Химера жужжащая

на полях Тем, кто сочинил в русском языке слова "Белоснежка" и "Золушка", надо памятник поставить. Конный. Сейчас настоящие знатоки облили бы их презрением, фу так локализовать, но какое счастье, что нет у нас в обиходе Шнеевиттхен и Ашенпюттель, а не то, обереги бог, Сандрийоны. Белоснежка, Золушка — хорошо-то как.

Густав Теннгрен — это не только диснеевская "Белоснежка", но и "Пиноккио" тоже. А так он был прекрасным графиком. Вот, например, моя любимая иллюстрация к сказке братьев Гримм о семи братьях, на которой принцесса сейчас задушит героя за то, что он её дракошеньку убил.

Давным-давно я защитила диссер о том, как культурная память проступает сквозь любое незнание, словно газеты из-под старых обоев. Те, кто читал много книжек, осознают процесс, те, кто не очень, считают, что всё придумали сами. Вот, например, помните злую королеву-мачеху в исполнении Шарлиз Терон? Как она, подобно Симургу, делалась стаей воронов — именно чёрных во́ронов, не ворон? А ведь это не её во́роны, это Белоснежкины. В сказке братьев Гримм — только немецкие романтики могли записывать сказки за своими же собратьями, которым нянька рассказывала, это предмет отдельного исследования — беременная королева вышивает зимой у окна, уколовшись иголкой, капает кровью на снег за окном в раме чёрного дерева и решает, что хочет девочку, "белую, как снег, алую, как кровь, чёрную, как эбеновое дерево". Что-то тут не так, вам не кажется? Снег, кровь — и хурма?.. чёрное дерево получается как раз из неё, если что. Оно конечно, хурма зимой — это святое, но не у сказочных королев. Если оглянуться в европейской архаике, истоки сюжета о высококонтрастной красоте мы обнаружим в ирландском эпосе, в "Изгнании сыновей Уснеха". Там Дейрдре загадала себе бедного Найси, — белого, алого, чёрного — увидев, как вороны клюют снег, залитый кровью зарезанного телёнка. Это уже понятнее: белый, как снег, алый, как кровь, чёрный, как вороново крыло; изначально речь о мужской внешности, говорить о смысле триады снег-кровь-ворон можно долго, но это ещё и описание кельтского фенотипа, светлокожий и светлоглазый брюнет; румяный от юности и здоровья. Белоснежка такая же: белая кожа с румянцем, кровь с молоком, яркие губы, блестящие чёрные волосы. И то, что с ней происходит, окончательно сажает рядом с ней ворона. Заколдованное яблоко, вместо вечной юности дающее смертный сон, странное погребение в труднодоступном месте, а до того — жизнь в дикой глуши среди, давайте уже забудем придуманных Парацельсом гномов, мастеров-альвов, а не то — вовсе воинов, которые днём бьются и охотятся, ночью пируют?.. кто сказал "эйнхерии", садись, пять. И вот, она лежит на холме, дожидаясь, когда прекрасный принц рассечёт на ней щит и кольчугу разобьёт стеклянный гроб, а отцовские вороны её навещают, приглядывают. Собственно, лесные птички, с которыми так умилительно общается диснеевская Белоснежка, потом предупредят принца об опасности и посоветуют забрать золото, но для этого он должен будет сперва убить дракона и пожарить на костре его сердце. Белоснежку Диснею нарисовал Густав Теннгрен, скандинавам ли не знать.

Эудженио Донадони, глава отдела Науки и книг аукционного дома Кристис окончательно проясняет вопрос белых перчаток при работе со старинными документами. Для не говорящих по-английски, кратко: нет, не нужны, мешают чувствовать хрупкую страницу, переносят грязь с одной части документа на другую, смещают пигменты и чернила.

