Post/work | левый акселерационизм

Победа Трампа на выборах в США ускорила не только разложение либеральных элит Демократической партии и крен вправо, но и усилия как т.н. эффективных акселерационистов по децентрализации контроля в сфере ИИ-технологий и неограниченных рыночных механизмов цифрового влечения-к-смерти в лице Илона Маска и Вивека Рамасвами, которые возглавят новый Департамент правительственной эффективности (DOGE), который на словах как бы призван избавляться от «старой бюрократии», но на деле выступит технократическим советом по управлению государством-технатом, с лучших мечтах основателя Технокраси Инкорпорейтед Говарда Скотта. К чему приведёт допуск таких людей к технологиям автоматизации догадаться не сложно — вопрос в том, как в дальнейшем декоммодифицировать эти «высвобожденные из-под контроля общества» технологии.

Трамп пообещал отменить существующие регуляции в сфере искусственного интеллекта, введённые Джо Байденом: «Мы отменим опасный исполнительный указ Джо Байдена, который препятствует инновациям в области ИИ инновациям и навязывает радикальные левые идеи развитию этой технологии», — заявил Трамп. этой технологии», — заявил Трамп в своей предвыборной платформе. «Вместо него республиканцы поддержат развитие ИИ, основанное на свободе слова и процветании человека». В более широком смысле, вероятно, Трамп будет следить за дальнейшим дерегулированием технологической индустрии в целом, и особенно криптовалют, которые стали его последним сомнительным бизнес-предприятием после того, как он превратился из ярого критика в их главного сторонника. Но, по всей вероятности, ожидается, что новая администрация будет придерживаться эры «свободного рынка» в развитии ИИ.

На «Ноже» вышла статья нашего редактора Михаила Федорченко о том, как менялась марксистская теория труда, пост-труда и отчуждения после Маркса и что о ней думали Алексей Гастев, Жильбер Симондон и другие посттрудовые теоретики.

Со времён Карла Маркса существует огромное количество определений труда и трудовой деятельности. Эти понятия опираются как на марксистскую методологию, так и на теории, выходящие за ее пределы. В общем виде Маркс понимал труд как «прежде всего процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой». ... Марксистское понятие труда как деятельности по преобразованию природы и продуцированию благ было прорывной для своего времени идеей, породившей одноименную теорию стоимости и объяснившей причину классовых конфликтов, неравенства, отчуждения и дисбаланса между производительными силами и тормозящими их производственными отношениями. Поздние последователи марксистской философской традиции улучшили и дополнили Марксову концепцию труда, вписав его в постиндустриальный контекст, контекст философии техники и посткапитализма. Будущее труда (или посттруда) является открытым: дети играючи трудятся для корпоративных гигантов на игровых платформах, пчелы, танцуя, продуцируют коммуникативные стратегии, а не наслаждаются неотчужденным трудом, машины и алгоритмы трудятся наравне с человеком.

Миф об Октябрьской революции оказался намного более успешным, чем политические последствия самой революции – мифология протестов, завоеваний работниками, всеми угнетёнными своих прав и свобод по всему миру берёт своё начало в эгалитарном мифе об Октябре, о лучшем мире без классов, с мечтой о самоорганизованных сообществах, где побеждена эксплуатация труда (и трудом) и отсутствуют институты угнетения человека, животного, машины. Соответственно, есть две Октябрьские революции — большевистский миф и миф о точке бифуркации истории, запустившей процесс освобождения труда, женщин, рас, колоний. Мы — за утопический миф о революции как Событии, после которой история капитализма не могла оставаться прежней.

Наконец-то вышла посттрудовая книга нашей любимой супружеской четы — Ника Срничка и Хелен Хестер «After Work: A History of the Home and the Fight for Free Time».

