Блок

Мама, доктор Пекелис знает все мои болезни, ты ошибаешься, точно так же отравления никакого не было и вообще не может быть. О болезнях писать нестерпимо скучно, но больше не о чем писать. Делать я ничего не могу, потому что температура редко нормальная, все болит, трудно дышать и т. д. В чем дело, неизвестно. Если нервы несколько поправятся, то можно будет узнать, настоящая ли это сердечная болезнь или только неврозы. Нужно понизить температуру. Я принимаю водевильное количество лекарств. Ем я хорошо, чтобы мне нравилась еда и что-нибудь вообще, не могу сказать. Люба почти всегда дома. Незлобии будет платить за пьесу в разные сроки. Вот, кажется, все. Саша. Спасибо за хлеб и яйца. Хлеб настоящий, русский, почти без примеси, я очень давно не ел такого. письмо матери, 4 июня 1921, Петроград, 40 лет

В этот серый летний вечер, Возле бедного жилья, По тебе томится ветер, Черноокая моя! Ты в каких степях гуляла, Дожидалась до звезды, Не дождавшись, обнимала Прутья ивы у воды? Разлюбил тебя и бросил, Знаю — взял, чего хотел, Бросил, вскинул пару весел, Уплывая, не запел… Долго ль песни заунывной Ты над берегом ждала, И какой реке разливной Душу-бурю предала? июнь 1907

Много созерцаю. Вчера впервые поехал к Менделеевым, где узнал о предполагающемся 29 июня (в Петров день) спектакле с либеральным оттенком (для народа). Но и последнее меня более не возмущает. Будет, по всей вероятности, масса пьяных, и состоится только какая-нибудь малая часть спектакля. Возвратился поздно ночью под непрерывным дождем. Это было даже приятно, потому что на горизонте все время виднелась светлая полоса заката — и напророчила хорошую погоду. — Других событий не было. Что касается Нины Николаевны, то я действительно не понял сути о советах, лучше расскажете en bouche. А когда это будет, не знаю — должно быть, осенью, потому что я, пожалуй, не могу приехать к Вам по очень многим причинам, распадающимся на духовные и матерьяльные. Я еще мало занимался, даже чтением, все больше сажал цветы и предавался отдохновению, уподобясь некоему Цынцынатусу. (К несчастию, забыл Кузьму Пруткова в Петербурге). Писал стихи (вообще довольно много в последнее время), вот одни из последних (пишу более из-за содержания): Они звучат, они ликуют, Они живут, как в те года, Они победу торжествуют, Они блаженны, как тогда! Кто уследит в окрестном звоне, Кто ощутит хоть краткий миг Мой бесконечный — в тайном лоне — И гармонический язык? Веселье буйное в природе, И я, причастный ей во всем, Вдвойне ликую на свободе, Неразлученный с бытием. Желаю Вам всего самого приятного и счастливого и крепко жму Вашу руку. из письма Гиппиусу А.В., 02.06.1901, 20 лет

Как сон, уходит летний день, И летний вечер только снится. За ленью дальних деревень Моя задумчивость таится. Дышу и мыслю и терплю. Кровавый запад так чудесен… Я этот час, как сон, люблю, И силы нет страшиться песен. Я в этот час перед тобой Во прахе горестной душою. Мне жутко с песней громовой Под этой тучей грозовою. июнь 1902