И ещё о переводах холмсианы. В классическом переводе "Этюда в багровых тонах", — немного жаль, что редактор отверг первоначальное заглавие "Красным по белому" — сделанном Натальей Константиновной Тренёвой для "чёрного собрания" 1966 года, история собственно расследования начинается так: "Четырнадцатого марта — мне хорошо запомнилась эта дата — я встал раньше обычного и застал Шерлока Холмса за завтраком". В оригинале, однако, доктору хорошо запомнилась совсем другая дата: It was upon the 4th of March, as I have good reason to remember, that I rose somewhat earlier than usual, and found that Sherlock Holmes had not yet finished his breakfast. Описка, которую проморгал редактор? Можно было бы посчитать и так, но в переводе 1903 года, сделанном Николаем Облеуховым, тоже что-то странное с датировкой: "Это было четвертого мая, – я имею серьезные основания запомнить это число точно, – когда однажды, проснувшись немного ранее обыкновенного, я встал и присоединился к Холмсу, который завтракал в гостиной". Ошибка исправлена в новейших переводах, там доктор хорошо запомнил, что история началась четвёртого марта — казалось бы, дело закрыто. Только вот почему русские переводчики норовили исправить дату, которая запомнилась доктору? На дворе у Дойла 1881 год. Что произошло 13 марта по европейскому календарю, 1 по старому русскому, напоминать, думаю, излишне. Облеухов перелистывает календарь от греха подальше, аж на май. Тренёва сдвигает дату так, чтобы всем было ясно: 1 марта по старому стилю Холмс был в Лондоне, расследовал дело мормонов. Далее осознание разницы летосчисления стирается, да и память об исторических событиях выцветает. Вам, конспирологи!

Одна из любимых моих иллюстраций положения "переводим туда, где говорим", помимо dea nec dig­na­ta cu­bi­li est, переведённого советской студенткой как "не уважит богиня кроватью", — это реплика из первого "Холмса" Гая Ричи. Когда лорд Блэквуд что-то такое сотворил с заключённым из соседней камеры, тот словно горит изнутри, и старший надзиратель отдаёт приказ, Take that man to the infirmary. Infirmary, от infirm, "нетвёрд" в значении "нездоров", это в общем, "больница" или её отделение, в некоторых случаях оно выступает полным синонимом hospital, особенно в названиях старых больниц Radcliffe Infirmary в Оксфорде, например. Но основное значение — "медицинский пункт в учреждении (школе, университете, тюрьме и пр.)". И переводчик фильма Ричи это знает, поэтому у него надзиратель велит отправить пострадавшего в "санчасть", как у нас и называется медицинская служба в тюрьмах. Сейчас называется, но в фильме дело происходит в XIX веке, и надо бы "лазарет". Впрочем, не вечный "госпиталь", уже спасибо.

Никуда не денешься от речи, — как моль летит на огонёк полночный, — переводим, как и идём, всегда домой, всегда на тот язык, на котором говорим. Здесь слышны возмущённые крики из зала, дескать, имярек при переводе NN так стилизовал, так стилизовал!.. Браво имяреку, он прилежно занимался у станка стилистикой каждый день, но и у него найдутся, найдутся в тексте следы ДНК, особенно, если прочитать ещё несколько его переводов. Если же говорить о тех, кто, подстрекаемый Жуковским, по замыслу не раб, но соперник... тут у нас и Офелия "порядочная девушка", и Розалина "твоя зазноба", уже обсуждали. Гораздо интереснее, когда переводчик не выбирает автора забороть, но просто переводит, как слышит — и получается совсем другая мелодия. Написала тут в комментах про силы зла, которые властвуют безраздельно, и задумалась. Эта фраза, которую все мы воспроизведём, хоть той самой ночью нас разбуди, из классического перевода "Собаки Баскервилей", сделанного в 1948 году Натальей Волжиной: "И сему провидению препоручаю я вас, дети мои, и заклинаю: остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно". У Елены Ломиковской, в первом переводе "Собаки" на русский, вышедшем в 1902 году, всего через два года после оригинала, так: "A потому я поручаю вас, сыновья мои, этому Провидению и советую вам ради предосторожности не проходить по болоту в тёмные часы ночи, когда властвует нечистая сила". Дойла в оригинале имитирует мемуарно-эпистолярный стиль середины XVIII века, — рукопись датируется 1742 годом, напомню, — в котором суховатая точность, почти юридическая временами, сочетается с риторическими фигурами: To that Providence, my sons, I hereby commend you, and I counsel you by way of caution to forbear from crossing the moor in those dark hours when the powers of evil are exalted. Counsel you by way of caution — это, конечно, не "заклинаю", но и не вполне "советую вам ради предосторожности", это, скорее, "моё вам наставление и предостережение", а exalted — не "властвуют", хотя бы и "безраздельно", но что-то в сторону "возобладают", лексика уж очень специфическая. Но мы не будем цепляться к словам, мы зададимся другим вопросом: откуда у Волжиной эта интонация? Всё просто, так говорит массовая культура её отрочества. Наталья Альбертовна родилась в 1903 году и успела застать либретто немого кино, бульварный роман, жестокий романс и прочую восхитительную мелодраматическую выспреннюю чушь, которая так плоха, что уже умилительна. Те, кто переводил на русский в середине прошлого столетия, принадлежат плюс-минус к одному поколению. Поэтому, если в классическом, с детства родном переводном тексте герои вдруг заламывают руки, таращат глаза, и на заднем плане слышно расстроенное пианино, проверьте оригинал. Вполне возможно, что по дороге на русский его покусал синематограф. Пила вино и хохотала, драма в четырёх больших частях.

