Странный музей

На одном из слэмов, которые мы делали во Владивостоке, философ рассказывал об онтологическом смысле фотографии и о том, что каждый раз, делая селфи, мы немножечко думаем о смерти. Вот такое я люблю. (Но публика не любит. Многие, я уверена, думали о смерти, пока он рассказывал)

Я объясню своё фырканье: дело не только в том, что я очень трепетно отношусь к теме. Science Slam — это увлекательный рассказ о научном исследовании. Здесь же — крепкая обзорная мини-лекция с жизнерадостным выводом, в котором не было необходимости. И ни одной шутки! Ни одной!

Дело ожидаемо кончилось перепалкой со зрителями. В синем углу: те, кто думает, что не любить современное искусство — это какая-то позиция, хотя это то же самое, что не любить колбасу, группу Muse или математику. В красном углу: те, кто думает, что современное искусство надо объяснять.

На всероссийском Science Slam вышла участница-культуролог и бесхитростно зачитала мини-лекцию о современном искусстве и сибирском ироническом концептуализме. Тезисы спорные, вывод натянутый; рядом сидит художник в дредах и лепит из пластилина. Культоролог рассказала про Мухобаму, свитер на двухметровых спицах и «Что было бы, если бы они родились в Сибири». Про Синие носы не забыла! А потом накормила зал... пряниками. А вы думали.

По моему мнению, один из лучших текстов о взаимоотношениях науки и искусства — это «Автостопом по галактике».

«Так, может, она и умерла», — я уже шутила об этом год назад и ещё пошучу. Каждый раз, когда именитые литературные критики страны пишут школьные сочинения о Толкине, буду так шутить.

Ну, поехали. В прямом смысле — только что проехала внутри этой трубы. Recycle Group, проект Template of Life на Винзаводе.

«Сложносочинённый» как эпитет скоро возглавит мой топ тошнотворных слов. Готова подвергнуть сложноподчинению за злоупотребление.

К слову о геолокации. Расскажу о том, как Салман Рушди не отличает Дальний Восток от Сибири. У него что Дерсу Узала, что нанайцы в целом — все сибиряки. (И то правда, дальше Сибири ведь ничего не бывает.) Her region of origin is Siberia and she claims descent from the great explorer Vladimir Arsenyev himself, who wrote many books about the region, including the one that became a Kurosawa film, Dersu Uzala, but this line of descent is not confirmed because Vasilisa, as we will see, is a brilliant liar, accomplished in the arts of deceit. She says she was raised in the heart of the forest, the immense taiga forest that covers much of Siberia, and her family was of the tribe Nanai, whose menfolk worked as hunters, trappers and guides. http://lithub.com/the-golden-house/

Все люблю в биеннале, кроме варварской зацикленности на всем «портовом» и «морском». Я понимаю, что тема «Морфология порта» и город у моря, но зачем устраивать сувенирный магазин с подсвечниками-маяками и клеить ракушки на задницу. Пространства для интерпретаций и высказываний полно. Море во Владивостоке так близко, что его почти не замечают; даже относятся к нему немного снисходительно, уезжая летом подальше, к «настоящему» морю. И уж точно здесь далеко не каждый разбирается в кораблях или имеет отношение к рыбной ловле. Это я вам говорю, как человек, который пытался найти эксперта по рыболовным сетям для круглого стола. Бессмысленно заменять веревки на морские канаты, короче говоря. Это как ходить в тельняшке и бусах из ракушек, чтоб сойти за своего.

Что за книга? Все начинается с того, что у Рока Бриннера открылось редкое имунное заболевание, начался кожный некроз и он уже без особой надежды лечил симптомы талидомидом. И вылечил притом. А будучи дотошным и любопытным, решил раскопать все, что можно знать про это вещество. В 60-х талидомид выпускали под тридцатью семью разными названиями от сорока разных морок. В том числе выписывали беременным женщинам от всего подряд: тошнит? Бессонница? Нервишки? Универсальное средство. По разным подсчетам количество младенцев с врождёнными уродствами, чьи матери принимали талидомид во время беременности — от 8000 до 12000. Из них выжили 5000. Тут, конечно, стали копать в историю клинических исследований, заводить судебные дела, закрыли производство и запретили препарат (с оговоркой для лечения проказы). Детям, однако, мало чем можно было помочь. В те времена даже нормального протезирования не было, поэтому многие из них отказывались от тех протезов, которые им предоставляло государство. Говорили так: «I will find my own way to open a cookie jar». Я очень часто вспоминаю эту фразу, когда мне кажется, что у меня руки из жопы. Изучая историю талидомида, Рок Бриннер общался со многими из этих людей. Теперь каждый год они встречаются за праздничным ужином выживших. «У вас на родине, в Канаде», — говорил мне. И обещал в следующий приезд привезти книгу, если напомню. С тех пор уже второй фестиваль прошел. Напомните мне, чтобы я напомнила?

Кажется, десятый год подряд не попадаю на кинофестиваль Pacific Meridian, маленький юбилей. Вчера по этому случаю забыла про показ в сквере у дома Бриннеров. А мне вообще-то Рок Бриннер прошлой весной обещал привезти свою книгу Dark Remedy (на русский она, как я понимаю, не переводилась).

Так трогательно, как будто попал в томик рассказов Драгунского, где летом самый вкусный квас и на Новый год всегда настоящая ёлка.

И вот такое многоплановое там все! Картины Бутусова, живого классика приморской живописи, на тарелках. Серия спичечных коробков, такая же насыщенная, как конфеты. Набор еды из фарфора — один в один советские пластмассовые продукты в детских садиках, и все такое же несъедобное и заманчивое (а ещё дань культу еды). Десятки фарфоровых персонажей из советской реальности.

В пару к русским нэцке — советская апроприация оригами. Корабли и самолеты из бумаги в клетку теперь тоже застыли в фарфоре, потеряв плавучесть и летучесть.

Наши — не только рекорды, но и нэцке. Среди персонажей сказок затесался Наполеон, тоже фольклорная фигура в своём роде.

А уже мастер Глагольева создаёт на основе плаката горельеф «Бегунья».

Отдельная песня про Владивосток. Создатель мастерской (Клименков) здесь родился и вырос, как и создатель оригинального плаката «Все рекорды должны быть нашими» (Говорков).

В воспоминаниях сладости всегда слаще. Так каждое воспоминание о временах, которые мы не застали, стало конфетой. Про космос, про Москву, про стиляг и про детство.

Хлеб на советском столе всему голова, а треугольный пакет — корона. Став фарфоровой фигуркой, пакет перестал быть общим местом, а зефир кажется воздушнее, чем настоящий.