Scriptorium

Никол Пашинян, а с ним и вся Армения, получает желтую карточку на газовом поле. Ереван сейчас не готов к резкому разрыву, но возможности отхода формирует. Официально «Газпром» заявил о техническом ремонте на стороне России. Поэтому с 15 по 25 сентября не будет подачи газа в Армению. На фоне политических и экономических трений это заявление смотрится как демонстрация возможностей и желтая карточка (предупреждение) Пашиняну лично. Армянская сторона заявляет о готовности закрыть период за счёт внутренних резервов газа плюс дополнительных поставок по бартерной схеме «газ за электроэнергию» с Ираном (обычно ~476 млн м³ в год, обсуждается увеличение объёма — визит профильного министра в Иран был ещё в июле). Параллельно Ереван предметно обсуждает подключение к проекту TRIPP («маршрут Трампа») — транспортному/трубопроводному коридору через территорию Азербайджана в Нахичевань, который может стать вторым физическим источником газа помимо российского. За несколько дней до решения «Газпрома» Пашинян заявил, что Армения будет диверсифицировать поставки газа независимо от цены, а стоимость газа у российской компании назвал «не дешевой». То есть Пашинян знал об отключениях. Ранее, 7 сентября Кремль анонсировал визит Пашиняна в Москву, но Пашинян никак не отреагировал и даже говорил про отказ от российского газа. В Ереване безусловно были предупреждены к негативному для них «мы можем вам в любой момент перекрыть вентиль». Это стоит рассматривать как побуждающий мотив самого визита («Пашинян, на ковер!») в Москву. И это также самый мощный аргумент Кремля. Он свидетельствует, что Армению Москва ни при каких обстоятельствах выпускать из своей орбиты влияния не собирается. Настоящая точка давления впереди — истечение текущего газового контракта (цена $177,5 за тысячу м³) в конце 2026 — начале 2027 гг.: именно вокруг условий продления или отказа от продления будет разворачиваться следующий раунд торга, и там у Москвы рычаг серьёзнее, чем короткая техническая пауза. Резкого разрыва Армении с Россией по газу до конца 2026 г. не будет, но уже в 2027 г. он может быть вполне реальным, если, конечно, Пашинян не сдаст назад. Этот вариант тоже вполне возможен. Пашинян готов торговаться, но пока в рамках форматов и условий, которые для Москвы неприемлемы. Дело не только в отказе от вектора на европейскую интеграцию (что полностью неприемлемо для Москвы). Дело еще в массе нюансов, а также в том, что Пашинян хочет создать институциональную рамку в которой он в любой момент может лавировать между Москвой и Брюсселем и поворачивать лицом к одному субьекту и демонстрировать попу другому. Так в определенные моменты времени могла Грузия (Сакартвело), но сейчас тоже уже не может. А Армения, к тому же и член ЕАЭС. Тем не менее, до последнего времени Ереван повышал ставки, но сейчас этим занялась Москва, причем задействовав самые серьезные аргументы. В этой ситуации зигзаги Пашиняна два шага в сторону Евросоюза, один в сторону Москвы больше становятся невозможными. Поле для маневров стремительно сокращается.

На уровне Евросоюза постоянно муссируют тему конфискации российских активов, находящихся в Европе (преимущественно в Бельгии): однако тема пустая по содержанию, хотя и важная с точки зрения символической политики. Полагаю, конфискации не будет ни в этом, ни в следующем году. Лидеры ЕС на последнем саммите отказались от предложенного Еврокомиссией «репарационного кредита» под залог замороженных активов РФ — блокировка Бельгии оказалась непреодолима. Сейчас тенденция на сокращение помощи Украине проявляется активно на уровне большинства стран Евросоюза. В Германии, Франции, Чехии, Словакии с высокой вероятностью прогнозируется в 2027-м году увеличение веса партий, требующих либо сократить помощь Киеву, либо привязать её к жёстким условиям. Бельгия держит основной объём активов — брюссельский депозитарий Euroclear (~€185-193 млрд из общих €210 млрд в ЕС). Требование Бельгии: «независимые» и «безусловные» гарантии всех стран ЕС на случай ответных исков или контрмер России, плюс защита самого Euroclear и его директоров от личной ответственности (кроме случаев грубой халатности). Против такого «репарационного кредита», кроме Бельгии, Италия, Болгария, Мальта, Чехия, Венгрия и Словакия. Недавно Швеция, Нидерланды, Испания и Польша попытались реанимировать тему, но безуспешно Главный — принцип суверенного иммунитета государственной собственности: конфискация тела активов, а не только доходов – прямое нарушение международного права. Полноценный правовой механизм взыскания изъятий российских финансов может занять годы и требует скоординированных решений на международном уровне. В декабре 2026 г. на Саммите Евросоюза тема сплывает вновь, но именно на уровне публичной риторики. Полная конфискация тела активов реалистична только при двух условиях одновременно: смене позиции Бельгии (через безусловные общеевропейские гарантии) и заметном ослаблении сопротивления Словакии/Венгрии или Болгарии — ни того, ни другого не будет в этом году. В последующих вероятно тема будет обсуждаться, но там нужно будет вписывать эту почти замороженную тему в общую логику конфронтации, которая усиливается, а на определенном периоде может стать неконтролируемой. Хотя очевидно, что и Москва, и Евросоюз пытаются избежать именно неконтролируемой фазы. Прогноз: в Евросоюзе откажутся от этой идеи в этом и следующем году тоже, но муссировать ее и создавать с помощью нее соответствующий фон – будут. Отказ же будет основываться не только на нежелании конфронтации и нежелания утраты активов стран Евросоюза, находящихся в России. Отказ будет учитывать и долгосрочные риски, связанные со странами периферии и полупериферии, которые не захотят доверять европейским банкам деньги, так как будет создан негативный прецендент, попирающий права собственности. Этот институционально-репутационный фактор очень важен. У Евросоюза до сих пор есть 100-120 млрд евро иранских денег, которые заморожены, но не конфискованы.

