устойчивые призраки вещей

Iam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna. Любимая моя Дева из итальянского часослова, хранящегося в Библиотеке Моргана. Предположительно её нарисовал Вентурино Меркати в 1470-1480 гг. в Милане.

В этой фотографии с ярмарки "Планета ремёсел" в Саратове удивительным образом сошлось столько прастихоспади смыслов, что я даже не знаю, с какого начать. Долгое время скитался, и однажды, больной и голодный, пришёл к нам.

Пятилетней давности запись, ковидная весна, но сейчас почему-то кажется важным повторить тогда сказанное. Довольно интересная аберрация: большинство цитирующих тютчевского "Цицерона" автоматически говорит: "Блажен, кто посетил сей мир..." — а он в автографе-то не "блажен", он "счастлив". "Блажен" впервые появляется в публикации альманаха "Денница" в 1831 году, но в 1836 году в пушкинском "Современнике", печатающем стихи с авторской тетради — "счастлив". И в 1854 году в "Современнике" же "счастлив". А в собрании 1913 года опять "блажен". Современные академические издания, разумеется, выбирают вариант автографа, но сейчас не об этом. В "блажен" отчётливо слышны христианские μακάριος и beatus, особая связь с божественным промыслом, а если копнуть глубже, то и игра в пристенок с горацианским beatus ille qui procul negotiis, "блажен лишь тот, кто, суеты не ведая" в переводе Семёнова-Тян-Шанского. И, в общем, логика в том, что этот вариант в бытовой культурной памяти вытесняет авторский, есть: блажен — это не только благословен, это ещё и созерцательно-спокоен, вознесён над суетой роковых минут сознанием призванности. Но у Тютчева всё равно лучше. У Тютчева — счастье, участие, своя часть в пиру, зрелище и совете вершащих судьбы мироздания. Не просто наблюдение, не просто открытость опыту, но осознанное пропускание его через себя, со-трудничество, со-причастность. Звучит, конечно, корявее, чем "блажен", но Фёдор Иванович так несказанно крут, что корявости не боится, хотя и не конструирует её нарочно: чтобы отважиться на роскошное "зрелищ зритель", надо быть очень, очень уверенным в том, что говоришь. Счастлив — счастлúв. Это не имеет никакого отношения к благополучию, ага.

Я всё никак не привыкну, что теперь это умеет телефон. Что не надо таскать с собой тяжёлую камеру и рюкзак с объективами, ещё тяжелее, чтобы поймать мгновение, не убив его, как бабочку в кулаке; да и ловить не надо, подставь палец — сядет, щекотнув лапками. Сколько раз я, выученная снимать на плёночном ещё аппарате, — и это был таки ап-па-рат, не камера даже! — радовалась, что на цифре можно не беречь плёнку, просто стирать неудачные кадры. Если бы ещё даже беззеркалки не весили с оптикой, как чугунный мост, если бы можно было всегда держать камеру при себе, хоть на прогулке, хоть где!.. Ну — пожалуйста. Пусть будет немножко летней Москвы в режиме summertime sadness. Да, лица попадают в кадр, но меня извиняет то, что я всеми своими невольными моделями любовалась.

Когда мы, третье-что-ли-курсниками разбирались на лексикологии с понятием семантического поля, мне, совсем желторотому, но уже переводчику, запала в душу история о словах, которые друг другом переводятся, но для носителей языка подразумевают совершенно разное смысловое наполнение. Русское "уютный" и голландское gezellig, в котором больше про приятное общение, чем про тепло и безопасность, например, или английское urgent, которое, конечно, "срочный, неотложный", но несёт в себе ещё и идею настойчивости, urgent может быть и тон, и голос, что на русский приходится переводить через другое поле. Или, вот, по-русски по кому-то и от безделья одинаково скучают, а по-английски это разные вещи. Русское "скучать" восходит к тому же звукоподражательному "кик/кук", от которого "кукушка" и "кикимора". Крик, пронзительный звук, плач — а от того, что милого сердцу человека рядом нет, или от того, что заняться нечем, неважно. Оттого скучать по утраченному в нашей культуре стыдновато: делом займись, чего разнылся. По-английски же скука от безделья, boredom, от древнеанглийского borian, восходящего к протогерманской основе burōną и общему индоевропейскому корню bʰerH, означающему "бить, резать, пронзать"; у нас отсюда "бурить" и "бороть". А когда скучают по человеку, времени или месту, тогда miss, от древнеанглийского "терять, утрачивать, терпеть неудачу". В основе там общее протогерманское missijaną "поступать неверно, промахиваться", а ещё глубже индоевропейское meyth, "менять, обменивать, убирать". К нему же восходит латинское mettere, "посылать, отправлять, отпускать". Было — и нет. Вот здесь же было, вот, а теперь нет, пусто. Можно и поплакать, конечно, да толку.

