартанский акрополь весь зарос оливковыми деревьями, некоторые из которых если и не видели, как уходили на бой 300 спартанцев, то во всяком случае крестоносцев вполне могли застать. А вокруг, куда ни глянь, совершенно поразительные линии гор. Но потом возникают вопросы. Каким образом спартанцы, жившие среди этой невероятной, возвышающей душу красоты, могли думать только о войне? Я понимаю, что многие рассказы о Спарте — выдумки. Детей со скалы не сбрасывали. В той расщелине, куда спартанцы бросали людей, обреченных на смерть, детских скелетов не найдено. А казнили, сбрасывая со скалы, не только спартанцы, но и утонченные афиняне, и фиванцы… Не было никакого мальчика, который прятал под одеждой лисенка, пока тот не прогрыз ему все внутренности. Почему лисенок не вырвался у него из рук, а принялся его грызть? Почему никто из старших не заметил, что мальчик истекает кровью? Это все страшилки. Но Спарта действительно была малоприятным государством. Как замечательно сегодня сказал наш гид Сократ, спартанские законы «подморозили» развитие полиса. В то время, как в других местах развивалась торговля, расширялись связи с другими городами и странами, а одновременно поднималась культура, спартанцы заботились только о том, как удержать завоеванные ими земли, отправляли молодежь убивать покоренных илотов, сохраняли у себя государственную экономику, вместо денег использовали железные прутья — длинные, чтобы их нельзя было спрятать, и хрупкие, чтобы их даже в хозяйстве нельзя было использовать. Детей воспитывало государство, взрослые мужчины жили в общежитиях, тайком прокрадываясь к женам, от которых прежде всего ждали рождения сыновей, трапезы были общественными, и ели на них мерзкую чечевичную похлебку. Матери желали сыновьям вернуться либо со щитом, то есть с победой, либо на щите, то есть мертвым, а когда полководца Павсания обвинили в предательстве и он укрылся в храме Афины, то его собственная мать принесла первый камень, чтобы замуровать вход в храм и обречь предателя на голодную смерть… Люди, которые так жили, явно не любовались извилистой линией гор Тайгета, не восхищались оливковыми деревьями. У них не было поэтов и скульпторов, а главное развлечение было — петь хором воинственные песни. Вот и говорите после этого, что прекрасное окружение воздействует на людей… Но еще больше меня удивляет то, какое восхищение спартанцы вызывали в самые разные времена. Когда Платон описывал свое зверское государство, которым управляет кучка философов, опирающихся на стражей, не имеющих ни семьи, ни дома, ни собственности, — он явно держал в голове пример Спарты. Даже развил их опыт. Если в Спарте старейшины решали, кто с кем должен заключать брак, чтобы дети получались здоровыми и полезными для государства, то у Платона пары (браком это даже не назовешь) составлялись по жребию, но философы вполне могли себе позволить подделать жребий, чтобы соединить лучших мужчин и женщин. Думаю, спартанские старейшины одобрили бы такой шаг… А с каким уважением Плутарх описывал жизнеописание спартанского законодателя Ликурга, как потом упивались этим описанием жизни, полностью подчиненной государству, благородные революционеры и мечтатели разных стран и времен. Как до сих пор славится Спарта — я уж не говорю о школьниках, всегда с восторгом слушающих о спартанцах, но ведь и взрослые люди, которые, может быть, историю Греции совсем не знают, а про спартанцев и про детей, которых бросали со скалы, слышали. Чем нас притягивают эти фрики? Почему жизнь людей, ставших винтиками, кажется нам полной благородства и отваги? Мне всегда это было непонятно, но увидев, среди какой красоты, не замечая ее, жили спартанцы, я прониклась к ним глубоким презрением. Это, может быть, неисторичное высказывание, но уж простите…

