Янкин

Почему все государства редко говорят слово «кризис» Последние недели в экономической повестке все чаще появляются осторожные формулировки. Одни говорят о «замедлении», другие о «переохлаждении», третьи о необходимости «мягкой корректировки». При этом сам набор обсуждаемых проблем становится все шире: снижение деловой активности, слабый спрос, дорогие деньги, сокращение новых заказов, давление на бизнес. На первый взгляд кажется, что это просто вопрос терминологии. Но за выбором слов почти всегда стоит вполне понятная логика. Государственная система редко заинтересована использовать максимально жесткие формулировки раньше времени. Любое публичное заявление само становится фактором, который влияет на поведение людей. Если официально объявить кризис, часть предпринимателей отложит инвестиции, банки станут осторожнее выдавать кредиты, потребители сократят расходы, а рынок начнет закладывать дополнительные риски. Иногда одно слово способно ускорить процессы, которые до этого развивались постепенно. Но есть и другая причина, возможно, даже более важная. Слово «кризис» лишает человека ожидания, что все происходящее временно и скоро вернется к привычному состоянию. Пока используются формулировки вроде «охлаждения», «сложного периода» или «структурной перестройки», значительная часть общества продолжает надеяться на скорое улучшение и не меняет своего отношения к системе. Люди могут не разбираться в экономических показателях и механизмах принятия решений, но хорошо считывают прямые сигналы. И если слово «кризис» не произнесено, значит для многих его как будто еще нет. Пока сохраняется ожидание улучшения, сохраняется и управляемость. Именно на этом во многом держатся устойчивость власти и доверие к институтам. Не только на результатах, но и на способности поддерживать ощущение, что ситуация остается под контролем. Прямое признание кризиса может вызвать не просто экономическую осторожность, а более глубокую реакцию: разочарование, потерю доверия и сомнение в способности системы выполнять собственные обещания. В этом смысле язык становится не способом описания реальности, а частью управления ею. С крупным и устойчивым бизнесом ситуация немного сложнее. Там редко принимают решения исключительно на основании официальной риторики. Предприниматели смотрят на спрос, стоимость денег, налоговую нагрузку, поведение банков и собственную отчетность. Они могут не соглашаться с публичными оценками, но довольно быстро понимают реальное положение дел. Другое дело - малый бизнес и микропредпринимательство, где финансовый горизонт короче, запас прочности меньше, а решения нередко принимаются на основании общего настроения и ожиданий. Именно эта часть экономики особенно чувствительна к тому, как государство формулирует происходящее. Поэтому осторожный язык власти не всегда означает попытку скрыть проблему. Иногда это способ выиграть время, не дать ожиданиям обрушиться раньше, чем система успеет подготовить меры поддержки или изменить политику. Но у такой стратегии есть и обратная сторона. Если разрыв между официальными формулировками и повседневным опытом людей становится слишком большим, доверие начинает разрушаться уже не из-за самого кризиса, а из-за ощущения, что реальность намеренно называют другими словами. Именно поэтому при оценке происходящего полезно смотреть не только на цифры, но и на изменение языка. Если вчера говорили о временных трудностях, а сегодня о структурных изменениях, значит меняется не только риторика, но и понимание масштаба проблемы внутри самой системы. А момент, когда слово «кризис» все же появляется в официальной речи, обычно означает, что отрицать новое состояние уже стало сложнее, чем признать его.

Почему громкие заявления не всегда означают принятое решение Практически каждую неделю появляется новость, которая моментально вызывает волну обсуждений. Предлагают изменить налоги. Ограничить что-то привычное. Ввести новые правила. Пересмотреть действующий порядок. Через несколько часов появляются громкие заголовки, эмоциональные комментарии и десятки прогнозов о том, что «решение уже принято». Но, как мне кажется, одна из самых распространенных ошибок - воспринимать каждое публичное заявление как окончательное решение. Политика вообще редко работает по такой схеме. Во многих странах между появлением идеи и ее реализацией существует этап, который почти незаметен широкой аудитории. Инициатива попадает в публичное пространство, ее начинают обсуждать политики, представители отраслей, эксперты, журналисты. В этот момент становится понятно, как реагирует общество, что думает бизнес, какие аргументы вызывают наибольшее сопротивление, а какие, наоборот, находят поддержку. Иногда после такой реакции инициатива исчезает так же быстро, как появилась. Иногда возвращается уже в совершенно другом виде. А иногда становится основой для будущего закона. Очень часто в публичную повестку сначала попадает не решение. В нее попадает реакция на возможное решение. Есть, правда, и другая сторона этой технологии. В системах, которые считают собственную управляемость очень высокой, нередко возникает ощущение, что общественная реакция в целом предсказуема. В такой ситуации обсуждение будущих решений иногда становится не столько инструментом реального изучения общественного мнения, сколько элементом уже сложившейся процедуры. Формально обратная связь собирается, эксперты высказываются, общественная дискуссия проходит, но ключевые параметры решения к этому моменту уже могут быть определены. Именно поэтому важно наблюдать не только за самой инициативой, но и за тем, как меняется ее содержание после общественной дискуссии. Если аргументы бизнеса, профессиональных сообществ и общества действительно находят отражение в итоговом решении, значит механизм обратной связи продолжает работать. Если же после широкого обсуждения документ практически не меняется, это тоже важный сигнал, но уже о том, как именно в данной системе принимаются решения. Мне кажется, одна из главных ошибок современного информационного пространства- желание реагировать на первое же заявление так, будто вопрос уже решен. На практике многие решения проходят несколько этапов трансформации, и публичная дискуссия сама становится частью процесса управления. Поэтому, когда в следующий раз появится очередная громкая инициатива, возможно, стоит задать себе не вопрос: «Что решили?», а другой: «Для чего именно эта тема появилась в публичной повестке именно сейчас?» Очень часто ответ на этот вопрос позволяет понять гораздо больше, чем сама новость.