Бывает ли у вас ощущение, что у вас нет свободного времени? Вы приходите домой после работы и вместо того, чтобы найти место для отдыха и релаксации, сталкиваетесь с кучей новых задач — приготовление пищи, уборка, присмотр за детьми и тд. В этой книге Хелен Хестер и Ник Срничек рассказывают о том, как неоплачиваемая работа по дому стала занимать все большую часть нашей жизни — как вакуум свободного времени был занят уборкой. Исследуя историю дома за последнее столетие — от водопровода до бытовой техники и «умных» домов, — они показывают, как неоднократные попытки уменьшить бремя этой работы наталкивались на различные препятствия и проблемы. Прослеживая траекторию развития наших домашних пространств за последнее столетие, Хестер и Срничек рассматривают новые возможности для будущего, раскрывая забытые идеи борцов с домашней работой и намечая путь к реальному свободному времени для всех, где каждый волен заниматься своими страстями или вообще ничего не делать. Это потребует переосмысления наших условий жизни, наших ожиданий и наших городов.

Про социальное воспроизводство и пост-работу от Срничка и Хестер читайте тут

Если вы, дорогие подписчики, расстроены или фрустрированы победой акселерационистского фашизма в США, то даже из этого можно извлечь урок для акселерационистского социализма — если в либеральном консенсусе отсутствует вменяемая и эгалитарная экономическая и социальная политика и антикапиталистический популизм, то консервативный популизм в сочетании с разрывом между городом и деревней и откровенным сексизмом приведёт к избранию фашиста даже в самой свободной стране. Кампания Трампа сумела мобилизовать разочарование молодых реакционных мужчин и покинутых демократами чернокожих и латиноамериканцев против прогрессивной политики, и эти факторы, а также ложные обещания стабильности и антииммигрантская риторика, помогли ему победить Харрис, чья кампания постепенно сдвигалась вправо в тщетной попытке набрать голоса колеблющихся избирателей. Покойный Дэвид Грэбер говорил об этой неспособности либералов вооружиться народной политикой и причинах их поражения ещё во время первого срока Трампа.

Ещё один интересный проект для студентов поколения альфа и не только — PDFs into Brainrot с помощью ИИ позволяет превратить ваши скучные статьи в ультрамодные скибиди-выжимки под ваш любимый СДВГ-геймплей. Скормил нейросетке «No Speed Limit» Стивена Шавиро и крайне доволен результатом. Действительно, поэтика не мертва — она лишь «gooning in the fast lane». Скажи да клиповому мышлению и геймификации обучения!

Продолжая тему ИИ — в твиттере разгорелся нешуточный срач по поводу вышеупомянутой модели генеративного геймплея Майкрафта, и он натолкнул нас на исследование в двух частях о разоблачении мифа о том, что большие языковые модели, конволюционные нейронные сети, латентные диффузионные модели и генеративные сети являются главными потребителями энергии дата-центров по всему миру. Итальянский программер (с примерами и графиками) объясняет, что это пока не так, и что алармистская критика, гиперболизирующая эффекты ИИ, не усложняет дискуссию об этом феномене, но примитивизирует её.

Нейросети галлюцинируют — и мы вместе с ними, уверена художественный критик Кэролин Баста. Делимся с вами ее новым эссе в Document Journal — о вероятностной эстетике, бесконечной пользовательской ленте и полете ассоциаций. Наша культура сформирована письмом: тексты отделяют то, что было, от того, чего не было, «можно» от «нельзя». А еще, как утверждал философ Вилем Флюссер, линейное письмо формирует само понятие исторического времени, устремленного бесконечно вперед. Но сейчас что-то изменилось, утверждает Баста, опираясь на интуиции того же Флюссера. Текстов стало так много, что мы их больше не читаем — скорее, скользим взглядом по поверхности текста, а потом сами достраиваем связи между фрагментами. И в этом мы похожи на современный ИИ. Известно, что большие языковые модели не владеют фактами. Скорее, они генерируют наиболее правдоподобные высказывания, опираясь на статистику — то есть на то, какие слова наиболее часто встречаются вместе в обучающей выборке. Поэтому, например, ChatGPT нередко выдумывает несуществующие научные работы (и даже может пересказать их). Теоретики используют метафору галлюцинаций: для ИИ это — нормальное состояние. Но что, если галлюцинации нейросетей — это просто отражение того, как мы сами теперь думаем и читаем? Как пишет Баста, денотативную коммуникацию постепенно вытесняет коннотативная, то есть основанная не на фактах, а на сходстве. Интернет — включая и коммуникацию между пользователями — структурирован машинными ассоциациями: контент нам подбирают алгоритмы рекомендации. И мы сами научились считывать вайб, не особенно вчитываясь.