Моя любимая святочная история. Кажется, мне тогда удалось если не понять, то нащупать нечто важное. Впрочем, полагаю, будь у нас выбор побогаче, мы всё равно предпочли бы друг друга. Белл, неистощимой выдумщице, вечно затевавшей новую игру или проделку, нужен был верный товарищ, способный воплотить все её замыслы, а мне, мальчику довольно робкому и склонному цепляться за книжные знания, был необходим кто-то, кто вывел бы меня на воздух и свет, увлёк за собой и заставил отложить книгу. Я учил Белл играть в шахматы, — должен сказать, она переставляла фигуры, как ей вздумается, и сочиняла для них какие-то свои правила, — а она играла со мной в целый мир сразу.

Сколько пишу в сети — столько у меня воруют тексты. Когда простой копипастой, заменяя имена и названия улиц, когда слегка переписывая под себя. Гоняться за воришками, потрясая авторскими правами, довольно смешно; "это интернет, детка", как говорили в жежешке, нет тут авторства, одна сплошная культурная мурмурация. В конце концов, я себе ещё сочиню, а людям радость в чужих придумках красануться. Но каждый раз на секундочку ощущаю себя любимой героиней гриммовской сказки: "Ганс, Ганс, дома ли Эльза?". И побрела дальше, звеня бубенчиками.

Что-то вроде святочного рассказа. Я всем обязана давешнему имениннику, мистеру Холмсу — и первым сознанием пасхальной радости, когда, зарёванная, сидела на балконе в семь, заложив пальцем жёлтый томик "Библиотеки приключений" после "Последнего дела", и думала: но ведь ещё половина книжки, вдруг чудо?.. и был "Пустой дом", и чудо было — единственно верное, в которое до последнего уговариваешь себя не верить, потому что так не бывает, а оно берёт и бывает. И осознанием того, что по странному устройству мироздания мы сами выбираем тех, кто выведет нас из предпоследнего, а то и последнего, не знаю пока, мрака и отчаяния. Уже почти десять лет назад я, тяжко отболев три с лишним месяца, месяц перемещаясь дома по стеночке, взялась по просьбе подруги рассказывать историю, куда самовольно зашёл мистер Холмс — и он вывел меня на свет, из февраля в апрель, несмотря на отнявшиеся мои ноги. Скучный, ровный, со скрипучим голосом, сухой, как его любимые меловые скалы; только за таким и можно идти, когда все Орфеи мировой традиции норовят обернуться — этот не подведёт, этот не бросит. Что у нас есть, кроме книжек? И, с другой стороны, кто может их отнять. С Рождеством.