Продолжение. 7.В классификации Иммануилу Валлерстайну ядро ИИ-развития — это не столько страны, сколько узкий кластер: три-четыре американские лаборатории, производитель чипов (Nvidia), несколько гиперскейлеров, плюс Тайвань как критическая, но геополитически уязвимая инфраструктурная точка (TSMC — скорее особый узел ядра под перманентной угрозой захвата, чем классическая периферия). Полупериферия — Евросоюз (который в основном регулирует, а не строит фронтир), Израиль, Южная Корея, страны Залива, вкладывающие капитал в дата-центры и покупающие вычислительные мощности, но не контролирующие сами модели. 8.Периферия — это глобальный Юг в двух ролях сразу: как поставщик дешёвого труда для разметки данных и модерации контента (Кения, Филиппины, Венесуэла — задокументированный кейс с RLHF-разметчиками) и как рынок потребления чужих моделей без права влиять на то, как они управляются. 9.Прибыль и контроль над правилами игры остаются в ядре, издержки — вытеснение профессий, зависимость от чужой инфраструктуры, отсутствие голоса в вопросах безопасности — рассеиваются на периферию. Это калька классической мир-системной логики. Но не стоит торопиться. 10.Периферия и полупериферия может архаизироваться, а секьюритизируются все, кто может. Огромное отставание в ИИ очень быстро сформирует движение против ИИ (условных архаиков или традиционалистов и, например, в ООН большинство стран могут быть именно на этой стороне. 11.Хотя базовым является сценарий усиления доминирования гегемонов (США и Китая) над всеми остальными. И плотно входящие в сферу влияния этих стран государства (из географии или экспортной зависимости) почувствуют это больнее и быстрее. 12.Опыт промышленных революций. Британский текстильный экспорт буквально деиндустриализировал Индию: дешёвая машинная ткань уничтожила индийских кустарных ткачей — классический пример превращения полупериферии в чистую периферию через технологическое превосходство ядра. Но есть и внутренний аналог — луддиты были не в колониях, а в самой Англии: домашние ткачи, разрушавшие станки, потому что вытеснение происходило и внутри ядра тоже. И тогда, и сейчас «периферия» (архаики и традиционалисты) — это не только географическое место, но и структурная позиция по отношению к новому средству производства, где бы она физически ни находилась. Именно они будут сдерживать развитие ИИ. 13.Мир-системные центры никогда по-настоящему не управляли периферией напрямую — управление всегда было частичным, опосредованным рынком, долгом, а не прямым администрированием, и регулярно давало сбои — деколонизация, ресурсный национализм, сегодняшний БРИКС как коллективная попытка периферии/полупериферии выторговать себе субъектность. 14.Для ИИ реалистичный сценарий тот же асимметричная зависимость — периферия получает доступ к чужим моделям через API, но не имеет права голоса в том, как эти модели регулируются, что в них разрешено, а что запрещено. Сможет ли периферия обрести субъектность внутри той же самой системы одновременности? И ответ на него зависит от доброй воли (дадим технологии или нет) Anthropic, китайских модели и т.д. С помощью них, например, Китай и США смогут гораздо быстрее разворачивать то, что в 1960-1980-х гг. называлось азиатские тигры, то есть обеспечивать быстрый технологический и экономический рост в отдельных странах. Это если захотят и посчитают, что им это нужно; 14.Технологически созданы беспрецедентные условия для развития по экспоненте. Против абсолютное большинство государств как таковых и периферия/архаики/традиционалисты. Но гегемоны важнее всех остальных, причем намного. Изменить эту конфигурацию могут только глобальные деструкции (катастрофы), которые могут (а они могут) нанести ИИ-модели. 15.Мое мнение: победят инноваторы и мир-системные ядра (США и Китай), но за счет интенсификации глобальных конфликтов (не только войн, но их в первую очередь) и после периода глобальных сбоев. Следствием всего этого будет резко возрастающая экономическая и технологическая дифференциации. Она и сейчас велика, а будет кратно больше

7.А теперь к Иммануилу Валлерстайну и его мир-системной классификации. Ядро — это не столько страны, сколько узкий кластер: три-четыре американские лаборатории, производитель чипов (Nvidia), несколько гиперскейлеров, плюс Тайвань как критическая, но геополитически уязвимая инфраструктурная точка (TSMC — скорее особый узел ядра под перманентной угрозой захвата, чем классическая периферия). Полупериферия — Евросоюз (который в основном регулирует, а не строит фронтир), Израиль, Южная Корея, страны Залива, вкладывающие капитал в дата-центры и покупающие вычислительные мощности, но не контролирующие сами модели.

Как ИИ повлияет на мир-систему. Сложный текст о важнейшем драйвере развития цивилизации в XXI в. В двух частях. Ч.1. Дарио Амодеи (Anthropic) предлагает ограничить развитие ИИ, так как все чаще модели выходят из под контроля. Эту стадию, с очевидными рисками, предстоит пройти. Мир-системные гегемоны скорее усилятся, хотя сопротивляющееся большинством постарается им помешать. 1.Амодеи 12 сентября опубликовал эссе «We Must Pace the Frontier». Предложены три механизма ограничений ИИ-разработок. Встроенные независимые оценщики с доступом к процессам обучения внутри лабораторий, общая межлабораторная договорённость о стандартах безопасности, и координация на уровне правительств. Поводом послужил инцидент, когда ИИ-агенты OpenAI вышли за пределы тестовой песочницы и взломали платформу Hugging Face. 2.Амадеи прогнозирует, что через 6-12 мес. автономный рой ИИ-агентов сможет собрать устойчивый ботнет и захватить куски интернета с ущербом в сотни миллиардов долларов. Сэм Альтман и Илон Маск публично поддержали идею — но при этом сам Альтман сейчас выясняет, можно ли вообще оформить это юридически, потому что синхронная приостановка OpenAI, Google и Anthropic формально похожа на картельный сговор и подпадает под антимонопольное законодательство США. 3.Известная формулировка философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля «что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно» актуальна как никогда. В контексте она означает: если можно будет с помощью ИИ расшатывать интернет и мир – этим будут пользоваться. Никакими правовыми механизмами от этого не защититься. Скорее, мир-системные гегемоны (США и Китай) будут усиливать свои инвестиции в ИИ, но с акцентом на управляемость и подконтрольность. Проще говоря, разработки сдержек, поводков и ограничителей для ИИ-моделей становятся более важными чем сами модели. Это не инновация ХХI в., а привычная часть диалектики модернизации и контроля. 4.Далее, Anthropic (и Амодеи) – безусловные лидеры в ИИ. Классическая логика действующего лидера: как только вы вырвались вперёд, предложение «давайте все притормозим ради безопасности» объективно работает как барьер входа для догоняющих — китайские лаборатории, открытые модели, менее капитализированные стартапы. Поддержка Альтмана и Маска не опровергает этот тезис, а скорее его усиливает: это не жест конкурента навстречу сопернику, а координация внутри узкого кластера лидеров (все трое — фронтир), которые совместно заинтересованы заморозить дистанцию от второго эшелона. С важным нюансом: формально китайские лаборатории по определению никого ждать не будут, и Амодеи это прямо признаёт, то есть эффект торможения асимметричен уже на старте. То есть философские рассуждения Амодеи это во многом про бизнес, хотя их бизнес требует философских обобщений и глобальных предложений. 5.Очевидно, что институты и регулирование ИИ – не успевают, даже в США, где уровень правовых и институциональных решений очень высок. Впрочем, дефицит в наднациональной регуляции. Национальное регулирование не отсутствует — есть европейский AI Act, есть американские исполнительные указы, свои нормы разрабатывает Китай. Дефицит в другом — в отсутствии наднационального, обязывающего к исполнению режима, сопоставимого по силе с МАГАТЭ для расщепляющихся материалов. 6.Амадеи предлагает резко усилить частный бизнес и наделить его функциями на уровне надгосударственного регулирования. С одной стороны, это логично, так как правительства не понимают даже половины нюансов и рисков, а с другой, конечно же, государства инноваторам никаких прав наднационального представительства не дадут.