Мама, работы подвигаются, главная задержка — за печами. Печник поехал в Москву искать еще рабочих. Вчера приехали Ирина (жена Николая) с двумя детьми — славная, и дети славные, и Аннушка. Тетя проехала в Сафоново. Сегодня Ефим привез летники и сам их сажает — настоящим садовничьим способом. Обещает научить этому весной Николая. Я все время на постройке. Очень мне нравятся все рабочие, все разные, и каждый умнее, здоровее и красивее почти каждого интеллигента. Я разговариваю с ними очень много. Одно их губит — вино, — вещь понятная. Печник (старший) говорит о «печной душе», младший — лирик, очень хорошо поет. Один из маляров — вылитый Филиппо Липпи и лицом, и головным убором, и интересами: говорит все больше о кулачных боях. Тверские каменщики — созерцатели природы. Теперь работают 14 человек, и еще придут новые. — Пристройку мы подождем обшивать (и переход к ней с комнатой), только потолки обошьем. В доме уже стелют полы, которые были склеены раньше (в посту). Люба хозяйничает, завтра привезут капусту. Все уже в цвету на лугах, что может цвести — пестрое. Жарко, приготовляется, пожалуй, засуха, в саду на нижней дорожке блекнет трава. Луг под садом зарос такой травой, что пни пропали. — Пиши, в воскресенье от тебя не было письма. Не почувствовала ли ты себя хуже после отъезда Любы? Господь с тобой, целую. Саша. письмо от 31.05.1910, Шахматово, 29 лет

Получил два твоих письма, милая крошка. Мама тебе уже писала о том, как при Жене пришли Георгий Иванович и Вяч. Иванов и как говорили. А я гуляю и пишу много (критику). 1 июня буду обедать у Жени и гулять с ним. Мне тоскливо без тебя; я думаю, что тебе будет приятно вот это стихотворение, которое, в сущности, исчерпывает все, что я могу написать тебе. Мне оно нравится, но я его написал только сию минуту — ночью, усталый. И переписал на первую страницу новой тетради. Напиши мне о нем, моя родная. Пусто без тебя. Саша. На твой вопрос отвечаю, что Лидия Дмитриевна здесь (Таврическая, 25). Я, наверное, пойду скоро к ним — очень люблю их обоих. Но тут у меня сложнейшие планы и комбинации — литературные, в зависимости от Горького, Андреева, Бори, парижан и пр. Буду тебе излагать, когда приеду. Хочется приехать, но не знаю — когда. Драма плохо пишется. Л. Д. Б. Ты отошла, — и я в пустыне К песку горячему приник. Но слова гордого отныне Не может вымолвить язык. О том, что было, не жалея, Твою я понял высоту: Да. Ты — родная Галилея Мне — невоскресшему Христу. И пусть другой Тебя ласкает, Пусть множит дикую молву: Сын Человеческий не знает, Где приклонить Ему главу, 1907. Весна Александр Блок. письмо от 30 мая, ночь (белая), 26 лет

Дорогой Вильгельм Александрович*. Спросите Евдокию Петровну на всякий случай, не заказана ли кому-нибудь уже «Герман и Доротея»? Чувствую себя в первый раз в жизни так: кроме истощения, цынги, нервов — такой сердечный припадок, что не спал уж две ночи. Ваш Ал. Блок. Поклонитесь, пожалуйста, Александре Николаевне. письмо Зоргенфрею В.А., 29 мая 1921, 40 лет *арестован 4 января 1938 года по «делу ленинградской писательской организации». Обвинён в участии в антисоветской контрреволюционной писательской организации. Осуждён 20 сентября 1938 года выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР. Приговорён к расстрелу. Казнён 21 сентября 1938 года в здании тюрьмы на Нижегородской улице, 39 в Ленинграде. Реабилитирован посмертно 22 марта 1958 года. **умер 7 августа 1921 года

Мама, Л.А. Дельмас едет сегодня в Лугу и отвезет письмо. Писать мне нечего интересного; кроме болезни, ни о чем не могу писать и трудно — слабость. У меня уже вторые сутки — сердечный припадок, вроде твоих, по словам Пекелиса, я две ночи почти не спал, температура то ниже, то выше 38. Принимаю массу лекарств, некоторые немного помогают. Встаю с постели редко, больше сижу там, лежать нельзя из-за сердца. Теперь, кажется, припадок проходит. Третьего дня приходил Женя Иванов. Я почти не говорил с ним, потому что плохо себя чувствовал. Делать тоже ничего не могу. Ну, господь с тобой. Саша. письмо от 28.05.1921, Петроград, 40 лет