Ольга Борисовна Сиротинина умерла. Светлая память.

Рыбникову восемьдесят. Я долго не понимала, почему меня с детства так разрывает каждый раз на песне Звездочёта в финале нечаевской "Красной Шапочки". Пока, много что пережив, не поняла: потому что они в раю. Волки съели Шапочку — да не как у Перро, целиком заглотали, не повредив; нет, по-волчьи, загрызли и порвали. Крестьяне их загнали и перебили топорами да вилами, как водится. И вот, уже по ту сторону, Красная Шапочка отпускает волков. Не было, конечно, не было ничего, ступайте. Волки уходят в заходящее солнце, девочка кивает и улыбается. Рыбников удивительно умеет позвать душу домой, так что она, очнувшись, начинает тыкаться изнутри в стены неуютного своего пристанища, и ты ревёшь в три ручья. Каждый раз в Светлогорске я просачиваюсь за торговые ряды на улице Ленина и смотрю поверх калитки на дом Звездочёта. Там высоко-высоко, кто-то пролил мо-ло-ко. С днём рожденья, Алексей Львович. Спасибо вам.

Днями видела в одной московской кондитерской рекламу "лабубу из дубайского шоколада". Хмыкнула, экое бинго из трендов. А потом вдруг поняла, кого мне всю дорогу напоминала... ло?.. ладно, эта ваша зубастая зверушка. Кролика-убийцу из "Монти Пайтона и Святого Грааля", конечно же! Мало к чему в этом мире нельзя отыскать цитату из "Монти Пайтона".

Попросили перенести из Вконтактика. Вспоминая Митту, все пишут про "Сказку странствий". Или про "Экипаж". Спору нет, "Сказка странствий" прекрасна, в ней есть то волшебное и несомненное, о чём вечно тоскует душа, что водится в рыцарских романах, легендах и сказках, сложенных во времена, когда не слыхали про стори-прастихоспади-теллинг. Но есть же ещё "Арап", дорогие все. Где мало того, что Высоцкий играет таки Дон-Гуана, — в отличие от швейцеровской картонной хрестоматии, где рычит и глаза пучит, но сейчас не о том — ещё и лучший Пётр отечественного даже не кинематографа, но мифотворчества. Мы сочиняем себе и себя самих, и мир вокруг, и прошлое, и смысл, оттого и дерёмся в кровь, что сочинения не совпадают. И редко-редко удаётся счастливым даром совместить разноцветные лучи так, чтобы возник безоговорочный белый свет, для всех общий. Воинов с "Женитьбой Бальзаминова", Бортко с "Собачьим сердцем", Лиознова со Штирлицем, Говорухин с "Местом встречи", что там ещё; раз-два да обчёлся. И, вот, Митта с "Арапом", вернее, с Петром. Потому что нельзя сделать памятник живее, точнее и теплее, нельзя быть лучше Петренко — и страшнее него, и грознее, и крепче взять за сердце нельзя. Корабли — это дети мои, за одно это. Только там же оно не одно, там весь восхитительный лубок, с мелочами, деталями, подробностями и общим сплавом иронии и нежности, по которым так узнаёшь то, что во времена прежние называлось "Бог за сердце потрогал". Нравится, девы? А зачем вам, Наталья Гавриловна, ножик под подушкой? Во искушение мне послан? А кто окошко-то разбил? Как это, он не желает? И от стрелы того Амура во мне горит любви фигура, чего уж.

Комментарии временно закрыты на дезинфекцию.

История о смерти князя Олега не уникальна, вспомнить хоть Одда Стрелу, — только тот не отослал коня доживать в холе и покое, сразу мечом зарубил, а то ишь — хоть тоже порубившего своего коня сэра Роберта де Шёрленда, с которым вышло ещё назидательнее: пнул конский череп, поранился, в рану попала инфекция, от неё неблагодарный и помер без всяких змей. Мы сейчас, чур нас, не будем ввязываться в старый спор о том, насколько варяг князь Олег, не конунг ли он Хельги вообще и как таковой не одно ли с Орваром-Оддом, то бишь, Оддом Стрелой. Это пусть норманисты щиты грызут. Однако и отрицать, что у сюжета о черепе коня северное, а именно скандинавское происхождение, глупо. Судьба как нечто непредсказуемо неотвратимое, в хорошо представленных памятниками архаических системах она именно такова — бегай не бегай, не избежишь. И при попытке избежать она сбывается с некоторой иронией, не той, которая "скрытая насмешка" в школьных словариках, но с той, что высшая логическая красота у немецких романтиков; страшной, космической, как у Софокла. А кто сказал, что конь будет живым? Собственно, если мы принимаем сюжет как скандинавский, конь и не должен быть живым, нужен его череп. Поскольку "череп" skall(i), а "то, что до‌лжно быть, обязательство" и, шире, "судьба, участь" — skuld. О том, что древнескандинавская поэзия строится на аллитерациях, знают даже печальные троечники, отличники могут и примеры привести: Sól varp sunnan, sinni mána, hendi inni hœgri um himinjódyr и т.д. Череп и участь. Иногда, чтобы понять пророчество, надо быть немножко поэтом — или хотя бы немножко филологом.