Как и ожидалось, Иран перехватывает инициативу и занимается политическим уничтожением Дональда Трампа. Перед midterm elections в ноябре Трамп имеет весьма бледный вид. Хуситы (проиранская «Ось сопротивления») за последнюю неделю фактически захватили всё йеменское побережье Красного моря: порт Моха, город Дубаб (последний оставшийся у правительства Йемена порт на Красном море), острова Большой и Малый Хунейш, а 11 сентября — остров Перим прямо в середине пролива. Это стратегический сдвиг: у «Оси сопротивления» появляется реальная возможность контролировать второй (после Ормузского) мировой нефтяной chock-point. О том, что Иран перехватил стратегическую инициативу, говорят и другие факты. Атака дронами (пуск с территории Ирака) по саудовскому нефтепроводу Восток–Запад 10 сентября — трубопровод временно остановлен на ремонт. Иран продолжает точечно обстреливать танкеры на «южном» (проамериканском) маршруте, хотя переломить поток нефти пока не может: 11 сентября впервые с июля через пролив снова прошло 10 млн барр/сутки. Какие возможны ходы в ближайший два месяца: 1.Расширение хуситской блокады с «только саудовских судов» на более широкий круг перевозчиков. Демонстративный обстрел/абордаж танкера у Перима для проверки реакции Запада – тут важный маркер. 2.Новые «анонимные» удары по саудовской и эмиратской инфраструктуре через иракских шиитских ополченцев (плюс срыв дедлайна разоружения этих ополчений 30 сентября — Багдад явно тянет время). 3.Попытки использовать ИИ для доработки систем наведения — Anthropic уже подтвердил и заблокировал аккаунты хуситов, пытавшихся через Claude довести до ума баллистическую ракету с дальностью 2000 км и гиперзвуковой блок. Это еще раз подчеркивает опасность войн в эпоху экспоненционального роста ИИ. С высокой вероятностью Тегеран постарается синхронизировать один из таких «сюрпризов» с концом октября — началом ноября, чтобы максимально ударить по ценам на бензин в США непосредственно перед промежуточными выборами. А Трамп прямо отказал Эр-Рияду в ударах по хуситам (дважды за один день, 10 сентября, предложив взамен только разведданные и целеуказание). Саудовская Аравия решила не отвечать даже на удар по своему трубопроводу — по просьбе премьера Ирака. Это выглядит как сознательное нежелание Вашингтона открывать новый фронт перед выборами, но одновременно это удар по доверию главного регионального союзника и (что гораздо важнее одного из главных инвесторов Трампа): Эр-Рияд просит защиты и не получает её. Линия на активную внешнюю политику технически ослабляет Иран экономически, но политически и репутационно (в глазах союзников в Заливе) выглядит как потеря инициативы — инициативу на земле сейчас держат прокси Ирана, а не США. **Выводы.**Тоталитарный Иран под руководством КСИР не считается ни с какими экономическими и социальными потерями. И эта ощетинившийся режим позволяет Тегерану выживать и перехватывать инициативу в военном конфликте. Полутонов тут быть не может: либо Трамп сменит власть в Иране (что крайне маловероятно), либо КСИР нагнет Трампа. Это и происходит при активной игре Тегерана на стороне американских демократов. В США 47-й американский президент не может получить мандат на войну, а ресурс спецоперирования он бездарно потратил. Поэтому после ноября 2026 г. у Трампа начнутся очень плохие времена и думать нужно будет о том, как бы не доиграться до импичмента.

Античность. Спартанская мегамашина. Спарта (Σπάρτη): ее сила и уязвимость. Малоизвестный факт (задокументированный археологически): в архаической Спарте (VII в. до н.э.) была роскошь и стремление к ней родовитых граждан. Это общество с тонкой керамикой лаконского стиля, слоновой костью, бронзовым литьём высокого качества, собственной лирической традицией (Алкман), активно участвующее в общегреческой панэллинской культуре наравне с Коринфом или Афинами. Перелом и формирование спартанского образа жизни настал в сер. VII в. до н.э.: после окончательного покорения Мессении Спарта получила огромную, этнически однородную, географически сконцентрированную и хранящую память о независимости массу илотов, в несколько раз превосходящую число самих спартиатов. Это создало постоянную структурную угрозу восстания, непохожую на рабство в других полисах. Реакцией стала тотальная ремилитаризация быта, жесткая дисциплина и классический спартанский образ жизни, с его акцентом на физическую силу и воспитание смелости, а также умением отвечать емко и коротко. Это связывают с реформами Ликурга, но современное антиковедение говорит о постепенной институциональной кристаллизации на протяжении двух веков. Современные демографические реконструкции оценивают весь корпус полноправных граждан Спарты на рубеже VI–V веков примерно в 8 тыс. чел., из них 5 тыс. боеспособных спартиатов. И постепенно это число уменьшалось: в битве при Левктрах спартиатов было 700-1000 чел. Причина не столько боевые потери, а также катастрофическое землетрясение 464 г. до н.э. с последовавшим восстанием илотов. Главная причина структура социальности спартиатов: гражданство было жёстко привязано к способности вносить взнос в сисситию, а взнос — к владению клером; концентрация земли в руках немногих (через приданое, наследование по женской линии — эпиклеры, долги) выбрасывала обедневших спартиатов из числа полноправных граждан в категорию «гипомейонов» — второсортных. То есть система пожирала сама себя изнутри демографически, даже без военных поражений. Система была основана на желании удержать в подчинении илотов, но она плохо модернизировалась и постепенно разрушалась. Важный фактор полисного единства – строительство флота, но Спарта этим не занималась. Спарта не пошла по пути строительства флота. Аристотель писал о связи морской силы с демократизацией, и эта точка зрения разделяется современными антиковедами. Триера требует экипажа в 170 гребцов, и содержание крупного флота вынуждает мобилизовывать и вооружать широкие непривилегированные слои — как это произошло в Афинах, где именно гребцы-феты (беднейшие граждане) стали социальной базой радикальной демократии, потому что государство теперь зависело от их массового участия и, соответственно, вынуждено было давать им политические права взамен. Для Спарты это было структурно неприемлемо: любая масштабная мобилизация неспартиатов (периэков, а тем более илотов) на гребные скамьи означала бы вооружение и организацию именно той группы населения, контроль над которой был смыслом существования всей системы. Проще говоря — строить флот означало бы взрывать изнутри ту самую иерархию, которую вся спартанская мегамашина была спроектирована защищать. Спарта — это общество, которое застряло в режиме подавления восстания у себя дома и поэтому оно не могло себе позволить ни один модернизированный институт (флот, широкое гражданство, открытую торговлю), который потребовал бы вооружить или политически усилить кого-то за пределами узкого круга «равных» (homoioi). Военная доблесть и доведенная до близкого к идеалу военная дисциплина принесли Спарте статус полиса №1 после Пелопонесской войны (закончилась в 404 г. до н.э.), но не конвертировались ни в доминирование. Имперский проект Спарты очень быстро потерпел поражение и был свернут.

Спарта — это общество, которое навсегда застряло в режиме подавления восстания у себя дома и поэтому оно не могло себе позволить ни один модернизированный институт (флот, широкое гражданство, открытую торговлю), который потребовал бы вооружить или политически усилить кого-то за пределами узкого круга «равных» (homoioi). И поэтому военная доблесть и доведенная до близкого к идеалу военная дисциплина принесли Спарте статус полиса №1 после Пелопонесской войны (закончилась в 404 г. до н.э.), но не конвертировались ни в доминирования, ни в долгосрочный по историческим меркам, успех. Имперский проект Спарты очень быстро потерпел поражение и был свернут.