РАЗГЛЯДЫВАЯ ПАМЯТНИКИ Город Нафплион — самый настоящий памятник. Нафплионом владели крестоносцы и турки, а влияние Венеции ощущается просто на каждом шагу. Идешь по мощеным плитами улицам, смотришь на здание музея, где изображен лев святого Марка, и понимаешь, как далеко когда-то протянулись руки Серениссимы. Здешнюю (потрясающую) крепость в 1821-22 годах штурмовали греческие повстанцы, и несколько лет город даже считался столицей греческого государства. Странный памятник — без статуй — воздвигнут Дмитрию Ипсиланти. Его предки были фанариотами — знатными греками, жившими на территории Османской империи и служившими султанам. Отец Дмитрия и его куда более знаменитого в России брата Александра был господарем Молдавии, а затем Валахии, а его сыновья находились на русской службе. Александр дослужился аж до генерала. Братья Ипсиланти рассчитывали, что Александр I, унаследовавший от бабушки мечту о православном государстве на Балканах, поможет грекам освободиться от власти султана. Царь был не прочь, но у него происходила своеобразная психологическая «ошибка». Он был одним из создателей Священного Союза, который должен был поддерживать власть законных государей. И он же был российским царем, стремившимся укрепить влияние России на Балканах. Отсюда, с одной стороны, желание помочь грекам и усилить позиции России в стратегически важном регионе. Но ради этого надо поддержать восстание против законного государя. Александр I, как всегда, колебался, а братья Ипсиланти решили действовать. Восстание Александра Ипсиланти оказалось провалом — он вывел свой отряд из Кишинева, вступил на территорию Дунайских княжеств, но никто его особо не поддержал, в результате он перешел австрийскую границу, попал в плен к австрийцам и там умер. Его брат Дмитрий оказался более удачливым — он высадился в Греции и вел войну там. Как раз в Нафплионе он встретился с богатой гречанкой Манто Маврогенус, которая стала его возлюбленной — и, кстати, отдала все свои деньги на строительство кораблей для повстанцев. Через несколько лет в игру вступил еще один знатный грек, находившийся на российской службе — памятник ему тоже стоит на площади в Нафплионе. Иоанн Каподистрия занимал многочисленные дипломатические посты при Александре I и тоже оказался заложником противоречивости российской политики. Все 20-е годы он, с одной стороны, пытался убедить царя помочь грекам, а с другой — должен был воздерживаться от открытой поддержки повстанцев. В 1827 году Греческое национальное собрание избрало графа Каподистрия правителем Греции — и он прибыл в Нафплион. Управлять страной, где каждый второй командир считал себя совершенно независимым, было нелегко. Дмитрий Ипсиланти поссорился с правителем и отошел от политики, а Петро-бея, вождя клана Мавромихали, Каподистрия бросил в тюрьму. В результате сын и брат Петро Мавромихали напали на Каподистрию, когда тот выходил из церкви, и убили его. На той же площади, где стоят памятники Дмитрию Ипсиланти и Иоанну Каподистрии, установлен и памятник первому королю с совсем не греческим именем Оттон. После убийства Каподистрии в Греции учредили монархию. Страной много лет управлял сын баварского короля, а его жена Амалия Ольденбургская, вдохновившись видом греческой национальной одежды, разработала форму для почетного караула дворца, которая до сих пор поражает туристов, наблюдающих в Афинах за сменой караула. Улицы Нафплиона полны воспоминаний. Конечно, есть отель «Байрон», есть изображение Ласкарины Бубулины, владевшей целым флотом, поддерживавшим повстанцев. Изображают ее не просто как богатую женщину, а как настоящую пиратку, с кинжалом за поясом. Прямо на улице выставлена картина, показывающая убийство Каподистрии и толпу, которая вот-вот набросится на убийц. Как удивительно, что воспоминания об аристократах, состоявших на русской службе, сыне баварского короля, дочери Ольденбургского герцога, пиратке албанского происхождения и великом английском поэте стали важной частью греческой идентичности. Как странно всё происходит в истории…