У меня, как у той героини Ильфа, была последняя мечта: где-то на свете есть неслыханный разврат, то бишь, истинные специалисты, не мне, свиристелке, чета. Но эту мечту, как водится, рассеяли. Истинные специалисты пересказывают в публичном пространстве давние записи из этой богоспасаемой тележеньки — и не краснеют. Даже цитаты из обсуждаемого текста приводят в моём переводе; более, говорят, правильном, чем устоявшийся — но чьём же, чьём?.. ах, важно ли. Хотя, может быть, именно умение по-мольеровски взять своё добро там, где найдёшь, и отличает истинного специалиста от птиц небесных, которые не сеют, конечно, но и чужого не жнут, не собирают в житницы. Скачут и щебечут, как бог на душу положит, мозгов-то меньше чайной ложки.

Ну и для тех, кто так и не знает, какой нынче день, на бис.

Вы знаете, какой нынче день.

Как-то совершенно прекрасно, что Большая синица, самая синица из всех синиц, по-итальянски официально называется весёлой синицей, Cinciallegra. Всех, кто вспомнил весёлую птицу синицу, которая часто ворует пшеницу, спешу огорчить: она существует только в переводе Маршака, в оригинале там, увы, крыса. This is the rat that ate the malt That lay in the house that Jack built.

Просто напоминаю, что у меня есть канал для рассказывания сказок. И там нынче обновление.

У тех, кого мир любит, в пятницу вечером есть жизнь, у остальных — соцсети. Им расскажу, что первый зонтик в Эдинбурге купил в XVIII веке хирург Александр Вуд. Не себе, своему ручному ворону. Лет дцать назад в Саратове у фонтана работал фотограф с филином, которого, разумеется, звали Филей. Как-то я встретила их под летним ливнем. Фотограф держал в руке зонтик и камеру. Под зонтиком сидел гладкий нарядный Филя, лупая оранжевыми глазами, а фотограф шёл так, усиленно моргая от текущего по лицу. Не то на свете дивно устроено: весёлое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает что взбредёт в голову... это Гоголь, Гоголь.

Накануне солнцеворота — завтра, в 5:42 по Москве — хотелось бы направить, как это нынче называется, запрос, однако не столько Вселенной, сколько академическим коллегам-гуманитариям. Напишите, пожалуйста, толково и научно, как вы умеете, о том, почему на излёте belle époque пост-христианские культуры резво кинулись искать великую богиню — и нашли её, и матриархат с нею, и многие верят продолжают находить. То есть, понятно, что общий пафос поисков сводится к плачу "мама, забери меня отсюда", а ещё накажи и долюби, но всё же. Кстати о наказывании и долюбливании, запрос второй. На внятное и столь же научное исследование того, как во многом личные трудности доктора Фрейда стали той самой медицинской энциклопедией, ознакомившись с которой человечество нашло у себя всё, включая родильную горячку; в оригинале там "колено служанки", то бишь, препателлярный бурсит, но Фрейду бы понравилось. Очень, очень нужно.

Подумала вдруг, будь на месте Гумберта Гумберта Лев Ганин, всей доводящей до белого каления борцов за молань истории Лолиты просто не случилось бы. Не была бы нужна после встречи на веранде Хейзов — но за минутное господство над озаренною душой, за умиление, за сходство... будь счастлива, Господь с тобой; не зря же Набоков так обиженно любит слегка загримированного под Кончеева Ходасевича в "Даре". Это — вполне терапевтическое, при всем презрении автора к кушеточному анализу — пере-живание без фактического про-живания события есть и в "Машеньке", и в великом финале великой, хоть и мало читаемой "Подлинной жизни Себастьяна Найта", и в тени липовой аллеи, которой идут Фёдор Константинович и Зина к невозможному дому; дверь заперта, ключ забыт. Читатель, как мудро заметила библиотекарша, упомянутая в дневнике Галины Кузнецовой, таких концов не любит. Ехала-ехала и не доехала! Удивительно, как при всей тошнотворной определённости "Лолита" снова оказывается о том же опыте неуловимого. Вернее, не удивительно нисколько.

Год за годом 15 июня, в день рожденья Уччелло, я повторяю эту запись, потому что лучше всё равно не скажу. Паоло Ди Доно, известный более как Уччелло, — это хочется сказать на нынешний манер: Паоло "Птица" Ди Доно — написал "Ночную охоту в лесу", известную более просто как "Охота", незадолго до своей смерти в 1465 году. По какому поводу и для кого, можно только гадать. Читать дальше.