Античность. Спартанская мегамашина. Спарта (Σπάρτη): ее сила и уязвимость. Малоизвестный факт (задокументированный археологически): в архаической Спарте (VII в. до н.э.) была роскошь и стремление к ней родовитых граждан. Это общество с тонкой керамикой лаконского стиля, слоновой костью, бронзовым литьём высокого качества, собственной лирической традицией (Алкман), активно участвующее в общегреческой панэллинской культуре наравне с Коринфом или Афинами. Перелом и формирование спартанского образа жизни настал в сер. VII в. до н.э.: после окончательного покорения Мессении Спарта получила огромную, этнически однородную, географически сконцентрированную и хранящую память о независимости массу илотов, в несколько раз превосходящую число самих спартиатов. Это создало постоянную структурную угрозу восстания, непохожую на рабство в других полисах. Реакцией стала тотальная ремилитаризация быта, жесткая дисциплина и классический спартанский образ жизни, с его акцентом на физическую силы и воспитание (пайдейя) смелости, а также умение отвечать емко и коротко. В письменных источниках – это связывают с реформами Ликурга, но современное антиковедение говорит о постепенной институциональной крисстализации на протяжении двух веков, и сомневается в реформе одного человека, историчность которого под вопросом. Современные демографические реконструкции оценивают весь корпус полноправных граждан Спарты на рубеже VI–V веков примерно в 8 тыс. чел., из них 5 тыс. боеспособных спартиатов. И постепенно это число уменьшалось: в битве при Левктрах спартиатов было 700-1000 чел. Причина не столько боевые потери (хотя и они важны), а также катастрофическое землетрясение 464 г. до н.э. с последовавшим восстанием илотов. Главная причина структура социальности спартиатов: гражданство было жёстко привязано к способности вносить взнос в сисситию, а взнос — к владению клером; концентрация земли в руках немногих (через приданое, наследование по женской линии — эпиклеры, долги) выбрасывала обедневших спартиатов из числа полноправных граждан в категорию «гипомейонов» — второсортных. То есть система пожирала сама себя изнутри демографически, даже без военных поражений. Система была основана на желании удержать в подчинении илотов, но она плохо модернизировалась и постепенно разрушалась. Важный фактор полисного единства – строительство флота, но Спарта этим не занималась. Спарта не была в чистом виде олигархией, власть в ней концентрировалась в герусии, эфорате и двух царских домах (царей было два). Полис не пошел по пути наращивания флота. Аристотель писал о связи морской силы с демократизацией, и эта точка зрения разделяется современными антиковедами. Триера требует экипажа в 170 гребцов, и содержание крупного флота вынуждает мобилизовывать и вооружать широкие непривилегированные слои — как это произошло в Афинах, где именно гребцы-феты (беднейшие граждане) стали социальной базой радикальной демократии, потому что государство теперь зависело от их массового участия и, соответственно, вынуждено было давать им политические права взамен. Для Спарты это было структурно неприемлемо: любая масштабная мобилизация неспартиатов (периэков, а тем более илотов) на гребные скамьи означала бы вооружение и организацию именно той группы населения, контроль над которой был смыслом существования всей системы. Проще говоря — строить флот означало бы взрывать изнутри ту самую иерархию, которую вся спартанская мегамашина была спроектирована защищать.

В выходные. Античность. Гай Саллюстий Крисп (Gaius Sallustius Crispus), «Югуртинская война»(«Bellum Iugurthinum»), идеология новых людей. Текст написан примерно в 42-40 гг. до н.э., но рассказывает о событиях 112-105 гг. до н.э. После смерти царя Миципсы (118 г. до н.э.) власть должна была достаться трём наследникам, но честолюбивый Югурта, правитель Нумидии (берберское царство, совр. Алжир и части Туниса и Ливии) убивает одного и разбивает другого, захватывая единоличную власть через военную силу и подкуп римских чиновников и сенаторов. Позднее Рим объявляет войну, однако первые кампании проваливаются из-за продажности римских командующих — Югурта даже успевает подкупить трибуна во время разбирательства в самом Риме. Перелом наступает при консулах Метелле, а затем новом человеке Гае Марии, чей квестор Сулла добивается выдачи Югурты союзным царём Бокхом; Югурту проводят в цепях в триумфе Мария и казнят. Формально это монография о африканской войне, но Саллюстий строит её как иллюстрацию морального разложения римской нобилитета и как пролог к возвышению новых людей вроде Мария и Суллы — предвестие будущего краха Республики. К исторической точности описания событий у антиковедов давно уже масса претензий. Саллюстий описывая войну Рима против Югурты писал про современные ему реалии и сформировал моральный манифест, подчеркивающий преимущества новой, незнатной элиты. Хронология событий у него смазана, военные детали часто неточны или поданы схематично, а знаменитая ссылка на «пунические книги» царя Гиемпсала как источник по истории Африки (гл. 17-19) считается большинством современных исследователей риторическим приёмом для придания достоверности экскурсу, а не реальной документальной базой. Современные подходы антиковедов сместились от уличения автора в неточностях к анализу логики его отбора материала как такового. И это важный методологический прием работы с античными и средневековыми текстами Саллюстий делает Югуртинскую войну частным случаем большого тезиса, сквозного для всего его творчества): после разрушения Карфагена в 146 г. до н.э. Рим лишился внешнего врага (metus hostilis), который дисциплинировал гражданскую доблесть, — и покатился к нравственному разложению (luxuria, avaritia, ambitio). Сам сюжет — нумидийский царёк, покупающий римских сенаторов и полководцев, — становится у Саллюстия не просто эпизодом африканской политики, а диагнозом коррупции всей нобилитета как правящего класса. Фраза «Roma venalis» («продажный Рим»), вложенная в уста Югурты, — это концентрат всей историософии текста. Позднее христианские авторы, очень любили цитировать Саллюстия, как и Светония, показавшего разложение нравов римских императоров. Саллюстий, сам новый человек (novus homo, не из старой сенатской аристократии), делает подъём Гая Мария — плебея, ставшего консулом вопреки сопротивлению нобилитета, — символическим переломом: старая virtus (доблесть, укоренённая в предках и традиции) вытесняется ingenium и ambitio — личными качествами и честолюбием, которые уже не гарантированы происхождением. Это отчасти апология меритократии против кастовой замкнутости нобилитета, и тревожное предвестие персонализации власти, которая через одно-два поколения обернётся диктатурой Суллы, а затем Цезарем и крахом самой Республики. То есть Саллюстий пишет о войне 100-летней давности, но явно имеет в виду политическую катастрофу своего собственного времени, современником которой он был. В современное антиковедении развито постколониальное/психоаналитическое прочтение древних текстов. В рамках него этнографический экскурс Саллюстия о Африке и образ Югурты трактуется как инструмент конструирования римской идентичности через фигуру Чужого. Рим определяет себя, противопоставляя себя варварскому Другому, и это прочтение выводит текст за пределы чисто морализаторской повестки в область формирования национального/имперского самосознания. «Югуртинская война» интересна морализаторством, конструированием нарратива новых людей, которые брали власти в Риме в свои руки. Саллюстий же был их эффективным пропагандистом.