Почему производительность больше не объясняет происходящее На этой неделе глава Сбербанка Герман Греф привел очень интересную цифру. По его словам, разрыв в производительности между лучшими и худшими предприятиями внутри одной отрасли достигает пяти раз. Если хотя бы половину компаний подтянуть до уровня лидеров, экономика могла бы получать дополнительные 2–3% роста ВВП ежегодно. (Газета) Сама по себе мысль абсолютно логична. Действительно, качество управления, инвестиции в технологии и эффективность компаний сегодня становятся одним из главных факторов развития экономики. Но мне кажется, что проблема уже давно вышла за рамки производительности. Если бы сегодня единственным ограничением было качество управления, мы бы не видели одновременно снижения деловой активности в сфере услуг, сокращения новых заказов, роста издержек, осторожности потребителей и массового пересмотра инвестиционных планов. Между тем индекс PMI сферы услуг в июне опустился до 48,2 пункта, а новые заказы сократились самыми быстрыми темпами с конца 2022 года. Компании продолжают сокращать персонал и все чаще говорят о снижении спроса. Получается довольно необычная ситуация. С одной стороны, действительно существуют предприятия, которые работают заметно эффективнее других. С другой - даже самые эффективные компании не способны полностью компенсировать влияние среды, в которой становится сложнее прогнозировать стоимость денег, налоговую нагрузку, логистику, потребительский спрос и собственные инвестиции. Производительность помогает выигрывать конкуренцию. Она не отменяет влияние среды. Мне кажется, именно здесь проходит главное различие между сегодняшней ситуацией и тем, что происходило раньше. Когда экономика растет, слабое управление действительно становится главным ограничением. Но когда одновременно растет неопределенность, меняются правила игры и сокращается спрос, эффективность перестает быть универсальным ответом на все вопросы. Наверное, именно поэтому сегодня многие предприниматели обсуждают уже не масштабирование бизнеса, а гораздо более простой вопрос: насколько вообще можно строить долгосрочные планы, если слишком многое перестает зависеть от самого бизнеса. И, возможно, именно этот вопрос в ближайшие годы окажется гораздо важнее любых дискуссий о производительности труда.

Почему высокий сезон перестал быть гарантией Еще несколько лет назад для бизнеса на юге России высокий сезон был главным аргументом в любой финансовой модели. Если весна складывалась непросто, предприниматели говорили: «Летом отобьемся». Если росли расходы, надежда снова была на сезон. Туристический поток, высокий спрос и хорошие обороты действительно позволяли компенсировать многие ошибки и накопленные проблемы. Кажется, эта модель перестает работать. На первый взгляд причин несколько. Рост инфляции, дорогие кредиты, увеличение налоговой нагрузки, проблемы с логистикой, неопределенность вокруг курортного сезона, экологические последствия разлива мазута, ситуация с топливом в отдельных регионах. Обычно все это обсуждают как отдельные события. Но, как мне кажется, гораздо важнее посмотреть на них как на единую систему. Последние данные это подтверждают. Индекс деловой активности в сфере услуг (PMI) в июне опустился ниже отметки 50 и составил 48,2 пункта. Новые заказы сократились самыми быстрыми темпами с конца 2022 года, а компании продолжают сокращать персонал и все осторожнее оценивают перспективы ближайших месяцев. Это означает не просто замедление экономики. Это означает, что бизнес перестает понимать, какой будет его экономика через полгода или год. Если раньше предприниматель мог достаточно точно спрогнозировать сезонную выручку, стоимость кредитов, уровень спроса и свои расходы, то сегодня почти каждый из этих показателей становится менее предсказуемым. Именно поэтому первыми начинают испытывать давление рестораны, гостиницы, туристические сервисы, сфера развлечений и многие компании, работающие на внутреннего туриста. Проблема не только в том, сколько людей приедет отдыхать. Гораздо важнее, сколько они готовы потратить. Когда семьи начинают экономить, они не обязательно отменяют отпуск. Они сокращают его продолжительность, выбирают жилье дешевле, реже ходят в рестораны и гораздо внимательнее относятся к каждой дополнительной покупке. Главный риск этого сезона- не снижение туристического потока. Главный риск - снижение качества спроса. Мне кажется, именно это сегодня является главным вызовом для бизнеса на юге России. Рост издержек, дорогие кредиты, инфляция, изменение налоговой нагрузки, сложности с логистикой и общая неопределенность накладываются друг на друга. В результате даже успешным компаниям становится все труднее строить финансовые модели, которые еще год назад казались вполне реалистичными. И, пожалуй, именно это отличает нынешнюю ситуацию от большинства предыдущих кризисов. Раньше высокий сезон часто позволял компенсировать ошибки управления, неудачные решения или слабое начало года. Сегодня даже он перестает быть такой гарантией. Когда одновременно меняются потребительское поведение, стоимость денег, правила регулирования и операционные расходы, рассчитывать только на сезон уже недостаточно. Мне кажется, главный вывод сегодня не в том, что российский бизнес разучился работать. Наоборот, многим предпринимателям приходится принимать решения в условиях, где количество факторов, не зависящих от них, стало рекордно высоким. Именно поэтому разговор о качестве управления постепенно сменяется разговором о качестве экономической среды. И пока эта среда остается настолько непредсказуемой, главным ресурсом бизнеса становится уже не способность быстро расти, а способность вообще сохранять устойчивость.