НАХАЛЬНЫЙ СОКРАТ Как и полагается туристам, мы ходили по афинской агоре — площади, куда жители города приходили сделать покупки, обсудить новости, людей посмотреть, себя показать. Идешь мимо не очень понятных камней и думаешь: «А здесь ходил Фемистокл… И Перикл… И Сократ…». Про Сократа много думаю последнее время. Главное, что делал Сократ и чем так раздражал жителей Афин — он задавал вопросы. Сократ любил Yes-No questions, вызывавшие у его собеседника сомнение во всех тех понятиях и представлениях, которые казались ему с детства незыблемыми. Казалось, все устои начинали шататься, но на самом-то деле Сократ был убежден в существовании истины, просто истину, с его точки зрения, надо было не получать свыше от каких бы то ни было авторитетов, а идти к ней, подвергая все сомнению и исследованию, а затем с помощью свободной мысли находить ответ… За это его обвинили в безбожии и развращении молодежи… И он мог отделаться условным сроком (ой нет) — я хотела сказать, легким испугом, заплатить штраф и пойти домой, к сварливой Ксантиппе, и продолжать заниматься философией, ну, может быть, потише, чем раньше. Можно было заняться просто изучением того, что говорили и писали до него — вполне благородное занятие. Но тот Сократ, о котором нам написал Платон, явно специально провоцировал судей. В Афинах профессиональных судейских не было — Сократа судили 500 человек, выбранных по жребию, а те, кого мы сегодня назвали бы истцами и ответчиком, должны были говорить сами. Это было противостояние города и отдельного человека, и человек вел себя вызывающе. Он начал с того, что попросил прощения, мол, я ваших обычаев на суде не знаю. Вроде бы напомнил: мне скоро 70 лет, а я никогда не привлекался. Потом начал рассуждать о том, что оракул в Дельфах назвал его самым умным человеком в мире, а он никак не мог понять, почему так, а потом понял — он осознает свое незнание, а другие даже этого не могут… Уже в это время, если верить Платону, Сократ восклицает: «Я же просил вас, не шумите, афиняне!» — так и видишь афинских граждан, которые возмущенно переговариваются между собой. Потом Сократ посадил в лужу своего обвинителя Мелета, спросив, считает ли тот, что человек может хотеть жить в окружении плохих людей. (Мне-то кажется, что запросто, но в тех координатах, в которых жили Сократ и Мелет, ответ, конечно, был отрицательным). А если не может, то значит, Сократ не мог осознанно учить молодежь плохому, следовательно, он не виноват… Все эти словесные изыски разозлили судей, и они признали Сократа виновным. И он все еще мог отделаться легким испугом. В Афинах была интересная процедура, когда обвиняемый должен был сам назначить себе наказание. Судьи не обязаны были следовать его предложению, но это должно было продемонстрировать — вот, мол, признаю вину, раскаиваюсь. А Сократ сказал, что его друзья советуют ему назначить себе большой штраф и обещают быстро собрать деньги, и он, ладно уж, назначает штраф, но вообще-то он бы за свои многолетние труды приговорил себя к обеду в Пританее — это был торжественный обед, который проводили для человека, победившего на Олимпийских играх. Вот эту наглость судьи уже совсем не хотели терпеть и приговорили философа к смерти. А он еще сообщил им, что прекрасно знал, как на них воздействуют, когда плачут, просят прощения, приводят своих детей, — но только он, Сократ, так делать не хочет, и если бы ему сказали, что ради сохранения жизни он должен отречься от своей философии, то он бы этого не сделал. И отправился в темницу, откуда еще отказался бежать, и через месяц спокойно выпил чашу с цикутой, утешая рыдавших учеников и объясняя им, что после смерти либо ничего нет, тогда и бояться нечего, либо человек получает по заслугам, тогда все отлично, потому что он ни в чем не виноват… И почему-то эта история оказывалась актуальной во все времена, и наше время — не исключение.