С 7 по 9 ноября в РГГУ состоится конференция «Проблемы с поэтикой видеоигр», где среди докладов об эстетике, культурных аспектах, идеологии и гейм-дизайне игровой индустрии будет выступать наш редактор Михаил Федорченко с темой о рейв-акселерационизме и барочных солнечных вспышках утопии в Disco Elysium. Также с удовольствием послушаем доклады о Slay the Princess (недавно на неё вышло дополнение The Pristine Cut), глитчах в визуальных новеллах и временных петлях. Интересно, что повторяются в выступлениях лишь две игры: собственно сам Диско Элизиум (в одной секции об утопиях, что, впрочем, не удивительно), и Atomic Heart, по нашему мнению очень китчевой в плохом смысле и технофобной игрой в матрёшечно-плакатном стиле советского ретрофутуризма в духе Red Alert. Когда ждать игру об СССР будущего в стилистике русского космизма? Зарегистрироваться можно на Timepad до 5 ноября 22:00

Побегал в сгенерированном ИИ от Etched Майнкрафте и самый сильный аффект оттуда — это чувство нестабильности лиминального пространства. Всё в этой демке находится в состоянии перманентного становления, гиперхаоса, упорядочивающего мир по всему подобию. Ничто не имеет под собой опоры, все блоки, реальность, ландшафт изменяется согласно непостоянству трансцедентального алгоритма. Возможно, это самая антикорреляционистская игра, которую я видел, позволяющая увидеть возможности мышления за пределами классического субъекта. Сновидение, кантианский кошмар о киновари, где хаотичное разнообразие, лишённое устойчивости, работает в рамках контингентных законов ИИ-алгоритма и мира Майнкрафта как такового. Не-кантовский вненаучный мир демки Etched, тем самым, возможно, приоткрывает новый этап не только в подзабытом спекулятивном реализме, но и в развитии некорреляционистского нечеловеческого сознания, становящегося, необъятного, текучего.

Наконец вышла книга нашей любимой супружеской четы — Ника Срничка и Хелен Хестер «After Work: A History of the Home and the Fight for Free Time»

Наследием умершего сегодня Франсуа Ларюэля, кроме текстов о нефилософии и повороте к имманентистскому (альтер)гуманизму, можно считать и работы по машинной онтологии, по крайней мере «Home ex Machina» (на прикольном сайте по фрактальной онтологии), где Ларюэль пишет о эпохах власти или техно-политических способах производства человека.

Эту предельную эпоху власти трудно отнести к будущему, поскольку она собирает воедино жестокость и бесчеловечность прошлого, чтобы придать им превосходящую способность überhumanity, которая вместо этого является эпохой становления как таковой, и ее следует назвать Cratesis universalis, растворением всех средних форм власти — фашизма и расизма, среди прочих, — но таким, которое восстанавливает растворением высшую форму универсального владычества. Именно она содержит виртуальность биополитического гения, который откажется от своих нынешних техноэкономических и капиталистических форм, чтобы стать настоящей инженерией господства, которая в конечном итоге найдет свою способность и свое правление в себе самой. Таким образом, она сохранит природу начинания, которое само по себе является доминирующим, то есть порочным и цикличным. Вне всякой «этической» и юридической критики, которая вновь противопоставит ей новую универсальность, то есть универсальность человека как субъекта права (такой субъект с самого начала подчинен определенным прошлым историческим формам технополитики), недостаточность био-техники будет сконцентрирована в ее порочной природе и примате воспроизводства, который она не смогла преодолеть. Это скорее недостаточность самой ее позитивности, чем ее отсутствие. Ибо в высшем расизме, который он стремится продвигать, нет ни права, ни справедливости в том виде, в каком они всегда существовали в истории, поскольку этот расизм трансвалютирует и ему нельзя противостоять, как полагают современники, не снабдив его дополнительным оружием. Это порок и извращение господства, которое больше не может быть оправдано, кроме как перед самим собой, господства как causa sui и как имманентного поля истории. Их больше нельзя воспринять и понять (или оправдать) иначе, чем с «точки зрения», определяющей иную сущность, нежели внутриисторическое право и убер-индустриальное право высшей формы человека и техно-юридики. Меньшинства, которые больше не определяются как объект био-техники или изобретательности — ловкости (Schicksal-destiny) - государства, могли бы в конечном счете преодолеть био-политический паралеллизм и вычесть жизнь, ее vivance или viviality, из этой натуралистическо-политической смеси жизни и силы, называемой витальностью, которая является сердцем, возможно неразрушимым, расизма.