Почему одиночество стало экономической проблемой Последние несколько лет правительства разных стран все чаще говорят об одиночестве. На первый взгляд это выглядит довольно странно. Казалось бы, при чем здесь государство? Отношения между людьми всегда считались личным делом, а не предметом экономической политики. Но если посмотреть чуть глубже, становится понятно, почему эта тема все чаще появляется в официальных докладах и исследованиях. Дело в том, что современная экономика строилась совсем для другого общества. Для семьи, где несколько человек живут вместе, совместно оплачивают жилье, покупают продукты, воспитывают детей, пользуются одной машиной и планируют будущее на годы вперед. Именно такая модель десятилетиями считалась нормой. Теперь эта конструкция постепенно меняется. Во многих странах становится все больше людей, которые живут одни. Они иначе выбирают жилье, иначе путешествуют, иначе пользуются транспортом, иначе потребляют товары и услуги. Даже структура расходов у них совершенно другая. Там, где семья делит затраты между несколькими людьми, человек, живущий один, оплачивает практически все самостоятельно. Из-за этого меняется и сам рынок. Девелоперы проектируют более компактные квартиры, ритейл увеличивает ассортимент небольших упаковок, рестораны пересматривают формат обслуживания, а сервисные компании все чаще ориентируются не на семью, а на одного клиента. То, что еще недавно казалось нишевым спросом, постепенно становится новой нормой. Когда меняется структура общества, вслед за ней неизбежно меняется экономика. Мне кажется, именно поэтому государства начали обращать внимание на эту тему. Не потому, что они решили заниматься личной жизнью граждан. А потому, что одиночество перестало быть исключительно частной историей. Оно влияет на рынок жилья, систему здравоохранения, пенсионные модели, потребительский спрос и даже на темпы экономического роста ну и безусловно на демографию. Именно поэтому сегодня разговор об одиночестве - это уже не разговор о чувствах. Это разговор о том, каким становится общество и почему привычные экономические модели постепенно перестают работать так, как работали еще двадцать лет назад.

Что стоит за новой Олимпийской хартией Когда International Olympic Committee объявил об изменениях в Олимпийской хартии, большинство обсуждений довольно быстро свелось к одному вопросу: поможет ли это возвращению российских спортсменов на международные соревнования. Тема понятная, эмоциональная и вполне ожидаемая. Но мне кажется, что главное изменение находится совсем в другом месте. Впервые за долгое время одна из крупнейших международных организаций публично делает акцент на собственной политической нейтральности. По сути, IOC напоминает о том, что спорт не должен становиться инструментом политического давления и конфликтов. На первый взгляд звучит почти как формальность. На практике это попытка ответить на гораздо более серьезную проблему. Последние годы вообще стали тяжелым испытанием для международных институтов. Организации, которые десятилетиями строились как универсальные площадки для сотрудничества, все чаще оказывались втянутыми в геополитику. Это касается не только спорта. Через похожие процессы проходят международные финансовые организации, торговые площадки и даже технологические компании. Каждая из них постепенно оказывается перед выбором: следовать собственным правилам или учитывать политическую конъюнктуру. Именно поэтому нынешнее решение интересно не само по себе, а как симптом. Когда институт начинает публично напоминать о своих базовых принципах, это часто означает, что именно эти принципы в последние годы подвергались наибольшему давлению. Самые важные правила обычно начинают повторять тогда, когда их становится сложнее соблюдать. Мне кажется, именно это сегодня происходит со многими международными организациями. Они постепенно пытаются вернуть доверие к собственным процедурам. Получится это или нет — отдельный вопрос. Но сам факт такой попытки говорит о том, что эпоха, когда международные институты воспринимались как безусловные арбитры, постепенно заканчивается. И это, как мне кажется, гораздо более долгосрочная история, чем очередной спор о допуске спортсменов к соревнованиям.