Добрый день, дорогие друзья! Спешу написать вам об очень-очень радостном для меня событии: наша команда закончила подготовку программы поездки в Мексику. Мы долго шли к этой поездке, не верили, что она получится, готовились, сомневались, размышляли, как выбрать из всего невероятного богатства культуры и истории этой замечательной страны то, что можно уложить в одну короткую поездку. И вот — программа готова! Мы решили сосредоточиться на древних культурах Мезоамерики — ацтеках, майя и других — и у меня просто дыхание захватывает при мысли, что мы увидим пирамиды майя, сможем подняться на воздушном шаре над загадочными пирамидами Солнца и Луны в Теотиуакане, посетить удивительные мексиканские музеи. Конечно, мы еще будем любоваться пейзажами, смотреть на произведения знаменитых мексиканских художников, осматривать колониальную архитектуру, проплывем на лодке по каньону Сумидеро, но все-таки главным центром нашей поездки будут древние культуры. И просто передать вам не могу, как мне уже хочется скорее начать о них рассказывать... Присоединяйтесь к нашей Культурной Экспедиции в мир древних цивилизаций Мезоамерики! Программа и условия участия по ссылке. До встречи! Тамара Эйдельман

РАЗГОВОРЫ С ВИДОМ НА АКРОПОЛЬ Хвастаться нехорошо, но я и правда пишу этот текст в номере с видом на Акрополь. А вчера вся наша группа, которая отправляется в поездку, посвященную мифам и легендам древней Греции, ужинала с видом на Акрополь. И это, наверное, означает, что мы выпали из обычного времени с его ужасами, мерзостями, жестокостями и дурной погодой и попали в мифологическое время, где вся жизнь идет совершенно по-другому. Чтобы мы не сомневались в том, что попали в волшебный мир, к нам пришел Сократ. Вот честное слово. Он с нами ужинал и — что же еще должен делать Сократ? — разговаривал. Так зовут нашего гида. Его родители, жившие в момент его рождения в Советском Союзе, назвали сына Сократом. А еще, по его словам, у него есть друг Менелай. Но такие имена характерны для греков, родившихся в СССР. Здесь-то, в Греции, детей называют попросту — Деметриос, Спиридон — а вот имена античных персонажей давали детям советские греки, чтобы таким образом сохранить идентичность. С греческой идентичностью (как и с любой другой) в СССР было непросто. Сократ сказал, что его предки жили в Батуми, а сам он родился в Латвии. Судя по всему, такое перемещение связано с тем, что в 1937-38 годах происходили аресты греков в южных регионах. Всего было арестовано около 15 тысяч человек. Что-то мне подсказывает, что прежде, чем оказаться в Латвии, родные Сократа побывали в лагерях, а потом в Средней Азии, где многие из греков оказались в ссылке. Обнаружила в Википедии очень характерную фразу: «основными регионами по реализации плана по грекам стали Краснодарский край РСФСР и Донецкая область Украины». План, значит, в 1937 году спускали не только на количество смертных казней, но и на аресты представителей конкретных народов. Логично — социализм — это учет и контроль. Ну а теперь Сократ уже четверть века живет в Греции и работает гидом. Еще к вопросу об идентичности — во всех греческих школах чуть ли не с первого класса учат древнегреческий язык. Он, во-первых, не похож на современный греческий, а во-вторых, очень сложный. Но как же без него? Я представила себе, что в российских школах изучали бы старославянский, из-за которого столько поколений студентов филфаков обливается кровавыми слезами, — а потом читали бы в первом классе «Слово о полку Игореве» в оригинале. Вот жизнь была бы… Все-таки хорошо, что «наше всё» писало уже на том языке, который, хоть и не совсем понятен нынешним школьникам, но во всяком случае не требует отдельного изучения. Впрочем, вспоминаю знаменитую историю, как школьников попросили проиллюстрировать строчки «Бразды пушистые взрывая, Летит кибитка удалая, Ямщик сидит на облучке, В тулупе, в красном кушаке» — и в результате получили летящую по небу кибитку, сбрасывающую бомбы на странных пушистых зверюшек — браздов… На мой вопрос о том, значит ли изучение древнегреческого, что любой выпускник греческой школы может запросто взять — и прочитать «Илиаду» в подлиннике, Сократ ответил, что в школах, к сожалению, учат плохо, но те, кто хорошо учились, наверное, могут. Кто-то, значит, все-таки может после школы прийти домой, открыть Гомера — и список кораблей прочесть до середины. Или даже дальше. Завидую. Я люблю список кораблей — совершенно непонятный и поэтому завораживающий… «Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы! Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний./ Рать от племен, обитавших в Гирии, в камнистой Авлиде; Схен населявших, Скол, Этеон лесисто-холмистый». Всегда говорила своим ученикам, что знание, не обладающее практической ценностью, — самое прекрасное. Вот был когда-то Этеон «лесисто-холмистый». Там находилось святилище Деметры и показывали могилу несчастного Эдипа. И оттуда люди отправились воевать под Трою. Совершенно ненужное мне знание, которое доставляет истинное наслаждение. Так и перекатывается во рту — «Этеон лесисто-холмистый»… Вот оно, счастье — смотреть на Акрополь и повторять «Этеон лесисто-холмистый». Жаль, что не могу это произнести на древнегреческом…

НАШИ ДРУЗЬЯ ДРАКОНЫ Когда я стала готовиться к лекции о драконах (да-да, сегодня будет лекция о драконах и других волшебных существах), то, конечно, стала читать серьезные работы специалистов по мифологии, древнему искусству — они, надо сказать, много пишут о драконах, грифонах, волшебных птицах и черепахах. Но куда удивительнее то, как много пишут о драконах не ученые, а любители — в прямом смысле слова — те, кому нравятся драконы. Конечно, мы знаем книги, где драконы выглядят не слишком приятно — можно вспомнить мерзкого Смауга, с которым Бильбо Бэггинс неосторожно вступил в беседу, или полуслепого дракона, охранявшего сокровища Беллатрисы Лестрейндж в банке Гринготтс, и других драконов из «Гарри Поттера». Впрочем, даже там, хоть они и показаны страшными и злобными, но как же Хагрид любит своего малыша Норберта и как он пытается, несмотря ни на что, воспитывать дракончика в своем домишке. В «Игре Престолов» воспоминания о драконах вызывают ужас, но Таргариены каким-то образом находили с ними общий язык… А уж если посмотреть на выходящие в последнее время разнообразные детские книги о драконах, то через пять минут уже захочешь, чтобы у тебя дома тоже жил дракончик и попыхивал огонечком, будешь читать о том, как приручить дракона, или отправляться по всему свету вместе с защитниками драконов на поиски бедных и симпатичных многоголовых созданий, очень нуждающихся в нашей помощи. Вот ведь интересно — в европейской традиции драконы, а также многочисленные змеи с множеством голов — по сути те же драконы — обычно всегда злодеи, враги героя, «вредители» по классификации В.Я.Проппа. На востоке, правда, все обстоит по-другому — там драконы обычно оказываются благодетельными существами. Так что же произошло? Неужели мы предали наследие Геракла, сражавшегося с лернейской гидрой или Иванушки, смело ночь за ночью выходившего к Калиновому мосту, или Бильбо, не побоявшегося разговаривать с драконом, и Барда Лучника, сумевшего выстрелить в то самое местечко, где броня дракона не была непробиваемой? Конечно нет. Сказки остаются сказками, и герои в них очень часто сражаются с какими-то жуткими чудищами, а нам нравится про это читать. Но в то же время нынешняя любовь к драконам просто говорит о том, что нас в нашем сегодняшнем компьютеризированном, рациональном, прагматичном мире все равно завораживает все чудесное и сказочное. И так же, как когда-то средневековые географы выводили на карте в местах, о которых они ничего не знали: «Здесь живут драконы» — в уверенности, что уж там-то, за горами, за лесами, волшебство точно существует, так и мы в глубине души думаем: а вдруг? И еще одно — легенды о драконах или о каких-то похожих на них существах почему-то бытовали практически у всех народов мира. Если не дракон, то крылатый змей или грифон, или еще какое-то чудище. Почему-то наши предки были уверены, что все эти странные и совершенно невозможные в обычной жизни создания все-таки существуют. Зачем-то они были нужны, и дело, безусловно, не просто в желании придумать что-то удивительное. Драконы в мире появились не просто так. А почему? Об этом пойдет речь в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».

НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ УБИВАТЬ ПАМЯТЬ Когда человек теряет память, он заболевает деменцией и его личность постепенно разрушается. Когда общество теряет память, оно точно так же разрушается и превращается в хаотическое собрание разрозненных единиц. Человек, потерявший память, становится или невероятно агрессивным, или впадает в ступор. Точно так же и в обществе без памяти расцветает агрессия, или же члены его погружаются в пассивное безмолвие. А чаще происходит и то и другое… Сегодня у нас продуманно, последовательно отнимают память. Стирают с лица земли остатки ГУЛАГовских лагерей, чтобы не осталось места, где можно было бы вспомнить о том, что здесь творили. Музей истории политических репрессий «Пермь-36» уничтожают. Пытаются срывать таблички «Последнего адреса». Пытаются задушить штрафами Сахаровский центр. Пытаются помешать увековечить память Немцова. Закрывают доступ к архивам. Собираются сгноить в лагере Юрия Дмитриева. И теперь новый удар — генеральная прокуратура подает иск о закрытии Международного Мемориала* — одной из самых первых правозащитных организаций в России, места, где работает множество благородных, самоотверженных людей, которые пытаются несмотря ни на что сохранить нашу память. Я помню набитый зал в 1989 году, когда проходила учредительная конференция Мемориала. В тот момент казалось, что создается основа для осмысления прошлого, для его очищения и для начала совершенно новой жизни. Не вышло. Пока не вышло… Ну что же. Продолжаем разговор. При всей чудовищности того, что сейчас происходит с Мемориалом, я думаю о том, как Солженицын ходил кругами по саду в Переделкине и таскал за собой вилы, чтобы отбиваться в случае чего, а потом возвращался в дом и снова садился за рукопись «ГУЛАГа». Представляю, как Шаламов, вышедший из своего ада, садился и писал про стланик. Представляю Юрия Дмитриева в камере и людей, приезжающих в Сандармох или на 12 километр под Екатеринбургом, чтобы оставить там фотографии своих убитых родных, прикрепить листок с их именами к дереву. Думаю о тех, кто создает таблички «Последнего адреса». И я точно знаю, что память жива. Ее пытаются убить, затоптать, но она жива. И главное, что нам следует делать, — поддерживать ее всеми силами. Я уверена, что даже если прекрасным сотрудникам Мемориала не удастся отстоять свою организацию, то они все равно найдут способ продолжить свое благородное служение и снова, снова и снова, несмотря ни на что, раздувать угасающий огонек и сохранять историческую память. И наша задача — тоже участвовать в этом. Участвовать так, как каждый может и как по силам каждому. Рассказывать детям о том, что было в прошлом, и о том, что происходит сейчас. Не забывать великие книги, как бы ни было тяжело их читать, не верить тем, кто говорит, «а зато Сталин выиграл войну» или «взял с сохой, а оставил с атомной бомбой» (тоже мне достижение — и, кстати, Черчилль такой глупости не говорил). Вот только я точно знаю, что я не буду делать: я не буду стенать о том, что в очередной раз снизу постучали, или восклицать: «не забудем — не простим». Давайте вместо этого приложим все усилия, чтобы историческая память осталась жива, а ложь как можно меньше засоряла наши мозги. Пойду готовиться к следующей лекции про Сталина. *Минюст внес Мемориал в реестр иностранных агентов, с чем ни я, ни организация не согласны.

