Будь сложнее

«Я внезапно понял», - говорит Владимир Ермилов, - «Если мотивирующие слоганы говорить медленным голосом очень усталого и до отчаяния пьяного человека, иногда вставляя «бля», можно случайно достичь просветления».

У этого текста есть автор, но мы не можем назвать его имени. Это опасно и для него самого, и для тех, с кем он встречался. Китайская провинция Синьцзян превращена в огромный тоталитарный лагерь. Задача: контролировать уйгуров, мусульман, живших там веками. По всей провинции установлены камеры, которые следят за всеми. Когда на ночной дороге автор текста прикрыл лицо рукой, на всех камерах кругом сработали вспышки. Все уйгуры при переходе из квартала в квартал города Кашгар должны отмечаться: они предъявляют ID-карту и показывают сетчатку глаза.  Старые книги по истории запрещены. Старые — это до 2009 года. За хранение более старых изданий — срок семь лет.  При покупке обычных кухонных ножей уйгуры обязаны нанести лазерной гравировкой идентифицирующий владельца QR-код на лезвие. Китайцы боятся терактов. В Китае действует система оценки людей. Власти используют всю доступную информацию, в том числе ДНК, чтобы присваивать жителям рейтинг. У уйгуров эта оценка сразу ниже — из-за национальности. С низкими баллами не взять кредит в банке, не купить билет, не отдать ребенка в школу. Тех, у кого оценки ниже определенного уровня, отправляются в тюрьму.  Уйгуров постоянно проверяют на лояльность власти. Для этого по домам ходят специальные комиссии. Представьте: в любой момент к вам домой может прийти толпа людей и начать задавать вопросы.  Для тех, кто недостаточно лоялен, строят лагеря перевоспитания. Китай вкладывает в это сотни миллионов долларов, но отрицает даже их существование.  https://mdza.io/V3i3IUYbiJ4

Божественная реклама

Вообще, чем глубже я познаю мир через книги, опыт, взаимоотношения и размышление, тем сложнее производить осмысленную речь вне осмысленного же диалога. Становишься чувствительнее к глупости и бессмысленности, начинаешь видеть её плещущиеся океаны в себе и окружающем. Это я не про «все дураки, и я дурак», напротив, это про навык, искусство и ремесло мышления. Можно сравнить это с архитектурой: она не существует в природе сама по себе, но существует через нас и в нас. Будучи архитектором, ты воспроизводишь взгляд архитектора на пространство и мышление архитектора, через эту призму архитектурности становишься способным выносить суждения (и из себя, и в себе — подобно беременности). Точно так же и с мышлением: вынашивая его в себе, культивируя (агрономический термин, да), выстраивая согласно не тобой придуманным законам, получаешь инструмент суждения. Как архитектор видит конструктивные недочеты конструкции лачуги (не говорю уж об эстетике), так мыслитель видит случайные, выхваченные из хаоса мысли, непродуманные, незрелые (не выношенные), нежданные, незаконнорождённые (рождённые не по законам мышления), которые (что самое разрушительное) мгновенно высказываются, обрушиваются всей своей бессистемностью и глупостью (скажу так, чтобы не перечислять уже сказанное выше) на Другого человека, который, скорее всего, вынужден с вами взаимодействовать (если нет, то вы — зазывала или сумасшедший). И ответ, скорее всего, будет симметричен. Возможно, тут и кроется ответ: вся эта глупость и непродуманность — порождение непонимания существования Другого (который не есть я), а, следовательно, и непонимания существования себя. Речь тогда становится не продуманным, великим и сакральным актом самосозидания, но рефлексом на окружающий мир существа, не сознающего себя. В английском языке sense переводится и как «смысл», и как «чувство», а язык как ткань и ткач коллективного разума, редко в таких вещах ошибается. Это значит, что не сознающий себя человек и не чувствует себя, он буквально оторван от себя и мира, и, не понимая этого, отчаянно хочет заговорить разрыв, не помня и не понимая силы языка. Заговорить можно, если знать, что заговаривать, и как. А для этого надо заниматься мышлением. А иначе как у Лорки: Полуночны и горбаты, Несут они за плечами Песчаные смерчи страха, Клейкую мглу молчанья.