Что стоит за удалением российских приложений из App Store История с удалением приложений VK из App Store интересна не столько сама по себе, сколько той паникой, которая вокруг нее почти мгновенно возникла. В публичном поле это быстро превратилось в разговоры о том, что Apple вот-вот начнет блокировать в России вообще все приложения, айфоны перестанут нормально работать, а пользователи останутся без привычной цифровой среды. Пока это выглядит скорее как преувеличение. Речь идет не о полной блокировке iPhone и не о запрете всех российских сервисов, а об удалении конкретной группы приложений, связанных с VK. Но в таких историях важен не только сам факт, а направление движения. И вот здесь ситуация действительно заслуживает внимания. Apple оказалась между несколькими системами давления. С одной стороны - санкционное регулирование и американская юрисдикция, в которой компания физически находится. С другой - российский рынок, пользователи, требования местного законодательства и претензии со стороны российских ведомств. Для глобальной корпорации это уже не просто бизнес-решение, а выбор, чьи правила считать для себя более значимыми. Именно поэтому эта история не про VK и даже не совсем про Apple. Она про то, что цифровая инфраструктура, которой люди привыкли пользоваться как чем-то нейтральным и бытовым, давно перестала быть нейтральной. Магазин приложений, платежная система, облако, мессенджер, операционная система - все это постепенно превращается в часть политической и юридической архитектуры. Для обычного пользователя это неприятное открытие. Человек покупал телефон как личную вещь, а выясняется, что значительная часть его цифровой жизни зависит не только от самого устройства, но и от решений компаний, регуляторов, санкционных юристов и государственных органов. Сегодня исчезает одно приложение, завтра перестают работать обновления, послезавтра появляется требование устанавливать отечественный сервис по умолчанию. Акцент здесь, как мне кажется, должен быть именно на этом: владение устройством больше не означает контроль над цифровой средой. Дальше возможны разные сценарии. Вряд ли Apple заинтересована в резком отключении всех сервисов для российских пользователей, потому что это создаст огромный репутационный и технический конфликт. Но постепенное вымывание отдельных приложений, ограничения на обновления, проблемы с платежами и рост давления на экосистему выглядят гораздо более реалистично. Не одним решением, а цепочкой небольших шагов, каждый из которых по отдельности можно объяснить юридическими требованиями. И вот это, пожалуй, главный вывод. Современный человек все больше зависит от инфраструктуры, которую он не контролирует. Раньше это касалось банков, транспорта и энергетики. Теперь это касается телефона в кармане. А значит, вопрос цифровой независимости перестает быть темой для государства и крупных компаний. Он становится вполне бытовым вопросом для каждого, кто хранит свою работу, деньги, контакты и привычную жизнь внутри чужой экосистемы.

Кого экономика перестает кормить первым Каждый раз, когда начинаются экономические проблемы, люди задают один и тот же вопрос: какие профессии исчезнут? Но мне кажется, что вопрос поставлен неправильно. Экономика почти никогда не убивает профессии целиком. Она гораздо чаще меняет приоритеты. И первыми под удар попадают не самые слабые специалисты, а те сферы, без которых человек или бизнес могут прожить какое-то время. Именно поэтому сейчас так тяжело приходится ресторанному бизнесу. Люди не перестают есть, но начинают чаще готовить дома, реже ходить в заведения, внимательнее смотреть на чек. Владельцы ресторанов это прекрасно чувствуют: падает средний чек, становится сложнее прогнозировать загрузку, а расходы при этом никуда не исчезают. Аренда, зарплаты, продукты, логистика - все это продолжает дорожать, и запас прочности у многих заведений оказывается не таким большим, как казалось еще несколько лет назад. Похожая история происходит с маркетингом, рекламой и PR. Когда бизнес сталкивается с ростом издержек, первое желание - сократить все расходы, без которых можно прожить прямо сейчас. Многие компании перестают активно искать новых клиентов и концентрируются на удержании существующих. Кто-то отказывается от крупных рекламных кампаний, кто-то сокращает отделы маркетинга, а кто-то распределяет работу между оставшимися сотрудниками. Именно поэтому сегодня многие сильные маркетологи, пиарщики и специалисты по рекламе неожиданно оказались на рынке труда. Но, как мне кажется, дело не только в том, что люди стали осторожнее. Последние несколько лет бизнес живет в условиях, когда становится все сложнее строить долгосрочные планы. Инфляция увеличивает себестоимость практически любого продукта или услуги. Меняется налоговая нагрузка, появляются новые обязательные платежи, пересматриваются правила игры. Даже успешной компании все труднее точно понимать, какой будет ее экономика через полгода или год. В таких условиях первое, что начинает делать любой рациональный руководитель, - сокращать необязательные расходы и создавать запас прочности. То же самое происходит и с обычными людьми. Когда человек не понимает, какой будет инфляция, как изменятся его реальные доходы и во сколько через год обойдется привычный уровень жизни, он начинает осторожнее относиться к крупным покупкам. Не потому, что денег уже нет. А потому, что цена ошибки становится слишком высокой. Экономические проблемы редко уничтожают спрос. Они меняют его направление. Именно поэтому одновременно с трудностями одних отраслей появляются возможности для других. Лучше чувствуют себя те, кто помогает экономить, ремонтировать, обслуживать, обеспечивать безопасность или решать конкретные жизненные задачи. Потому что в период неопределенности люди прежде всего платят не за мечту, а за понятный и осязаемый результат. Поэтому вопрос, как мне кажется, должен звучать иначе. Не какие профессии исчезнут, а какие останутся необходимыми даже тогда, когда людям и бизнесу приходится считать деньги значительно внимательнее, чем раньше, хотя кажется что и для них сценарий не очень оптимистичен в общем и целом.