НЕЗАМЕЧЕННОЕ ГОРЕ Жил в конце XIX века в России человек по имени Василий Митров. С молодости он принимал участие в революционном движении. Его много раз арестовывали и наконец в 1898 году выслали в Вологодскую губернию, а потом перевели в город Орлов в Вятской губернии. Здесь было много политических ссыльных, и жить им всем было нелегко. Работы для таких, как они, практически не было. Митрову иногда удавалось отправлять в газеты и журналы свои очерки, но не более того. Ясно, что жизнь у него была нелегкая. А тут еще он влюбился. Здесь же в Орлове находилась Клавдия Приходькова, которая в Петербурге, до ссылки, преподавала в кружке рабочей молодежи, писала листовки. Наверное, они были знакомы и раньше, так как оба сотрудничали с петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». Клавдии Приходьковой повезло больше, чем другим ссыльным — она смогла найти работу учительницы. Но вот тут еще один поворот — она тоже влюбилась. Но только если Митров был влюблен в нее — и, судя по воспоминаниям, очень сильно, то она влюбилась в другого ссыльного — яркого и харизматичного Николая Баумана. У них начался роман, который затем быстро закончился, не совсем понятно даже по чьей инициативе. Дальше все разворачивается быстро, хотя ясно, что перед нами типичный чеховский сюжет о тихих несчастьях хороших людей. Бауман бежал из ссылки, а Приходькова вышла замуж за Митрова и уже ждала ребенка. Вот только следующий поворот — совсем не чеховский, а какой-то уж совсем омерзительный. Бауман вместе с другим здешним ссыльным Вацлавом Воровским начали отправлять Приходьковой какие-то мерзкие письма и не слишком приличные карикатуры. Мы не знаем, что там было, но 24 декабря 1901 года Клавдия Приходькова отравилась, и все ее знакомые в Орлове винили в этом Баумана и Воровского. Митров, похоже, был в отчаянии и, так как и Бауман, и Воровский вскоре оказались сотрудниками газеты «Искра», то он и обратился в редакцию, надеясь, что братья-революционеры осудят тех, кто, как он думал, погубил его жену. В «Искру» же написали письмо и другие ссыльные, жившие в Орлове. Дело было грязным, но проблема заключалась в том, что и Бауман, и Воровский, были энергичными и очень полезными для «Искры» людьми, поэтому Ленин надавил на всех, кто был возмущен и сумел добиться принятия решения о том, что дело это личное и революционерам вмешиваться в него не следует. Не знаю, уместно ли в данном случае использовать слово «забавно», но во всяком случае странно думать о том, что это решение было принято в период зарождения той самой партии, члены которой будут потом с упоением копаться в чужом белье, разбирая на партсобраниях дела о супружеских изменах и аморальном поведении. Но это так, замечание в сторону. Митров сначала поскандалил, а потом смирился. Можно, конечно, предположить, что именно поэтому он позже примкнул к меньшевикам, но это уж будет слишком романтично. Митров занимался революционной деятельностью, был снова арестован и выпущен в 1905 году после амнистии 17 октября. Он должен был, конечно, знать, что на следующий день после этой амнистии — 18 октября — Николай Бауман, попытавшийся проехать на пролетке по Немецкой улице в Москве (сегодня она называется Бауманская), размахивая флагом с надписью «Долой самодержавие», был убит в драке с человеком, пытавшимся его остановить. Бауман превратился в одну из икон революции, как, впрочем, и Воровский, доживший до революции, ставший дипломатом и застреленный в Лозанне в 1923 году белым офицером, потерявшим во время гражданской войны родных. В Москве улицу Воровского переименовали обратно в Поварскую, но не сомневаюсь, что по всей России их еще много. А Митров был депутатом Государственной Думы, но после 1907 года от политической жизни отошел, тихо жил, работал экономистом, умер в 1946 году. Я пыталась найти — был ли он снова женат, преследовали ли его в сталинские времена — но ничего не нашла. Незаметный человек со своим незаметным горем. Вернее, никем не замеченным.