По самой распространённой версии, сегодня день рожденья Шерлока Холмса. По этому поводу давний мой текст, его здесь многие не читали. В финале новеллы "Тайна Боскомской долины", выслушав несчастного старика Тёрнера, мистер Холмс замечает, что его подписанные показания вряд ли придётся использовать в суде, а потом произносит ещё кое-что. “God help us!” said Holmes after a long silence. “Why does fate play such tricks with poor, helpless worms? I never hear of such a case as this that I do not think of Baxter’s words, and say, ‘There, but for the grace of God, goes Sherlock Holmes.’” Этому фрагменту в наших переводах не везло. У Войтинской (перевод 1946 года) он звучит так: — Бедные мы, бедные! — после долгой паузы воскликнул Холмс. — Почему судьба играет такими жалкими, беспомощными созданиями, как мы? В классическом переводе Майи Бессараб (1956), который мы все читали в детстве, последнее предложение не выброшено, но лучше бы было: — Да поможет нам бог! — после долгой паузы проговорил Холмс — Зачем судьба играет нами, жалкими, беспомощными созданиями? Когда мне приходится слышать что-нибудь подобное, я всегда вспоминаю слова Бейкстера и говорю: "Вот идёт Шерлок Холмс, хранимый милосердием господа бога". У Ирины Дорониной (2005) цитата ближе к истине, но без промахов тоже не обошлось: — Да поможет нам Бог! — воскликнул Холмс после долгой паузы. — Почему судьба так жестоко играет жалкими беспомощными червями, подобными нам всем? Никогда не слышал ничего более душераздирающего, и мне остаётся лишь, перефразируя Бакстера, сказать: "Если бы не милость Божия, шёл бы так и Шерлок Холмс". Новые переводы, которых предостаточно, в сети не вдруг найдёшь, надеюсь, там всё в порядке. У Дойла, в общем, сказано следующее: — Помоги нам, боже! — сказал Холмс, помолчав. — Для чего только судьба учиняет такое над бедными беспомощными червями? Всякий раз, услышав о подобном деле, я невольно вспоминаю слова Бакстера и говорю: "С ними, кабы не милость божья, идти и Шерлоку Холмсу". Мистер Холмс вспоминает расхожую историю о благочестивом человеке, который, увидев преступников, ведомых на виселицу, произнёс: "Кабы не милость Божья, идти бы с ними и мне". Чаще всего эти слова приписывают проповеднику Джону Брэдфорду, протестантскому мученику, сожжённому на костре 1 июля 1555 года, но впервые о том, что он говорил нечто подобное, упоминается лишь в публикации 1818 года. Согласно книге 1848 года, эту фразу якобы произнёс английский священник XVIII столетия Джон Ньютон — он ещё написал гимн Amazing Grace, но это так, к слову. Бакстер, на которого ссылается Холмс, это Ричард Бакстер, пуританский богослов и проповедник XVII века, который и в тюрьме за свои убеждения посидел, и перед Кромвелем с проповедью выступил. Но дело, собственно, не в том, кто именно произнёс эти слова. Дело в том, что мистер Холмс, глядя на человека в той стадии отчаяния, которая заставляет пойти на убийство, понимает: неколебимых мало. Одним милосердием Провидения мы хранимы от зла, а вовсе не нашими безупречными принципами и общей образцовой добродетельностью в мирное время. Холодный, рациональный, человек-машина, чуждый всякой эмоции... что там ещё про него говорят обычно, про скрипача нашего? А, да, не знает, что Земля вокруг Солнца вращается, как я могла забыть!.. Вот и по "Обряду дома Месгрейвов" сразу понятно: не знает.

Мне тут предлагают "допить галоперидол", чтобы не искать скрытые смыслы, "никого не хочу обидеть". Лучше был разве только комментарий одного надутого индюка в жежешке на какое-то лирическое размышление: "Лучше продолжайте радовать нас своей эрудицией". Есть океан, как написал СанСаныч Блок, когда потонул "Титаник". Казалось бы, в наше-то время — ан, вон.

Благодаря оговорке друга родилось волшебное название "трататологи" — для тех, кто гадает на всём, что подвернётся, "пребывает в энергиях", "читает в потоке" и "прорабатывает родовые задачи". Поскольку дело в наши непростые времена востребованное, подумываю, не объявить ли себя трататологом и не начать ли снимать расклады на священном пшене богини Скемонигде. Девочки, пшено не обманывает, пшено просто берёт информацию из пространства, пшено показывает, как есть. Ваш мужчина к вам пылает, но боится своих чувств, потому что уже обжигался, ну. На кофе точно насшибаю.

Длинные тексты никому не нужны и никогда не были нужны, но мне это важно. Пишем-то всегда для того воображаемого идеального читателя, который даст себе труд прочесть, для которого тоже станет важно; поэтому оставлю вас с этим, увидимся, даст бог, в новом году. Довольно долго у меня стоял обложкой в ФБ переделанный Хуаном Мануэлем Баллестром для проекта Espacios Ocultos "Пейзаж с катающимися на коньках" Хендрика Аверкампа. Славно придуманный кунштюк: убрать с известных картин — были там и "Менины", и "Рождение Венеры", и "Тайная вечеря", и многое другое — всех человеческих персонажей, оставив лишь пустое узнаваемое пространство. Аверкамп, однако, в этом ряду выглядел скорее не фокусом с исчезновением, но проявлением истинной природы изображённого: в его мире очень тихо, и дело не в глухоте художника, дело в ином. Потом грянул 2020, и работы Баллестра, как нынче принято говорить, завирусились, стали не по-хорошему популярны; человечество вообще любит думать, что всё вокруг есть иллюстрация к его актуальному состоянию, род вечного подросткового эгоцентризма, опошляющего любое явление навязанной оптикой. Аверкамп, однако, выдержал и это, как выдержит, наверное, всё, кроме физического уничтожения. Году в восьмидесятом кто-то из наших иностранцев поздравил нас с Рождеством и Новым годом открыткой, на которой был "Зимний пейзаж с катающимися на коньках" Аверкампа. Открытка, судя по всему, музейная, большая, под конверт С5, в котором и пришла. Мама положила её в один из томов синего англо-русского Гальперина, а потом, когда мне в новой квартире отвели свою комнату и разрешили хоть на обоях рисовать, хоть всё картинками увешать, я извлекла Аверкампа из словаря и поставила между стёклами книжной полки, висевшей над столом. Дальше

Насмотревшись на статистические ёлочки в лазоревом поле, я тоже такую захотела и пошла к этому вашему боту. Он сказал мне, что у меня сто — прописью, сто — подписчиков, и в этом году я ничего не писала. Мир устроен так, как он устроен. Продолжаем это понимать, что ещё остаётся.