Почему топливный кризис начинается не с нефти Истории с Крымом и Шри-Ланкой хорошо показывают, что топливный кризис далеко не всегда начинается с нехватки нефти как таковой. Иногда нефть в мире есть, бензин производится, танкеры ходят, а проблема возникает в другом месте - в логистике, безопасности маршрутов и способности государства быстро перераспределять ресурс туда, где он нужен прямо сейчас. В Крыму это проявилось максимально наглядно. После ударов по топливной инфраструктуре и проблем с маршрутами доставки власти были вынуждены ограничивать продажу бензина, вводить талоны и отдавать приоритет государственным службам. То есть речь идет не о классическом нефтяном кризисе, когда весь мир внезапно столкнулся с дефицитом сырья. Это кризис доставки, хранения и устойчивости инфраструктуры. Со Шри-Ланкой история другая, но механизм похожий. После обострения вокруг Ормузского пролива страна снова столкнулась с угрозой топливного дефицита, очередями, rationing и разговорами о четырехдневной рабочей неделе. Для островной экономики, которая зависит от импорта топлива, любая большая проблема на морских маршрутах почти сразу становится внутренним социальным вопросом. Дорожает логистика, растут цены, сложнее работают бизнесы, люди начинают экономить, а государство вынуждено выбирать, кому дать ресурс первым. И вот здесь, как мне кажется, находится главный вывод. Топливный кризис XXI века - это не обязательно история про пустые мировые нефтяные хранилища. Гораздо чаще это история про слабые места в системе: порт, мост, пролив, нефтебазу, НПЗ, железнодорожный маршрут или политическое решение, которое внезапно ломает привычную цепочку поставок. Раньше казалось, что топливо - это вопрос цены. Сейчас все чаще выясняется, что это вопрос доступа. Для обычного человека это означает довольно простую вещь. Даже если где-то далеко происходит удар по нефтебазе, блокировка пролива или сбой в логистике, последствия могут прийти не в виде большой геополитической новости, а в виде очередей на АЗС, подорожания билетов, роста цен на продукты, отмененных поездок и более дорогой доставки товаров. Поэтому разговор о топливном кризисе сегодня - это не только про нефть и не только про военные конфликты. Это разговор о том, насколько современная экономика зависит от нескольких узких мест, которые большинство людей вообще не замечает, пока они работают нормально.

Почему люди перестали жить в кредит будущего Крупнейшие авиакомпании мира в последние недели начали осторожнее оценивать перспективы роста. Кто-то снижает прогнозы, кто-то говорит о более слабом спросе, а кто-то прямо признает: люди не перестали путешествовать, но начали гораздо внимательнее относиться к расходам. На первый взгляд это история про самолеты и туризм. Ну стали люди экономнее, что тут удивительного? После пандемии, высокой инфляции, конфликтов и постоянных разговоров о кризисах это выглядит почти естественно. Но мне кажется, что здесь происходит гораздо более интересная вещь. Последние лет двадцать экономика жила в логике постоянного роста. Людей учили брать ипотеку на двадцать лет вперед, строить долгосрочные планы, менять машины, покупать недвижимость, открывать бизнес и рассчитывать, что завтра обязательно будет лучше, чем сегодня. Иногда эти ожидания не оправдывались, но сама вера в будущее оставалась практически неизменной. Сейчас ситуация выглядит иначе. Мир не стал беднее. Во многих странах люди продолжают хорошо зарабатывать, путешествовать и инвестировать. Но вместе с этим появилось другое чувство - ощущение, что правила игры могут измениться в любой момент. Не через десять лет. Не через поколение. А буквально завтра. Из-за этого меняется поведение. Человек откладывает покупку квартиры, предприниматель осторожнее инвестирует, компания дольше принимает решения, турист выбирает более дешевый отель, даже если может позволить себе дорогой. Причем это не про страх. Это про осторожность. Мне вообще кажется, что мы постепенно переходим из эпохи оптимизма в эпоху устойчивости. Люди уже не стремятся стать богаче любой ценой и не готовы безоговорочно верить в бесконечный рост. Гораздо важнее становится другое - сохранить свободу выбора, иметь запас прочности и возможность быстро адаптироваться к изменениям. Раньше успех часто измерялся масштабом. Сейчас все чаще - устойчивостью. И вот это, как мне кажется, гораздо важнее новостей про снижение спроса на авиабилеты. Потому что осторожность миллионов людей постепенно меняет целые рынки. Меняются модели потребления, меняется отношение к деньгам, меняется сам образ успешного человека. И есть ощущение, что это изменение с нами надолго.