ЗОЛОТЫЕ КЛЕТКИ Шла сейчас переулками между Никитской и Тверской и смотрела на огромные дома с роскошными (особенно по советским масштабам) квартирами. И на каждом доме по несколько огромных мемориальных досок. Здесь жил народный артист СССР — и знакомый профиль, здесь жил музыкант, режиссер, дирижер… Как же здорово, что все эти люди, составлявшие настоящую, заслуженную гордость нашей культуры, так хорошо жили. Что у них была роскошная спальня, свой кабинет для работы, огромная столовая, где собирались друзья — цвет культурной элиты, а домработница, прожившая много лет в доме и ставшая уже членом семьи, заходила и ворчливо говорила, что хозяйке пора спать, потому что ей негоже утомляться перед завтрашним спектаклем… Как хорошо, что им не приходилось искать работу посудомойки в Елабуге, как Цветаевой, сидеть целый день на скамейке на бульваре, как Мандельштамам, которым некуда было пойти, или умирать забытыми и никому не нужными, как Малевич… Я ни в коем случае не хочу сказать, что условно говоря, Качалов менее достоин нашего уважения и внимания, чем Мандельштам, просто потому, что у него была огромная квартира, а у Мандельштама нет… Я просто думаю про эти роскошные квартиры, про эти золотые клетки. Как они там жили? Считали такой уровень жизни заслуженным и к тому же, для кого-то из них соответствовавшим тому, как они жили до революции? Стояли ли они по ночам у окна, прислушиваясь к проезжавшим по улицам машинам, как это делали обитатели обычных коммуналок? Не спали допоздна, несмотря на все спектакли и концерты, чтобы потом вздохнуть — сегодня пронесло, можно идти в свою роскошную спальню и ложиться? Или же считали, что их-то это коснуться не может? Они же заслуженные… народные… А ведь так же думали тысячи и тысячи других людей. Я то тут при чем? Я комсомолец, член партии, или просто — я ни во что не вмешиваюсь. Я ударник труда, отличник, старый большевик, заслуженный работник? А когда приходили, то говорили — этого не может быть, это ошибка, позвольте мне написать письмо товарищу Сталину… А что думали обитатели роскошных квартир, когда стали «брать» и сильных, и знаменитых, когда преступниками оказались те люди, которые, как они прекрасно помнили, делали революцию? Каменев, Зиновьев, Бухарин? Когда стали исчезать маршалы и командармы, чьи имена входили в состав советского набора «святых»? Дрогнули ли тогда у них сердца, подумали ли они — могут ведь и до нас добраться? Обращали ли они внимание на то, что происходит вокруг них в сфере культуры? Когда Ангелина Степанова, безумно любившая великого Николая Эрдмана, добивалась того, чтобы его перевели отбывать ссылку из Енисейска в Томск и ради права свидеться с ним отдалась какому-то партийному боссу, от которого потом родила сына, а после этого вышла замуж за Александра Фадеева, стала парторгом Художественного театра со всеми вытекающими отсюда обязанностями, лицом советского «реалистического», «классического» искусства, — что она чувствовала? А почему покончил с собой ее муж, давно объявленный классиком советской литературы и ставший партийным функционером «при литературе»? Официально самоубийство Фадеева, застрелившегося в 1956 году, объясняли его алкоголизмом. Но ведь он оставил письмо, адресованное ЦК партии, в котором писал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено». А Илья Эренбург вообще считал, что все дело было в том, что Фадеева «осаждали возвращающиеся заключенные и их жены». Впрочем, даже если дело было в алкоголизме, конечно, возникает вопрос, а почему столь преуспевающий и формально благополучный человек столько пил? Не мог вынести жизнь в золотой клетке? В общем, хорошо, когда государство поддерживает культуру, но только в том случае, если оно не строит золотые клетки, откуда так легко не замечать, как других ведут по этапу — до тех пор, конечно, пока тебя тоже не вытащили из-за золотой решетки, чтобы бросить за железную.