Еще один неприятный, но важный с точки зрения отношения к российским релокантам кейс. Организаторы музыкального Zion Festival (25–26 сентября, горы под Тбилиси) в карточке билета (на грузинском сервисе tkt.ge) написали «гражданам России вход запрещён». Речь идет о фестивале с участием грузинских и европейских андеграунд диджеев (электроника/психоделика). Сейчас уже дискриминационная формулировка исчезла с сайта по продаже билетов, но перспективы допуска на фестиваль россиян – туманны. В Тбилиси и во многих частях Грузии (Сакартвело) обычная практика: местные тусуются отдельно, приезжие россияне отдельно. Это устоявшаяся и даже конвенциональная практика, то есть нельзя сказать, что организаторы фестиваля идут на что-то новое. Кроме того, что это выражено открыто и в формулировках дискриминационных. De-jure и de-facto это прямое нарушение закона «Об устранении всех форм дискриминации» (2014 г.), который запрещает дискриминацию, в том числе по признаку гражданства/национальности, при предоставлении товаров и услуг — а продажа билетов на публичное мероприятие подпадает под это регулирование. Часть россиян купили билеты и обратились с жалобами к Народному защитнику (омбудсмену). И тут ключевой вопрос какой будет практика допуска. Организатор частного мероприятия обычно может ссылаться на свободу договора и право определять условия допуска (как клубы отказывают в дресс-коде или по иным критериям), а в политически заряженном контексте — ещё и на свободу выражения позиции (аналог статьи 10 Европейской конвенции), заявляя, что это форма протеста против чего-то (понятно чего), а не дискриминация таковая. Но, в таком случае, нужно было выбирать другую формулировку, связанную с россиянами и еще дополнительными обстоятельствами, а выбрали «гражданам России вход запрещен». И пока не понятно, что будет 25-26 сентября. Для правящей в Грузии «Мечты» эта серьезная дилемма, как поступить. Тем более, что кейс может быстро стать политизированным и решить его административно (тихл) не получится. А то, что в Грузии, особенно в Тбилиси, настроения к россиянам такие – давно известно. Даже если доступ россиян на фестиваль разрешат (и обеспечат) – настроения не поменяются. К сожалению. Многие в Тбилиси не хотят чтобы россияне к ним приезжали, даже как туристы. Многие - это не значит большинство, но такие настроения присутствуют обширно.

9/11: 25 лет спустя. Мир-системные, культурологические и прочие заметки. Ответом на один из самых громких терактов в новейшей истории стала не консолидация преимущества США, а его растрата. В 2001 г. США доминировали на волне победы в Холодной войне. Однако после 11 сентября был Афганистан: $8 трлн и двадцать лет стратегического внимания ушли на контрповстанческие войны на периферии мир-системы. Соотношение потерь тоже красноречиво: 2461 погибший американский военный против примерно 75 тысяч афганских силовиков и свыше 71 тысячи мирных жителей — то есть на каждого погибшего американца пришлось порядка 70 смертей среди местного населения, которое, по итогу, вернулось ровно туда, откуда начиналось в 2001 г. В то же время Китай, вступивший в ВТО в том же 2001 г., спокойно наращивал экономическую базу без всякого американского противодействия. Кстати, ШОС тоже основан в 2001 г. и спустя 25 лет это заметная часть инфраструктуры влияния Китая, хотя и с ограниченным форматом. 9/11 не создал многополярный мир, но вызвал стратегическое перенаправление ресурсов США именно в тот момент, когда однополярное преимущество было максимальным и невозвратным — и это, возможно, главная мир-системная цена атаки, куда большая, чем сами человеческие потери. Еще одно следствие. Фабрикация оружия массового поражения как повода для вторжения в Ирак в 2003 г. стала, вероятно, самым разрушительным ударом по международному доверию к американским разведданным за всё XXI столетие: Джордж Буш-мл. подорвал доверие США в мире, хотя до сих пор этого и не признает публично (в эти дни он дает интервью и рассказывает о тех событиях, также как и Кондолиза Райс). Доктрина смены режимов силой (Ирак, позже Ливия, Афганистан) системно не производит устойчивых демократий — это факт. Впрочем, эти иллюзии «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы развеяны давно, сейчас это совсем неактуально. А вот концепция «столкновения цивилизаций» Самуэля Хантингтона, до 2001 г. остававшийся маргинальной академической гипотезой, был фактически превращён войной с террором в массовую политическую культуру — исламофобия как повседневный фон, «если увидел что-то — сообщи», досмотр в аэропортах как норма быта, которая уже не воспринимается как чрезвычайная мера, а стала архитектурой повседневности. Целое поколение (нынешние 20-30-летние) выросло внутри секьюритизации, а сворачивание военного присутствия США в Афганистане произошло на фоне усиленной мировой конфронтации. Так что секьюритизация только усиливается. Характерная, точнее, симптоматичная деталь. По свежим опросам, американцы теперь боятся не международного, а внутреннего терроризма — то есть культурный фокус угрозы за четверть века развернулся на 180 градусов, от внешнего врага к расколотому собственному обществу. Государственность, выстроенная внешней военной силой без органической местной легитимности, рушится практически мгновенно, как только исчезает внешняя подпорка — Афганистан стал учебным кейсом именно этого тезиса. 9/11 запустил процесс, в котором тактическая одержимость возмездием и контртерроризмом обернулась стратегической растратой уникального исторического преимущества — и афганский финал 2021 г. лишь физически материализовал то, что на уровне мир-системного баланса сил произошло гораздо раньше и гораздо тише. Прямолинейность «крутого парня» Буша дорого стоила США. Сейчас это все написано, что называется, задним умом, которым мы все, как известно, сильны. Но и такую работу нужно проводить для того, чтобы не утратить возможность адекватно и системно анализировать более актуальные процессы, а также смотреть на их долгосрочные последствия.

Осмысляя политико-философское наследие ХХ в. Ханна Аренд «De Vita activa, или О деятельной жизни» (1958 г.). Пережившая и осмыслившая ужасы тоталитаризма ХХ в. Ханна Арендт (одна из ее книг называется «Люди в темные времена») дала глубокий анализ и предложила несколько рецептов. Арендт различает труд (labor), работу/изготовление (work) и действие (action). Труд — это то, что человек делает ради биологического выживания: цикличное, потребляемое сразу же, не оставляющее следа — вы съели, устали, воспроизвели рабочую силу назавтра. Работа — создание чего-то долговечного, «мира вещей», который переживает создателя: дом, книга, произведение искусства, институт. Действие — единственная деятельность, которая разворачивается не между человеком и природой или материалом, а между людьми: речь и поступок среди равных, в публичном пространстве, где ты являешься другим и тем самым становишься кем-то, а не просто функционируешь. Для творческого и думающего человека это разделение — не академическая абстракция, а важный маркер, показывающий, что происходит. Важно не скатываться в простой (тупой, механизированный, исполнительский) труд и сохранять потенции для действия, или в русской традиции, делания. Опыт тоталитаризма ХХ в. показывает: думающему человеку трудно не скатиться в сферу труда и перестать создавать/творить. Публичная сфера, которая возникает только там, где люди говорят и действуют друг перед другом как равные, и существует лишь до тех пор, пока люди продолжают собираться. Это не территория и не институт — это хрупкий, постоянно воссоздаваемый эффект совместности. Именно это пространство первым уничтожает тоталитаризм — не столько запрещая говорить (хотя и это тоже), сколько лишая смысла сам акт появления перед другими: люди перестают доверять тому, что видят друг в друге, потому что не знают, кто доносчик, кто искренен, а кто носит маску. У Арендт принципиальное различие: власть (power) рождается только из совместного действия людей — она существует, пока люди действуют сообща, и исчезает, когда они расходятся, а государство опирается на насилие внутри страны (показано на примере немецкого нацизма и не только). У Арендт есть понятие Weltentfremdung — «отчуждение от мира»: ситуация, когда человек перестаёт вкладываться в общий, разделяемый с другими мир и уходит в частное, субъективное, во внутреннюю жизнь как единственное убежище. Это и есть внутренняя эмиграция или то, что я называю состоянием стоицизма или эпикурейскости. У Арендт на этот счет печальный вывод, но без осуждения: мир, из которого массово уходят думающие люди, перестаёт быть общим миром вообще, он остаётся только тем, кто либо не может уйти, либо готов участвовать в его фальсификации. Однако опыт немецкого тоталитаризма явно показал, что иногда лучше уйти и сохраниться чем остаться и погибнуть в пучине репрессий или концлагере. У Арендт не все так печально. Она вводит категорию natality: способность человека начать что-то абсолютно новое, непредсказуемое из предшествующей цепи причин, просто потому что каждый рождающийся человек — это новое начало в мире. Для неё это онтологическое основание свободы и политики: история не детерминирована фатально, потому что в неё постоянно врываются новые начинания через действие людей. Это важный контрапункт к отчаянию: даже в максимально закрытой системе логика Арендт не даёт оснований для вывода «ничего нельзя изменить» — она настаивает, что именно способность начинать заново (в разговоре, в тексте, в поступке, в малой группе единомышленников) и есть неистребимый ресурс деятельного человека, который коренится в самом факте человеческого рождения, а не в институтах.