Что стоит за возвращением людей в офис Похоже, эпоху тотальной удаленки начали хоронить раньше времени. Крупные компании одна за другой возвращают сотрудников в офисы, причем речь идет уже не только о консервативных банках или государственных структурах. Руководители технологических компаний, которые еще несколько лет назад рассказывали о новом мире без границ, теперь все чаще говорят о командной работе, корпоративной культуре и необходимости личного присутствия. При этом сама идея удаленной работы никуда не исчезла и, скорее всего, уже никуда не исчезнет. За последние годы появился целый социальный класс - цифровые кочевники. Люди, которые работают из любой точки мира, не привязаны к одной стране, могут менять города и континенты, сохраняя при этом профессию, доход и привычный образ жизни. Несколько лет назад это казалось красивой мечтой для избранных, а сегодня это часть мировой экономики, которая будет только расти. Поэтому разговоры о смерти удаленки выглядят довольно странно. Удаленная работа уже победила, и спорить с этим, кажется, бессмысленно. Вопрос теперь не в том, сохранится ли она как явление, а в том, где проходят ее границы и какие профессии действительно способны существовать вне офиса. Есть сферы, для которых удаленный формат подходит практически идеально. Программисты, дизайнеры, аналитики, часть маркетинга, отдельные виды консультирования - там, где результат можно описать цифрами, кодом, текстом или готовым продуктом, физическое присутствие постепенно перестает быть обязательным условием. Более того, именно такие специалисты сегодня формируют глобальный рынок труда, где конкуренция идет уже не между компаниями одного города и даже не между странами, а между людьми со всего мира. Но есть и другая работа, где большую роль играют доверие, личные отношения, передача опыта и понимание контекста. Там результат далеко не всегда можно измерить цифрами, а ценность человека определяется не только его компетенциями, но и способностью быть частью системы. Культуру невозможно отправить вложением в письмо, доверие не возникает автоматически после десятка созвонов, а сильные команды, как ни странно, часто формируются не на совещаниях, а в случайных разговорах после них. Мне кажется, именно здесь многие компании и ошиблись. Они решили, что процессы и есть система. Но процессы можно перенести куда угодно: провести совещание из дома, поставить задачу из самолета, подписать документы из другой страны. Система устроена сложнее. Она состоит из отношений, привычек, конфликтов, авторитета, негласных правил и ощущения общей цели. Пока все это существует, организация может работать практически в любом формате. Если этого нет, никакой офис не спасет. И вот это, как мне кажется, самое интересное в нынешнем споре. Он ведь давно уже не про удаленку и не про желание руководителей вернуть людей за рабочие столы. Речь идет о гораздо более сложном вопросе: способен ли современный мир сохранить человеческие связи в эпоху, когда физическое присутствие постепенно перестает быть необходимостью. Ответа на этот вопрос пока нет. Но есть ощущение, что именно вокруг него в ближайшие годы будет строиться новая культура работы.

Что стоит за золотой лихорадкой центробанков Последние несколько дней читаю про золото и никак не могу отделаться от ощущения, что большинство обсуждений идет немного не туда. Обычно говорят о росте цен, геополитике, санкциях, дедолларизации и прочих модных словах. Но если посмотреть на ситуацию чуть шире, то возникает довольно любопытный вопрос: почему центральные банки, которые умеют считать деньги лучше большинства из нас, вдруг начали так активно покупать актив, который сам по себе ничего не производит и не приносит дохода? И вот здесь мне кажется, что золото вообще не про золото. Это про доверие. Современная экономика устроена довольно странно. Значительная часть ее стоимости держится на уверенности в том, что правила игры сохранятся. Что валюты останутся валютами, международные институты продолжат работать, а обязательства будут исполняться вне зависимости от политической конъюнктуры. И чем устойчивее эта уверенность, тем меньше потребность в страховке. Но последние несколько лет происходят вещи, которые раньше казались исключением, а теперь постепенно становятся новой нормой. Санкции, заморозка активов, торговые войны, ограничения на расчеты, политизация международных институтов. И вот уже даже крупнейшие игроки начинают задаваться вопросом: а что если прежняя система больше не гарантирует той предсказуемости, к которой все привыкли? Мне кажется, именно поэтому золото сейчас покупают, а не потому, что верят в его фантастический рост. Его покупают потому, что оно находится вне большинства современных конфликтов. Это довольно архаичный актив, который внезапно снова оказался востребованным в очень современном нестабильном мире. Вообще, я все больше склоняюсь к мысли, что в ближайшие годы главным дефицитом будут не деньги и даже не технологии. Главным дефицитом станет доверие. Между государствами, между бизнесом и государством, между компаниями и людьми. И чем меньше этого доверия, тем больше ресурсов будет уходить не на развитие, а на создание запасной системы безопасности. Возможно, именно поэтому за новостями о золоте мне сейчас наблюдать интереснее, чем за его ценой. Цена - это следствие. А вот изменение отношения крупнейших игроков к рискам может оказаться куда более важной историей, последствия которой мы будем обсуждать еще много лет.