Люба, я не могу отвечать на твои интересные письма такими же из Шахматова. Мир, как всегда, удален, неизвестно, что делается в нем, а мы тихо живем с мамой и тетей. Мужики нищие и несчастные, большей частью холодный май, дни тянутся долго, пушистая собачка плачет на цепи, постройка тянется, но мало беспокоит. Все это ты знаешь. Я брожу, занимаюсь много дописываньем старых стихов, которые мне почти все надоели; хочу скорей развязаться со II и III книгой. Почти ничего еще не чувствую. Ем массу яиц и пью молоко. Захожу каждый день в твою комнату. Написал Пясту просьбу, чтобы он приехал. А книги тебе надо? Что, кроме «Грозы» и «Гамлета»? Твои два письма о параде и о «Гамлете» — очень хорошие и умные. Пиши еще такие, когда тебе будете время. Мне очень нужно получать такие известия. Мне захотелось в Берлин после твоего письма. Господь с тобой, милая. Саша. письмо Блок Л.Д., 27.05.1911, 30 лет

Дорогой Корней Иванович. На Ваше необыкновенно милое и доброе письмо я хотел ответить как следует. Но сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращается, и все всегда болит. Я думал о русской санатории около Москвы, но, кажется, выздороветь можно только в настоящей. То же думает и доктор. Итак, «здравствуем и посейчас» сказать уже нельзя: слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка. В Вас еще очень много сил, но есть и в голосе, и в манере, и в отношении к внешнему миру, и даже в последнем письме — надорванная струна. «Объективно» говоря, может быть, еще поправимся. Ваш Ал. Блок. письмо Чуковскому К.И., 26.05.1921, Петроград, 40 лет

Дорогой Валерий Яковлевич. Приветствую Вас из Флоренции. И здесь, и в Венеции, и в Равенне по-новому и с особенной значительностью вспоминаю Ваши стихи. В Риме, кажется, не буду, потому что и здесь до сумасшествия жарко. Любящий Вас Александр Блок. 25 мая 1909, 28 лет

Милый друг. Я пишу тебе с Сестрорецкого вокзала. Сижу и пью. Пьеса подвигается. Я сейчас был в Левашове — на той лесной дороге, где мы были с тобой давно. Там так же хорошо, как было. Лесной воздух, елка и вечерний туман. Большая часть первого акта — о тебе. Твое письмо получил — и книгу. Когда приеду — не знаю. Думаю, что приеду. Мыслей очень много. И какая-то глубокая, подстерегающая усталость. Пиши мне и помогай. Саша. Этот листик из того леска в Левашове, где мы были с тобой. Там совсем шахматовское — елки, рябина и брусника на мху. письмо Блок Л.Д., 24.05.1907, 26 лет

Прочел твой «Университет», совершенно согласился и очень понравилось. Люблю твой стиль настолько, что не могу сообразить, понятен ли он другим. А тебе «так» пишу пока — «через забор». Когда приехали, жутко было иногда от древесного оргиазма — соки так и гудели в лесах и полях. Через несколько дней леса уже перестали сквозить тишиной и стали полношумными. Теперь все они веселятся, очень заметно. Лягушки и пр. также веселятся чрезвычайно, а я болтаюсь, колеблемый ветром и несозревшими идеями по лесам с двумя краббами (таксами). Цветет все раньше, уже сирень все ветки согнула. В одной из многочисленных гроз показывался венец из косых лучей — из глаза отца, Солнце бушует ветром — это ясно на закате, сквозь синюю и душную занавеску. Говорили, будто Москва горит, — так затуманились горизонты; но это были пары и «пузыри земли», и «ветер разнес их мнимые тела, как вздох». Хорошо, но унизительно не быть одной из этих «стихий», хотя бы в том смысле, что еще не написаны ни одни «стихи». из письма Иванову Е.П., 23.05.1905, 24 года