Скончался нефилософ Франсуа Ларюэль, набирающий популярность в России и мире, наследие которого в последние несколько лет активно переводили и о котором делали целые выпуски журналов. Изучение скончавшегося философа, который жил долго, рекомендуем начать вот с этой статьи Рэя Брассье, в которой излагаются фундаментальные концепции Ларюэля, ключевые положения аксиоматического мышления не-философа и роль не-философской практики как таковой.

Новый блестящий текст о последней книге лекций Марка Фишера (вернее о том, почему культ вокруг его фигуры – это проблема) от Вани Неткачева. Из чего складывался персональный теоретический проект Фишера и почему «капиталистический реализм» превратился в мем. Подобной критики на русском я давно не читала. «Марк Фишер остается, прежде всего, культурным критиком — и потому, как кажется, наиболее сильны его критические тексты. Например, сборник «Призраки моей жизни» (2014) или же его легендарный блог k-punk. Произведения поп-культуры Фишер трактует как симптом, прочитывая через них, как сквозь линзу, сегодняшнюю социальную действительность. Но стоит его текстам оторваться от конкретного повода — переместившись из области критики в область теории, — как они превращаются в карикатурный пересказ любимой теории автора. И в «Последних лекциях», и в «Кислотном коммунизме» от Фишера только — его фирменное чувство безысходности: одновременно и продуктивное, и смешное. Теории Джеймисона, Деррида, Делеза и Гваттари, которых он пересказывает, — местами мрачные, но никогда не безысходные»

Наш любимый подкаст Acid Horizon взял интервью у Юка Хуэя о его новой книжке «Machine and Sovereignty»

Что такое «планетарное мышление» сегодня? Утверждая, что срочно необходим новый подход, Юк Хуэй разрабатывает ориентированный на будущее способ политического мышления, который охватывает беспрецедентные глобальные вызовы, с которыми мы сталкиваемся: рост искусственного интеллекта, экологический кризис и обострение геополитических конфликтов. Хуэй раскрывает пределы государства и размышляет о новой теоретической матрице, основанной на взаимосвязанных понятиях биоразнообразия, нооразнообразия и техноразнообразия. Утверждая, что мы стоим перед границей современности, эсхатологического взгляда на историю, глобализации и человека, Хуэй разрабатывает необходимые новые эпистемологические и технологические рамки для понимания и преодоления кризисов нашего настоящего и будущего.

Когда-то давно, ещё до чатаГПТ, Пол Мейсон написал книгу о посткапитализме, а экономист Майкл Робертс, в свою очередь, написал три критические заметки о роботах, будущем работы и искусственном интеллекте в дополнение к своей рецензии на книгу. Приводим здесь третью часть.

Но я утверждал, что, прежде чем будет достигнуто это состояние «сингулярности» (как его называют), капитализм как система разрушится. «Мы никогда не достигнем роботизированного общества, мы никогда не окажемся в обществе без работы — не при капитализме. Кризисы и социальные взрывы будут вмешиваться в историю задолго до этого, … при капитализме накопление прекратится, прежде чем всё захватят роботы, поскольку рентабельность исчезнет под тяжестью «капиталозависимости». В этой третьей статье я хочу рассмотреть, насколько вероятно то, что очень умные роботы захватят мир труда (возможно, и мир вообще) в ближайшем будущем. Я полагаю, что, несмотря на оптимизм по поводу ИИ и роботов-водителей, этого не произойдёт в ближайшее время. Позвольте мне подвести итог моих постов о роботах и искусственном интеллекте. Новые технологии роботов и искусственного интеллекта быстро развивается. Как и всей технике при капитализме, им сопутствует «капиталозависимость», они заменят человеческий труд. Но при капитализме, капиталозависимость используется для снижения затрат и повышения прибыли, а не для удовлетворения потребностей людей. Роботы и искусственный интеллект будут усиливать противоречия при капитализме между стремлением капиталистов поднять производительность труда за счёт «механизации» (роботов) и тенденцией к понижению прибыльности инвестиций. Это наиболее важный закон Маркса в политической экономии — и он становится ещё более актуальным в мире роботов. В самом деле, самым большим препятствием к миру сверхизобилия является сам капитал. Однако прежде чем мы достигнем «сингулярности» (если мы когда-нибудь её вообще достигнем) и человеческий труд полностью исчезнет, капитализм испытает ряд всё более глубоких техногенных экономических кризисов. Робототехника приведёт к исчезновению многих существующих сейчас рабочих мест (и создаст некоторые новые) и уже это делает. Но сингулярность и мир роботов ещё далеки от нас. Причина этого состоит в том, что технология ИИ направляется капиталом не в наиболее продуктивные, а в наиболее прибыльные области (что не одно и то же). И затраты на «контролирующих» роботов будут увеличиваться. Общество сверхизобилия, в котором человеческий труд сведён к минимуму, а бедность искоренена, не появится, если частная собственность на средства производства (капиталистическая олигархия) не будет заменена на общую (демократический социализм). Это выбор между утопией и антиутопией.