Мы разучились выращивать таланты Прочитал заявление вице-председателя Microsoft Брэда Смита о том, что не нужно паниковать из-за искусственного интеллекта. Мол, разговоры о том, что AI уничтожит рынок труда и лишит молодых людей будущего, сильно преувеличены. И вот с этим тезисом я, пожалуй, соглашусь. Но только частично. Мне кажется, что проблема вообще не в том, что AI отнимет работу. Проблема в том, что он уже меняет правила входа в профессию. Раньше молодой специалист мог позволить себе прийти в компанию и несколько лет учиться. Выполнять простые задачи, постепенно набирать опыт, ошибаться и шаг за шагом становиться профессионалом. Сейчас значительную часть такой работы способен выполнять алгоритм. И получается довольно странная ситуация. Компания хочет нанять молодого сотрудника, но ожидает от него навыков, которые раньше появлялись только через несколько лет практики. Умения работать с людьми, принимать решения, брать ответственность, понимать стратегию бизнеса, быстро учиться и адаптироваться. PwC недавно выпустила исследование, в котором прямо говорится: требования к начинающим специалистам заметно выросли, причем именно в профессиях, где активно используется AI. И вот тут у меня возникает вопрос. А кто будет выращивать этих людей? Кто будет создавать среду, в которой человек сможет пройти путь от новичка до сильного специалиста? Потому что рынок почему-то любит обсуждать готовые кадры. Все хотят опытных управленцев, сильных инженеров, талантливых сотрудников. Но талантливые сотрудники не возникают сами по себе. Это вообще одна из самых дорогих инвестиций в любой системе. И если система перестает вкладываться в взращивание людей, то через несколько лет она начинает говорить о кадровом голоде. Хотя проблема появилась намного раньше. В тот момент, когда мы решили, что проще искать готовых специалистов, чем создавать условия для их роста. И вот это, как мне кажется, гораздо более интересный разговор, чем вечный спор о том, заменит ли AI человека. Потому что технологии появляются и исчезают. А способность системы растить сильных людей всегда была и остается одним из главных факторов ее устойчивости.

Что стоит за словами Грефа о кадровом голоде? На ПМЭФ Герман Греф снова заявил, что одна из главных проблем российской экономики - дефицит кадров. И вот я сижу и думаю, что это очень удобная формулировка. Потому что словосочетание «дефицит кадров» как будто перекладывает ответственность на людей. Не хватает специалистов. Не хватает инженеров. Не хватает управленцев. Не хватает айтишников. И вроде бы все с этим согласны. Но тогда возникает другой вопрос. А что произошло с системой, которая раньше этих людей производила? Что произошло с условиями, в которых талантливый человек хотел расти, брать на себя ответственность, строить карьеру, создавать бизнес или хотя бы связывать свое будущее с одной компанией или одной страной? Мне кажется, что кадровый голод - это не отдельная проблема. Это диагноз. Диагноз системы, которая постепенно перестала создавать достаточное количество возможностей для роста. Причем роста не только финансового. Потому что талантливый человек почти никогда не работает только ради денег. Ему важны масштаб задач, ощущение перспективы, возможность влиять на результат, ощущение справедливости и понимание того, что через пять лет он окажется в лучшей точке, чем находится сейчас. Когда этого нет, деньги становятся просто компенсацией за неудобства. И в какой-то момент оказывается, что конкурировать приходится уже не зарплатами, а будущим. Одни компании предлагают человеку будущее. Другие предлагают оклад. Одни страны предлагают возможность реализоваться. Другие - стабильность. И далеко не всегда выигрывает тот, кто предлагает больше денег. Мне кажется, что именно поэтому проблема кадров настолько болезненна. Потому что она не решается указом, льготной ипотекой или очередной программой подготовки специалистов. Квалифицированные люди появляются там, где существует понятная траектория роста и есть ощущение, что усилия имеют смысл. А если таких условий становится меньше, то кадровый голод - это уже не причина кризиса. Это его следствие. И вот это, как мне кажется, гораздо более тревожная история, чем любые цифры статистики.

Отставка Хили: дело не в бюджете Отставка министра обороны Великобритании Джона Хили интересна не самим фактом ухода, а причиной. Формально речь идет о разногласиях по вопросу оборонных расходов и приоритетов правительства. Но если бы дело было только в деньгах, подобный спор вряд ли закончился бы уходом министра. Для любой политической системы конфликт между финансовым блоком и силовиками - скорее норма, чем исключение. Поэтому здесь интереснее посмотреть на ситуацию через призму полномочий. В любой системе существует негласный договор. Руководитель отвечает за результат в обмен на возможность влиять на решения. Проблемы начинаются тогда, когда ответственность сохраняется, а влияние сокращается. Судя по заявлениям сторон, именно в эту точку и пришел конфликт между Хили и правительством. Министр продолжал отвечать за состояние обороны, но не был согласен с теми ресурсами и приоритетами, которые ему предлагали. В такой ситуации вариантов обычно немного. ⚪️Можно принять новые правила игры и разделить ответственность за последствия. ⚪️Можно попытаться изменить позицию руководства. ⚪️Можно выйти из системы. Хили выбрал третий вариант. Поэтому эта история выглядит не столько как спор о военных расходах, сколько как спор о границах влияния внутри правительства. Именно такие истории обычно позволяют лучше понять реальное распределение власти, чем десятки официальных заявлений и пресс-релизов.

Ну хоть что-то интересное в Кубанской политике. Наталья Машталир выдала базу продвижения по карьерной лестнице. Удивительного конечно тут ничего нет. Стандартная практика, при этом работающая в разные стороны, даже в самые нестандартные. Но остринки Наталья добавила. Жалко гос/мун служба перестала быть столь востребованной как ранее. Так бы сосискатели чиновничьей работы начали бы охоту на дочек и сыновей мэров/глав/губернаторов. Кстати, интересно, дочка непонятно какого мэра еще встречается с этим мч, и работает ли он до сих пор?