Месяц вышел, солнца нет, Лишь зари вечерний свет. Отдаленного набата Голос тягостный плывет, Но душа цвела когда-то И теперь еще цветет. 1902

Когда я одинок и погружен в молчанье, Когда чужая речь давно мне не слышна, Я чувствую в груди немое трепетанье, И близким прошлым полнится она. Когда я одинок, и голоса чужие Не слышны, не нужны, и чужды, и темны, Я чувствую в себе призвания былые, И прошлого изгибы мне видны. Не нужно мне грядущих, настоящих — Всех пошлых сил, истраченных в «борьбе». Я полн заветов дней моих давящих, Подобных прошлой, может быть, судьбе. 1901

Дорогая Надежда Александровна. Чувствую себя вправе писать Вам карандашом, в постели и самое домашнее письмо; потому что мне кажется уже после нынешней Москвы наше знакомство и наша дружба — старыми, укрепившимися. Больше недели прошло с тех пор, как я приехал. Это время я провел дома, сначала — на розовых креслах и наконец уже в постели, с жаром, что и до сих пор продолжается. Доктор, не опровергающий ничего, что сказала Александра Юлиановна, считает, что без санатории не поправить ни душевного, ни физического состояния. Я чувствую, что он прав, хотя думать об этом, как обо всем, мне, конечно, лень. Тем не менее, может быть, следовало бы сделать последнюю в жизни попытку «поправиться» (не знаю зачем). От кого зависит попасть, например, к Габаю на июль и август! Как этого достичь? Ваши дела гораздо серьезнее моих. Напишите мне, как Вы чувствуете себя <…> У Вас мне было хорошо, насколько только можно в таком состоянии, в каком я сейчас нахожусь. Поверьте, что я глубоко благодарю и ценю Вашу удивительную заботливость и чуткость, доброту и мудрую мягкость Петра Семеновича. Вне атмосферы Вашего дома — в Москве хуже, чем было в прошлом году; или я не мог воспринимать ничего от болезни; все эти публичные чтения, несмотря на многое приятное, что даже до меня доходило, — были как тяжелый, трудный сон, как кошмары. Выгоды моего положения заключаются в том, что я так никого и не видал и никуда не ходил — ни в театр, ни в заседания; вследствие этого у меня появились в голове некоторые мысли, и я даже пробую писать. Любовь Дмитриевна очень заботится обо мне. Мама живет в Луге пока благополучно. Мой телефон давно и, вероятно, надолго сломан. Я вспоминал «Розу и Крест», еще раз проверил ее правду, сейчас верю в пьесу, при встрече с Оск. Блумом мог бы рассказать ему много. Не давал ли знать о себе Шлуглейт, не выяснилось ли чудо с Браиловским? Книжки скоро вышлю, Сердечно приветствую обоих Вас, Любовь Дмитриевна просит кланяться. Ездите ли Вы на дачу? В своем ли уме еще серый кот? Ваш Ал. Блок. письмо Нолле-Коган Н.А., 20.05.1921, Петроград, 40 лет

Твой Саша был у нас в четверг на Святой, о чем и писала в потерянном письме — вид у него очень хороший, вырос на наши глаза, таким молодцом: новый мундир, новое пальто, теперь он верно уже уехал в деревню — застал нас он за чаем, это было в четвертом часу. На этот раз был разговорчивее, познакомился побольше с нами. Все были дома, но обедать не остался, хотя это было около 6 часа.  Из письма Ариадны Александровны Блок А.Л. Блоку, 19 мая 1897, Саше 16 лет