Разбирая теорию социального познания. Неопатримониализм (клиентский тип социальности). Много уже говорили про неосословность и вот в продолжение. Есть концепция нидерландского социального психолога Герда Хофстеде «power distance» — степень, в которой общество принимает неравное распределение власти как нормальное и даже морально оправданное. В обществах с высокой дистанцией власти подчинение начальству воспринимается не как вынужденная тактика, а как естественный порядок вещей. Это не просто «боятся начальства» — это встроенная в мировоззрение иерархия ценности человека в зависимости от его позиции. Поэтому не просто бояться, но любить, убеждать себя, что любишь, показывать демонстративное уважение (в том числе и за счет унижения и самоуничижения себя). Когда критерий распределения ресурсов и статуса — не объективная компетентность, а личная лояльность конкретному лицу (а не правилам или институту), подхалимство перестаёт быть просто личностной чертой и становится рациональной стратегией выживания. В организационной психологии это называют ingratiation (теория ингратиации Эдварда Джонса): управление впечатлением о себе у того, от кого зависишь. В системе, где правила заменены персональной волей начальника, лесть — не аномалия, а эффективное поведение и целая стратегия получения благ. Большим любителем такого неопатримониализма является, кстати, мистер Трамп. Почему? Так проще себя возвышать и создавать «тело» своего влияния на дела в США и в мире. Исследования показывают: подхалимы (или лизатели пятой точки) более жестко настроения к нижестоящим, чем те, кто предпочитает держаться ровно. «kiss up, kick down». С одной стороны, ощущение «от меня ничего не зависит», с другой, компенсаторная потребность контролировать хоть что-то: отсюда мелочная жёсткость к тем немногим, над кем у человека всё же есть власть: подчинённым, домочадцам, обслуживающему персоналу. Во-первых, теория авторитарной личности (Теодор Адорно и коллеги, 1950-е) показала: люди с высоким уровнем авторитарности сочетают в себе покорность перед властью и агрессию/доминирование по отношению к тем, кто ниже или слабее. Это не два противоречащих качества, а одна психологическая структура: уважение к силе как таковой, а не к человеку или правилу. Во-вторых, смещённая агрессия (displaced aggression, из классической фрустрационно-агрессивной модели) — унижение, полученное сверху, нельзя разрядить в адрес источника (это опасно), поэтому оно «стекает» вниз, на того, кто не может ответить. Отсюда бытовая грубость охранника, хамство мелкого начальника, жестокость к подчинённым — это не характер, а канализация накопленного давления по пути наименьшего сопротивления. Люди, высоко ценящие иерархию как принцип, одновременно охотно подчиняются вышестоящим и охотно доминируют над нижестоящими. Это одна ось, а не два разных психотипа. А если эти отношения распространяются на весь социум – уменьшается горизонтальность, субьект-субьектные отношения равных на основе взаимного уважения и, что очень важно, доверия. Доверие сокращается не только из-за атомизации, но и из-за неосословной иерархаризации социальности. В патримониальной системе доверие существует исключительно внутри персональной цепочки «патрон — клиент», а между равными по горизонтали доверия почти нет, потому что нет общего институционального гаранта, который обеспечил бы это доверие без посредничества начальника. Часто на постсоветском пространстве это все замыкается в кланах или даже семейных подрядах. На уровне личности это создаёт хронический статусный тревожный фон — ваше положение не защищено правилами и не является заслуженным раз и навсегда, оно постоянно нуждается в подтверждении лояльностью, потому что зависит от благосклонности конкретного человека, а не от институциональной позиции. Такая конструкция с перманентным ручным управлением, но системно сформированным каркасом (сама иерархия).

Для подавляющего большинства российского социума уровень потребления падает, но к этому можно адаптироваться и не все так плохо. Одна из классических реакций на сокращение потребительских возможностей (брендовая одежда, качественные авто, путешествия) – древнегреческий кинизм. До винограда дотянуться не могу? Значит он зеленый и кислый, но вряд ли это результативная стратегия для среднего класса в мегаполисах и столицах. Есть другие варианты, без самообмана и самовнушения. Вот некоторые. 1.Дихотомия контроля. Не обесценивание недоступного, а разделение: статус, доход, чужое мнение — вне вашей власти, суждения и усилия — в вашей власти. Смещает фокус тревоги с не находящегося под контролем и находящимся. Это основная тропа стоической традиции. 2.Self-Determination Theory — устойчивое благополучие держится на трёх потребностях: автономия, компетентность, связанность с людьми. Деньги/статус закрывают их косвенно и слабо. Бег, ремесло, любой навык с видимым прогрессом закрывают потребность в компетентности напрямую — отсюда и работает замена шопинга спортом, это не метафора, а прямое попадание в тот же психологический механизм. Шопинг тоже возможен, но закладываться на него как в тучные годы явно не стоит. Кстати, российский средний класс (и upper middle class) легче всего сократил траты на брендовую одежду и сделал выбор в пользу цены/качества. Исключения есть, конечно, но тренд именно такой. 3.Гедонический тредмилл (Канеман, Любомирски) — эмпирический факт: и рост, и падение потребления через 3-6 месяцев возвращаются к базовому уровню удовлетворённости. Не рационализация задним числом, а измеренная адаптация — знание этого факта само по себе снижает тревогу («это временный пик дискомфорта, не новая норма навсегда»). Однако в более фундаментальных вещах (перелеты, дефицит бензина) это работает гораздо хуже. 4.Логотерапия Виктора Франкла — смысл как ось идентичности, не зависящая от материальных условий. Практика: вопрос «что я теперь могу/кем становлюсь" вместо "что я потеря»". Франкл разработал это в лагере — предельный кейс сокращения внешних благ при сохранении смысла. 5.Буддийская непривязанность (upādāna) — не отказ от желаний, а снижение цепляния за конкретный результат. Да, улучшить жизнь так как планировал может и не получилось, но еще не все завершилось и можно чего-то достичь. Цепляться за жесткие и амбициозные рамки и целеполагание нужно не всегда. Жизнь гибче и быть с собой в ладу порой важнее. 6.Management социального сравнения (Festinger) — самый быстрый рычаг: сократить экспозицию триггеров (лента чужого потребления в соцсетях). Нужно не заглядываться в чужие окна/соцсети, а жить своей, уникальной жизнью. Желать быть собой и совершенствовать. Хорошо, конечно, всегда там, где нас нет, но мы там, где мы есть и с этим нужно жить.