За последние недели я сознательно ничего не писал. Не потому что нечего сказать. Скорее наоборот ,- потому что слишком много всего происходит одновременно, и любой комментарий в лоб только усиливает шум, в котором и так живёт большинство. Если смотреть на официальные сводки и открытые источники, становится очевидно: уровень тревожности растёт. Это фиксируют и социологи, и экономисты, и те, кто работает с поведенческими моделями. Люди чаще принимают решения в состоянии неопределённости, хуже планируют, быстрее устают и сильнее реагируют на любые колебания среды. И это уже не про политику как таковую. Это про состояние. Когда у человека нет внутренней опоры, он начинает цепляться за внешние сигналы. Новости, слухи, реакции других людей, ногте ждут от других, посторонних подтверждений своих догадок, в которых сложно сознаться самому себе. В какой-то момент это превращается в постоянный фон: напряжение в теле, перегруженная голова, ощущение, что ты всё время догоняешь происходящее, но не управляешь им. С этим невозможно работать через анализ. Можно бесконечно объяснять себе, что происходит, но это не снижает внутреннее напряжение. В какой-то момент становится понятно, что вопрос не в том, чтобы ещё точнее понять происходящее. Вопрос в том, чтобы вернуть себе точку, из которой ты на это смотришь. В последние месяцы я много работаю именно с этим уровнем. Не с событиями, а с состоянием, из которого человек в них находится. И важно здесь понимание, что состояние можно менять не через долгие конструкции и не через усложнение. А через короткие, точные практики, которые возвращают внимание в тело, снижают уровень фонового напряжения и дают ощущение контроля над собой. Это не гипотеза и не «личное мнение». Эффективность таких практик подтверждена в рамках исследований в области нейробиологии и психологии, в том числе в работах John Kabat-Zinn и исследований Harvard Medical School, где показано влияние mindfulness-практик на уровень стресса и когнитивную устойчивость. В данный момент я начинаю аккуратно собирать накопленный опыт и проверенные практики в отдельный формат: короткий, понятный эффективный. Кому это откликается, напиши в комментах, я отвечу отдельно.

Сегодня вышло большое интервью со мной, за что спасибо ЮгTimes. Там о прошлом, настоящем и будущем. Рекомендую к прочтению! ЧИТАТЬ

В словах даже самых системно-лояльных молодых и позитивных коллег прослеживается пессимистический реализм относительно начавшегося электорального цикла. Самое интересное в отсутствии к ним интереса, даже у самих кандидатов.

Когда связь пропадает - становится видно, на чем всё держится Сегодняшние ограничения мобильного интернета многие почувствовали не как абстрактную меру, а как прямое вмешательство в повседневную жизнь. У кого-то сорвались рабочие созвоны. У кого-то не ушли сообщения. Кто-то не смог дозвониться близким. Для части специалистов, работающих онлайн, это обернулось не только потерянным доходом, но и невозможностью вовремя быть полезными тем, кто действительно ждал помощи, поддержки, ответа. В такие моменты становится особенно заметно: связь давно перестала быть просто удобством. Это уже часть социальной ткани: работы, коммуникации, эмоциональной устойчивости. Когда привычные каналы дают сбой, человек сталкивается не только с технической проблемой, а с ощущением сжатия пространства, в котором он еще вчера свободно действовал. При этом важно сохранять трезвость. У государства есть своя логика безопасности, особенно в периоды повышенных рисков. Курс на цифровой суверенитет сам по себе не выглядит нелогичным. Любая сильная система стремится снижать уязвимость. Но ключевой вопрос не в самом ограничении. Вопрос в том, насколько этот переход обеспечен собственными устойчивыми решениями и насколько бережно он проходит для людей и бизнеса. Здесь часто звучит сравнение с Китаем. Но Россия и Китай - разные системы. Китай выстраивал свою цифровую среду годами: последовательно, технологично, с опорой на внутренние мощности. Для миллионов людей это и есть привычная реальность, а не замена привычного. Россия же долго жила в открытой цифровой среде. Люди привыкли к скорости, доступности, выбору. Поэтому любое резкое ограничение воспринимается не как норма, а как сужение уже освоенного пространства. И именно поэтому даже объяснимые меры вызывают тревожность. Отсюда главный вопрос: ведут ли такие шаги к устойчивости или пока лишь усиливают внутреннее напряжение? Ответ зависит от одного фактора - что появляется взамен. Если внутри формируются сильные, удобные и надежные решения, общество адаптируется. Если человек сталкивается только с затруднениями уровень доверия не растет. Поэтому сейчас важнее не спорить, “как правильно”, а понимать различие моделей. Китай строил систему. Россия пока проходит этап сжатия и сокращения и большая часть думающего населения не ощущает внутренне перспектив и сценариев отказа от ограничений. А любое сжатие принимается спокойно только тогда, когда одновременно появляется новая опора и есть объективное обоснование, но есть ли она - большой вопрос. И подобные вопросы дают не самые позитивные социальные эффекты, порождая лишь новые вопросы. И еще печальней, что ЛОМы, которых создавали годами, сами не могут дать внятное обоснование, встать на сторону ограничений и убедить в позитивности выбранного пути сжатия. Когда лоялисты на находят тезисов- обоснований в силу собственного непонимания наступает новый этап развития системы…