Мама, ремонт очень затягивается, так что дай бог чтобы кончился к Петрову дню. Надо уж все делать как следует. Выходит, конечно, дорого, зато хорошо и удобно, дом будет совсем отделан. Приехав, ты увидишь крышу зеленую, балкон белый, печи изразцовые и нашу пристройку — двухэтажную! Я очень много этим занимаюсь, а Люба — хозяйством. Теперь работает много народу, Николай пашет, посадили картофель, сеем вику, будем чинить загоны, Владислав чистит двор, гумно и пр. после ушедшего наконец Егора, с которым поступлено непреклонно, насколько я только способен. Пожалуйста, позови себе непременно психиатра со стороны и не скупись на деньги. Об этом пишет мне и Франц. Деньги (есть ли еще у тебя что-нибудь?) мы доставим тебе скоро: или пришлем, или Люба, которой надо лечить зуб и покупать разное для дома в Москве, привезет тебе -300 рублей. Я думаю, если ты пролечишься еще до 1 июля и позовешь постороннего доктора, — это принесет довольно существенные результаты. Ремонт почти немыслимо кончить раньше, а жить во время постройки тебе здесь будет неудобно. Лошади работают хорошо, только у Вороного оказалась та же болезнь, что у вашей ревельской лошади, — мокрец — мокнет около копыт. Люба каждый вечер моет ногу и перевязывает, а также — палец плотнику. Мы наладили почти весь инвентарь уже — и колеса, и сбруи, и пр. — Не пишу я пока ничего — страшно хлопотно с ремонтом. Все рабочие — разных губерний и профессий — интересны, я с ними очень много разговариваю. Каменщики — тверские, печники, плотники и маляры — здешние. Тверские развитее и с идеями. Напиши мне, как ты относишься к продолжению леченья? — То, что ты пишешь об интересе разных людей к моим стихам, мне довольно приятно, но как-то глухо — не в этом дело. Пусть хоть кто-нибудь переживает теперь то, что я переживал, оплакивал, воскрешал и опять хоронил десять лет тому назад. Немножко смешно. Пиши. Господь с тобой. Целую тебя. Саша. письмо от 18.05.1910, Шахматово, 29 лет

Милый Александр Александрович. Будьте милый и не сердитесь на меня, что долго не отвечал Вам. Вы знаете, у меня плохи глаза и мне приходится экономить зрением. При всем том, мне, все-таки, пришлось за 1-й месяц, что я в Берлине, написать 53 письма. Этим все сказано. Я надеюсь, Вы не будете сердиться, прочитав эту цифру, за мое долгое молчание. Очень огорчен, что Вы не поняли меня. Но это не Ваша вина. Это обычное явление при переписке. Жалко и потому, что сейчас не имею никакой возможности написать что-либо в пояснение того, что говорил. Впрочем и Вам, ведь, теперь некогда. Что касается стихов — мне они понравились. Не сердитесь за помарку. Стихи хорошие, но опасны и нетехничны. Ты отходишь в сумрак алый — красиво сказано. В бесконечные круги — опасно. Что это такое? Несомненно, Вам-то это ясно. Значит, надо было объяснить, что это за представление у Вас. Я послышал отзвук малый — “послышал” — грамматически не стильно. Малый — это ведь только для рифмы. Вы “послышали” отзвук тихий. А малый не хорошо. Ждать иль нет безвестной встречи. Что такое — безвестной? В тишине звучат сильнее. Видите, вот ведь Вы написали сильнее, а не более; там был отзвук тихий, слабый? Ты ль смыкаешь, пламенея, Бесконечные круги? — Красиво, но опасно, опасно. Неясно, какие у Вас об этом представления. из письма Панченко С.В. - Блоку А., 17 мая 1901, Берлин, Блоку 20 лет

Что-бы ещё почитать: @kafkanazavtrak - письма, дневники и цитаты из произведений Франца Кафки. @prishvin_dream - дневники Михаила Пришвина. @Dark_Avenues - письма и дневники Ивана Бунина. @denechekk и @devyanostalgiya - летопись 1976 и 1992 года в дневниках современников.