Один из моих любимых фильмов — акселерационистская дилогия «Адреналин» (Crank), снятая экспериментаторами Марком Невелдайном и Брайаном Тейлором. Под стать герою Джейсона Стэтэма, пульсирующего между гримасой насилия и конвульсиями эроса, Адреналин балансирует на грани трэша и авангарда, напоминая ранние дожелезночеловечные короткометражки Синъи Цукамото, рваный монтаж которого, перенарезающий время, пространство и отношения между телами актёров, взят этой парочкой на всеобъемлющее вооружение. В первой части «Адреналина» мифиози вводят в тело Чева Челиоса синтетический наркотик, который подавляет поток адреналина, замедляя работу сердца и в конечном итоге убивая жертву. Челиос звонит доктору мафии Майлзу, который говорит, что для того, чтобы выжить, Челиос должен поддерживать уровень адреналина через постоянное возбуждение и драки с другими гангстерами, публичный секс и приём опасных веществ, причем он не уверен, получится ли вылечить главного героя. Во втором фильме Чеву Челиосу противостоит китайская мафия, укравшая его почти неуязвимое сердце для босса мафии и заменившая его на искусственное, требующее регулярные удары током для биения. «Crank» это дилогия про скорость, трансгуманистическое ускорение, кибернигилизм и жажду жизни вопреки тотализирующим институтам криминала, капитала и медицинских биотехнологий, которые превращают один людей в полубогов (как мой любимый молодящийся Брайан Джонсон), а других в ресурс для продления жизни этих полубогов. В «Адреналине» Стэтэм ведёт борьбу не только против гангстеров, но и против всего капиталистического реализма эпохи Буша — где кислотный коммунизм Марка Фишера дал слабину и ушёл в рейверское будущее, амфетаминовый боевик Невелдайна и Тейлора показывает нам альтернативное ландианское настоящее, полное насилия, в котором не жажда аннигиляции, но ускорение к жизни даёт мотивацию существовать даже когда все шансы на успех потеряны, а власть предержащие управляют не только потоками капитала, но и потоками тел, органов, витальности. Тело-без-органов Стэтэма полно надежды на будущее, особенно во второй части дилогии, где Чев Челиос становится настоящим киборгом с синтетическим сердцем, получающим жизнь и кайф от электрических разрядов, дизъюнктивно разделяет мир до- и после- биотехнологического поворота, где бег, эрос и сопротивление становится смыслом жизни даже когда казалось бы надежды нет. Один из самых лучших и экспериментальных боевиков, который вы когда-либо увидите, где смысл, кадры и общая кинематографическая составляющая постоянно разрушаются и перестраиваются по своему психотическому образу и подобию, порой переходя в разрушительный религиозный экстаз, где смерть это лишь начало жизни.

Дней бык пег. Медленна лет арба. Наш бог бег. Сердце наш барабан.