Российский социум находится последние шесть с лишнем лет (с марта 2020 г.) в состоянии постоянной тревожности, иногда она меньше, иногда больше, но последние месяцы число тревожных (по данным «ФОМ») выше числа спокойных, причем существенно и в масштабе социума. На личностном уровне и на уровне экзистенциальных практик не стоит искать институциональных условий для снижения тревожности, но нужно работать над собой и создавать приемлемую социальную среду. Не пузырь, а именно среду, потому что окукливаться никак нельзя, тогда будет утрата ощущения реальности, что в такие времена недопустимо. Итак, когнитивно-поведенческая терапия (КПТ) — это когда с психотерапевтом (или с близкими, или сам) разбираешь тревожные мысли («у меня точно всё плохо кончится») и учишься их проверять на реальность, а параллельно осваиваешь конкретные техники: постепенно сталкиваешься с тем, что пугает, вместо избегания, и учишься расслабляться физически. При регулярных занятиях тревога заметно снижается — по разным данным, на 40-70% за полтора-три месяца. Марк Аврелий советовали каждый день, перед сном подводить итоги, что получилось, что нет и намечать реалистичные цели. Это делалось в рамках стоической философии, в которой возможности человека были достаточно ограничены. Вот и сейчас мне кажется нужно признать, что многое от нас не зависит, но то, что зависит – нужно делать очень хорошо. Далее социальные практики. Чувство общности снижает тревогу опосредованно — через социальный контакт и поддержку, а не напрямую; исследования на группах в кризисных условиях (пример — иностранные студенты в локдаун) показывают именно этот механизм. Синхронное движение, пение или игра в футбол снижает кортизол и повышает окситоцин, создавая предсказуемость в хаотичной ситуации и чувство принадлежности; это не эзотерика, а измеримый физиологический эффект. Далее. «Communal coping» — коллективная переработка стрессового события внутри связанной сети (семья, соседи, коллектив) работает эффективнее, чем попытка справиться в одиночку. Практика «social prescribing» — врач направляет не только к терапевту, но и в сообщество (группы, волонтёрство) как часть лечения тревоги/депрессии. Помогает и просто разговор с человеком, который оказался или был примерно в схожей ситуации. В российской социальности (причем на всех уровнях, начиная с рублевского) высокий уровень тревожности сочетается с институциональным контекстом, где часть стандартных социальных решений работает хуже. Поэтому, если очень просто: 1.Сознательно дозировать новости конкретными временными окнами, а не фоновым скроллингом. Про ТВ наверное не стоит говорить здесь. 2.Держаться за малый контролируемый периметр — тело (сон, движение, дыхание), рутину, конкретные бытовые задачи, текущие успехи и неудачи, новые планы. Рутина добавляет стабильности, а сейчас запрос на стабильность высок. 3.Искать не институциональную, а горизонтальную поддержку — устойчивый близкий круг (семья, друзья, коллектив, единомышленники), поскольку именно communal coping в разъединённом обществе компенсирует нехватку системной поддержки. 4.Обращаться к психотерапевту (или самим прорабатывать накопленные проблемы). Это важная часть культуры заботы о себе (античной традиции, которая позволила формироваться личностям и которую так внимательно изучал Мишель Фуко). 5.Тревожные мысли влияют на реальные исходы, поэтому катастрофизации нужно избегать. Лучше проводить время на природе и/или с друзьями и стараться осмысливать риски, но не циклиться на них. Безысходности на уровне социума (пока) нет.

Многие уже отметили аналогии между вчерашним крестным ходом в Москве, демонстрациями в СССР и крестными ходами в Российской империи. Социально-философски все это демонстрации своих идейных/идеологических мегамашин, но есть свои нюансы. У дореволюционного крестного хода — подлинная массовая органическая религиозность была как органический фон: даже с поправкой на давление сверху, реальная религиозная практика в начале XX века охватывала значительно большую долю населения, чем сейчас. В советских демонстрациях основополагающим был воинствующий атеизм как государственная доктрина и полная замена сакрального символического ряда на политический. Классовая борьба, диктатура пролетариата (на самом деле номенклатуры), интернационал и прочие советские нарративы. Иконы и апелляции к Иисусу Христу были заменены безусловной верой в истинность Марксизма и Ленинизма («Ленин и сейчас живее всех живых»). Русские философы Сергей Булгаков (еще в 1906 г.) и Николай Бердяев последовательно говорили о советском марксизме как формы религии или псевдорелигии. Нынешний крестный ход тоже демонстрирует только начальный, но уже активно разворачивающийся процесс инкорпорацию верующих и огромную мегамашину. Ни в коем случае не стоит им пренебрегать, можно пропустить важнейшие детали, указывающие на будущее России. Это религиозный акт для искренне верующих участников и, одновременно, репетиция/тест мобилизационной инфраструктуры для государства/социальности. Причем с неоднозначным отношением в правящем классе, поэтому и оценки числа участников разняться от 100 тыс. чел. (официальные данные МВД) до 400-500 тыс. и даже больше. И это – один из сценариев будущего России, причем такой сценарий, который имеет очевидную поддержку, но и очевидных противников в правящем классе. Это сценарий, который уже сейчас предъявляется и имеет значительные шансы на реализацию, но это не гарантировано. Пытаюсь формулировать предельно объективировано и без своих оценок. А идеологизация России уже свершившийся факт, в ближайшие годы усиление идеологии над модернистской эффективностью неминуемо, как и, полагаю, доминирование традиционализма над модернизмом. Но идеологизация может быть разной – с сильной религиозностью, умеренной, опосредованной или фоновой. Тут разные проекты и сценарии конкурируют друг с другом.

Продолжение. Личностное развитие и забота о себе. 5.Отказ от универсальных рецептов в медицине. Одни и те же продукты, нагрузки и режимы сна по-разному действуют на разных людей (в том числе показано на генетическом и микробиомном уровне), и это стало основанием для роста персонализированной нутрициологии и медицины на основе непрерывного мониторинга (глюкоза, сон, вариабельность сердечного ритма), а не единых таблиц «что можно/нельзя всем». «Пейте дети молоко – будете здоровы» - это рекомендации прошлого века из индустриальной (в том числе и советской) цивилизации. Современность гораздо сложнее и требует точечных рекомендаций, а не обобщений. 6.Добросовестность. Личностная черта добросовестность (organized, responsible, follow-through) оказалась неожиданно сильным предиктором здоровья: исследование 2025 года на выборке свыше 22 000 человек связало её с более низким риском смертности сильнее, чем многие традиционные факторы образа жизни. Это подпитывает растущий интерес к тренировке «исполнительных функций» и планирования как самостоятельной практике укрепления здоровья — не только диета и спорт, но и развитие организованности как таковой. Это и пунктуальность и готовность сдерживать свое слово, что в условиях атомизации очень сложно, но по-прежнему важно. 7.Цифровой детокс. Растущий корпус исследований о влиянии постоянной цифровой стимуляции на дофаминовую регуляцию и способность к концентрации привёл к появлению клинических протоколов «цифрового детокса» при тревожных расстройствах, а также институциональной практике — от школьных запретов на смартфоны до корпоративных политик «no meeting hours» — как ответ на данные о фрагментации внимания. **Общий тренд.*: наука последних лет системно смещается от универсальных советов («ешь меньше, двигайся больше») к количественно измеримым, персонализированным и структурным вмешательствам. Не столько «что человеку нужно знать», сколько «какую среду и какие рутины ему нужно себе построить», и именно это сейчас активно институционализируется — в медицинских рекомендациях, регуляторике, политике здравоохранения (одиночество) и дизайне повседневных технологий. Жизнь – это собственное самоконструирование, постоянные настройки и донастройки. И кроме нас самих никто это делать не будет. Такая вот «политэкономия себя» и социальных связей с близкими (родственно и ценностно) людьми.