Ко вчерашнему, про медиумическое говорение, прекраснейшее. У коллеги нашлось, из работ старшеклассников: Ещё давным-давно умудрённый сединами психоаналитик Карл Густав Юнг предположил, что в глубине души все мы всё друг про друга знаем. Свою концепцию он назвал "коллективным бессознательным".

Лоран де Ла Ир, "Риторика" и "Диалектика", 1650. Особенно Диалектика, конечно. Продадут в январе на Кристис, эстимейт 400-600 тыс. долларов.

О "медиумическом говорении". Преподавателей, писавших в публичном пространстве о том, что отдельные студенты изрекали на экзамене, у некоторой части публики принято было порицать: "сам не научил и сам издевается". Концепция несостоятельная сразу по обоим пунктам. Лекционный курс — шведский стол, а не кормление через зонд. На все вопросы, буде они возникнут, преподаватель ответит и во время, и после лекции, но бегать за каждой Настенькой, уговаривая её скушать ложечку Гомера за маму-за папу, не может. Что до "издевательств"... считать цитату издевательством — род нынешней воспалённой обидчивости, да и не из желания высмеять студента преподы рассказывают об экзаменационных перлах. Иной раз просто выдохнуть хочется после месяца работы без выходных, когда по шесть часов в день слушаешь, что придётся. А иной раз делишься восхищением, поскольку сказано-то, сказано как!.. Понятно, что экзамен — всегда стресс, даже для умниц-отличников, и говорение, бывает, заклинивает. Бывает, однако, и плодотворный речевой сбой, пифической почти силы, когда устами младенца — глаголет. Ничем иным я не могу объяснить, например, прорыв в лирику высочайшей пробы у детки с первого курса, боровшейся с элегией Овидия на смерть попугая Коринны. Попугай был говорящим, единственный среди птиц, в этом он походил на поэта среди людей, и оттого смерть его Овидия повергает в отчаяние, как и смерть поэта Тибулла: как же так, боги, почему смертны даже те, кто особо вами отмечен?.. это я рассказывала на лекции. Это пытался воспроизвести ребёнок, судя по всему, вопреки моим наставлениям на консультации не спавший накануне экзамена, а лихорадочно повторявший билеты. Бубнил, мямлил, запинался, а потом вдруг произнёс: — Попугай имеет голос... и поэт имеет голос. И, словно попугай, внезапно умирает. Запишите это в столбик — впрочем, сейчас можно и так. Какое издевательство, тут только исполниться трепета перед богами и попугаями их.

В своё время мой гениальный студент-второкурсник — тогда античку читали год, семестр на Грецию, семестр на Рим, благословенные времена!.. — пытался объяснить природу куртуазного поклонения Даме и выдал в итоге великую формулу: — Он [рыцарь] чувствует потребность в любви к ней, но не как к живой женщине, а разговаривать. Хотелось бы лучше, да нельзя.

Первая битва кукол с мышами, в которой Мари швырнула туфлю в мышиного короля, произошла в ночь на вчера. Сегодня Мари ещё лежит в постели, приходя в себя после ранения — она, если забыли, порезала руку разбившимся стеклом шкафа с игрушками. Ещё несколько дней, судя по всему, до нового года, советник медицины Штальбаум не позволит дочери вставать. Потом Мари расскажет обо всём брату, тот выдаст Щелкунчику саблю отставного кирасирского полковника, и состоится решающее сражение, в котором молодой господин Дроссельмайер одержит победу — скорее всего, семь диадим поверженного зверя бесстрашный воин сложит к ногам своей Дамы в ночь на Богоявление; такие дары волхвов. И поведёт её по лестнице из ливанского кедра в сладостную страну, где реки текут лимонадом и миндальным молоком. После история замедлится, Мари запретят свидетельствовать об увиденном, но своего рыцаря она дождётся — когда? Хочется думать, что Гофман сделал себе такой подарок на день рожденья. Он отмечал его не 24 января, по документам, но 27, в один день с обожаемым своим Моцартом; и я не буду сейчас, как ни хочется, рассуждать о том, насколько похожи Щелкунчик и Мари на Тамино и Памину. А Петипа всё испортил.