И вновь немного актуального политического комментария. Делёз и Гваттари («Анти_Эдип») о речи американского консерватора Такера Карлсона о Дональде Трампе как о «папочке, вернувшимся в семью»:

Если верно, что Эдип достигается определённым наложением или приложением, то он сам предполагает определённый тип либидинального инвестирования общественного поля, производства и формирования этого поля. Индивидуального Эдипа не существует точно так же, как и индивидуального фантазма. Эдип — это средство интеграции с группой: как в адаптивной форме его собственного воспроизводства, которая заставляет его переходить от одного поколения к другому, так и в его неадаптивных невротических застоях, которые блокируют желание в правильно выстроенных тупиках. ... Следовательно, существует сегрегационное использование конъюнктивных синтезов в бессознательном, которое не совпадает с разделением классов, хотя оно и может стать несравненным оружием в руках господствующего класса — именно оно задаёт ощущение, что «хорошо быть из наших», входить в высшую расу, которой грозят внешние враги. Таковы маленькая белая дочь пионеров, ирландец-протестант, который вспоминает о победе своих предков, фашист, проповедующий расу господ. Эдип зависит от подобного националистического, религиозного, расистского чувства, а не наоборот; не отец проецируется в начальника, а начальник прилагается к отцу — для того, чтобы нам сказать: то ли «ты не превзойдёшь своего отца», то ли «ты превзойдёшь его, когда отправишься к праотцам». Лакан показал глубокую связь Эдипа с сегрегацией. Но не в том смысле, что сегрегация является следствием Эдипа, внутренне присущим для братства братьев после смерти отца. Напротив, сегрегационное использование является условием Эдипа в той мере, в какой общественное поле накладывается на семейную связь лишь при условии предположения безмерного архаизма, воплощения расы в личности и в духе — «да, я из ваших...».

Что вы думаете о «пост-ИИ» культуре? Давно ничего не писала, так как подхватилась вихрем стандартных академических мероприятий. Но этот вопрос, прозвучавший вчера на конференции по цифровой культуре, вывел меня из телеграм-оцепенения. В современных гуманитарных исследованиях, посвященных проблематике цифровых медиа, очень любят префикс «пост-»: пост-интернет, post-digital, постфотография (писала о ней тут), постмедиа и т.д. При этом «пост-» в данных случаях не обязательно предполагает историческое или концептуальное преодоление предыдущего состояния. Вот как, к примеру, описывает постцифровую культуру Флориан Крамер:

«Приставка “пост-“ не должна пониматься в том же значении, как в терминах“постмодернизм”, “постисторизм”, “постструктурализм” и пр., скорее, как постпанк (как продолжение развития панк-культуры, когда панк — это все еще панк); “пост-” в понятии “постцифровая культура” обозначает продолжение идей цифровой культуры в новых условиях».

И вот в последнее время все стали активно писать о «post-AI» мире, в котором сгенерированного контента будет намного больше, чем реального. И, самым закономерным образом, эта грядущая культурная ситуация ассоциируется у многих исследователей с сильным технопессимизмом, ведь обычно нам предвещают это: ▪️Культурная гомогенизация: ИИ будет воспроизводить и усиливать существующие тенденции, что может привести к уменьшению культурного разнообразия; ▪️Оверперсонализация: ИИ позволит создавать контент, полностью адаптированный под индивидуальные предпочтения пользователя, что может усилить эффект "информационных пузырей" (вспоминаем Алана Кирби с его концепцией цифрового «псевдо-аутизма»); ▪️Новое цифровое средневековье: «цифровой феодализм», ускоренное отчуждение от научного и технического знания, постсекулярное мышление и «заколдовывание мира», централизация власти и контроля, социальное расслоение; ▪️Экзистенциальные кризисы, проблема утраты смыслов, повсеместная ретромания, массовые депрессии и т.д. Но, как завещал Gartner, каждая технология после прохождения пика завышенных ожиданий должна рано или поздно миновать дно разочарований, чтобы затем, наконец, выйти на плато продуктивности. Так вот, настоящее плато в случае с ИИ-контентом, видимо, будет достигнуто, когда все стадии по Кюблер-Росс (отрицание, гнев, торг, депрессия, «новое средневековье») будут пройдены, и наступит принятие. Тогда, слегка перефразируя знаменитый тезис Николаса Негропонте из его доклада «Beyond Digital», о «пост-ИИ» культуре можно сказать следующее: подобно воздуху и питьевой воде, ИИ будут замечать только по его отсутствию, а не присутствию. Или, как на днях Fiverr сказали в своем провокативном ролике: «Guess what? Nobody and everybody cares about AI». #future