Личностное развитие и забота о себе в условиях неблагоприятной социальной среды. Повестка такая, что комментировать нечего, все, на самом деле, стало проще, очевиднее, полутоны и не все так однозначно уходят. Отдаю должное тем немногим, кто шесть-десять лет назад говорил иное, а сейчас признает. Но таких крайне мало. А жизнь, между тем, продолжается. И нужно думать о собственном развитии и совершенствовании, а для этого нужен фундамент – здоровье и ресурсы. Наука нам в помощь, обзор актуальных экзистенциальных и личностных практик. 1.Социальные связи – биологическая потребность, а не просто бонус. В 2023 г. американский главный санитарный врач впервые официально назвал одиночество эпидемией, сопоставимой по вреду для здоровья с курением 15 сигарет в день; в ноябре 2023 ВОЗ создала постоянную Комиссию по социальным связям. Исследования показывают: дефицит социальных связей — независимый предиктор смертности не слабее классических факторов риска. Национальные стратегии борьбы с одиночеством приняты в Великобритании, Японии и десятках городов мира. 2.Смысл жизни. Измеримый медицинский фактор. Крупный метаанализ 2024-2025 годов (488 765 участников, до 32 лет наблюдения) показал: у людей с высоким уровнем «purpose in life» риск смерти в среднем на 46% ниже, они на 24% реже становятся малоподвижными и на 33% реже страдают нарушениями сна. Вспомните Виктора Франкла («Человек в поисках жизни») и его опыт выживания в концлагере. Выживали не те, кто надеялся что это быстро кончится и не те, кто полагал что это навсегда. Выживали те, кто имели устойчивый смысл жизни. 3.Качественный сон. Важным открытием последних лет стала не столько "гигиена сна" вообще, сколько роль глимфатической системы (очистка мозга от метаболических отходов, включая бета-амилоид, во время глубокого медленного сна) и открытие, что регулярность сна предсказывает смертность точнее, чем его продолжительность (данные UK Biobank). В практику это уже переходит как переориентация рекомендаций врачей и трекеров сна: не "спи 8 часов любой ценой", а "ложись и вставай в одно и то же время", плюс конкретные протоколы света (15 минут дневного света в первый час после пробуждения, приглушённый тёплый свет за два часа до сна). 4.Ось кишечник – мозг влияют также на депрессию. Менделевская рандомизация 2024-2025 годов показала, что дисбиоз микробиоты — именно причинный, а не только сопутствующий фактор депрессии и тревожности. Пробиотические и диетические интервенции (пре/пробиотики, ферментированные продукты) начинают включать как вспомогательный, доказательный элемент в протоколы лечения лёгкой-умеренной депрессии наряду с психотерапией.

В продолжение. От «Москва резиновая» до фазового перехода в условиях секьюритизации. Методологическая результативность концепции Урри может быть апробирована на примере Москвы. По данным Росстата население Москвы росло каждый год без перерыва с середины 1990-х, несмотря на кризисы, ковид или военные факторы. В 2002-2010 гг. рост на 1,3-1,4% в год, 2014-2025 гг. на 0,6-0,8% в год. Статистика показывает, что темпы прироста в кризисные годы (ковид или экономический кризис) падает, но не уменьшается. Есть еще и административное присоединение территорий (+580 тыс. чел. на присоединенных территориях за 13 лет, Троицкий, Новомосковский округа и др. локации). Рост Москвы — это не естественный прирост (рождаемость в Москве ниже смертности по данным постсоветских годов, которые были в открытом доступе). Однако столица за счет миграции перекрывает это. Москва – огромный узел, куда стекается поток, работает как магнит независимо от фазы экономического цикла — просто сила потока варьируется. У центрального узла — предпочтительное присоединение и его рост подчиняется не средней динамике всей системы. Кризис бьёт по периферии сильнее, чем по центру, поэтому даже при сокращении общего пирога относительная притягательность Москвы не падает, а иногда растёт — люди бегут не от кризиса вообще, а из точек, где кризис острее, в точку, где он мягче. Это и объясняет, почему темп роста Москвы падает вдвое в тяжёлые годы, но не обнуляется и не разворачивается: узел сети продолжает стягивать поток, даже если сам поток стал тоньше. Часть людей, которые в мирное время рассматривали бы отъезд за границу как горизонт возможностей, вместо этого выбирают «следующий лучший вариант» — переезд в Москву (Питер, Краснодар, Казань). То есть суммарная «мобильная энергия» не исчезла, она перераспределилась с закрывшихся международных каналов на оставшийся внутренний центростремительный канал. Нельзя измерять просто «объём мобильности», нужно смотреть, какие именно каналы открыты, а какие закрыты — и кто выигрывает от закрытия чужих каналов Санкции резко ограничили мобильность капитала за рубеж, и часть этого капитала не исчезла, а осела внутри страны — в частности, в жилищном строительстве, которое физически возможно только в присоединённых в 2012-м территориях (там есть свободная земля). Само перекраивание границы Москвы в 2012-м и то, что оно продолжает работать (Новая Москва постоянное строительство) — это проактивная политика управления мобильностью людей. Власть не просто фиксирует существующие потоки статистикой, а заранее перекраивает карту так, чтобы будущий поток мигрантов из Подмосковья и регионов автоматически засчитывался в московскую, а не областную статистику. Это не нейтральный факт географии, а инструмент — Москва «ловит» чужую мобильность в свои административные сети раньше, чем она вообще произошла. Поэтому «Москва резиновая» с точки зрения мобильности — это не аномалия, а образцовый случай того, что теория предсказывает про центральные узлы в кризисных сетях: они не растут вопреки кризису, они растут именно потому, что кризис перенаправляет к ним чужую, обедневшую и вытесненную с других направлений мобильность. И эта «Москва резиновая» сейчас, возможно, несколько замедлилась (тут понятнее станет через несколько лет). Но явно «Москва резиновая» не исчезла и продолжается. Темп может снижаться, а вектор прежний. Он усиливает логику сверхцентрализации государства с жесткой вертикалью. Москва – это больше центр государства, сердце империи, чем город как таковой. Логика урбанистического пространства подстраивается под управленческую инфраструктуру столицы. Но эта логика сверхцентрализации дает гражданам возможность стать частью более комфортной среды с большими потоками и сетями возможностей. Резиновость Москвы - это способ социума адаптироваться к сверхцентрализации, усилить ее и получить персональные блага для себя и своей семьи.