Знаете, как бывает: хочется тебе что-то написать, прям очень хочется — ответить в общем чате, где обсуждают муру, указать кому-то на недочёт, поправить, даже высказать своё фи относительно чьей-то непродуманной, на твой взгляд, а, следовательно, ошибочной, позиции. Замрёшь, подумаешь, и не напишешь. Зачем поучать других? Сам ведь дурак дураком, и ничего, — живешь, кофе пьёшь вкусный, сентябрь вокруг тёплый.

В Копенгагене теперь можно купить небольшой личный «остров» из дерева (и с деревом) площадью 20 кв.м. Острова дрейфуют по каналам, можно устроить пикник, книжку почитать. Как вам идея?

Только что, под покровом ночи, меня ОСЕНИЛО. Именно так, верхним регистром. Вот представьте себе: вы сидите на детской площадке с друзьями, пьёте пиво, как культурные люди обсуждаете творчество Бунюэля, Нолана и Кодзимы, а тут к вам подходят менты и, — иродовы дети! — начинают оформлять за распитие пивчанского в людном месте. Ужас! Произвол полицейского государства! Но тут важна форма, ведь в ней кроется ключ к пониманию содержания. Любой символ многозначен, о чём писали антропологи и историки культуры вроде Фрэзера или Лотмана. Оформляющий вас до обезьяны полицай говорит вам "Пройдёмте". О, это очень непростое слово! "Пройдемте — уникальная для индоевропейских языков глагольная форма, которая содержит окончания первого лица изъявительного наклонения и повелительного наклонения одновременно". Российский мент — последний кшатрий Традиции и ходят они по трое, потому что троичность общее место для культуры арийских народов. Говоря "пройдёмте", он этой уникальной глагольной формой, тонким лингвистическим референсом отсылает тебя не только до РОВД, но и в славное праиндоевропейское прошлое Белой Европы. Туда, где арийские русичи на вайтманах летают на сафари бить мамонта, жрецы приносят человеческие жертвы Древним Богам, а их конкурентки-ведьмы молятся триединой Богине-Матери. И, пользуясь своим правом от лица современного государства карать, они оформляют тебя за распитие пивандрия не просто как нарушителя модерного КоАП, а как кощунника и святотаца, покусившегося на времена Золотой Эры человечества, благословенной эпохи Гипербореии и Аркаима.

Читаю сейчас Оливера Сакса, «Человек, который принял жену за шляпу», сборник историй болезни его пациентов (Сакс - невролог), в которых автор тонко и с очень большим уважением к людям, с которыми он работает, изучает тонкую вуаль нашей психики. Главное откровение — непредставимая мной ранее тотальная связь всего со всем — физиологии, психологии, неврологии, философии, литературы, нормы и патологии. Эта книга об уделе человеческом, который всегда зыбок и непостоянен, но остаётся единственным мерилом. Человек есть тавтология, необязательная, случайная, но необходимая самой себе. Желая узнать человека, мы интересуемся его жизнью вплоть до мельчайших подробностей, ибо любой индивидуум представляет собой биографию, своеобразный рассказ. Каждый из нас совпадает с единственным в своём роде сюжетом, непрерывно разворачивающимся в нас и посредством нас. Он состоит из наших впечатлений, чувств, мыслей, действий и (далеко не в последнюю очередь) наших собственных слов и рассказов. С точки зрения биологии и физиологии мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, но во времени — в непрерывном времени судьбы — каждый из нас уникален. Чтобы оставаться собой, мы должны собой обладать: владеть историей своей жизни, помнить свою внутреннюю драму, своё повествование. Для сохранения личности человеку необходима непрерывность внутренней жизни.

Ведь в нашей жизни мы прежде всего этим и занимаемся: мы или собираем свою жизнь в некое осмысленное для нас целое, или чувствуем, что она теряется кусками, уходит куда-то, в какие-то ответвления, над которыми мы не имеем власти и контроля или которые вообще ускользают от нашего внимания и сознания, но последствия которых — где-то, как-то и с чем-то сцепившись — потом вдруг обрушиваются на нас или вот стоят перед нами — лицом к лицу. Мераб Мамардашвили, Вильнюсские лекции по социальной философии, лекция 1

Одни воюют, другие ваяют

Ощущение, что умирает некий великан, собственно. Его имя — Целостная Картина Мира. Он умирает уже давно, и сейчас у него такая фаза активных конвульсий, она сопровождается выбросом имперско-агрессивных или ипохондрически-эротических фантазий. Это мне напомнило знаете что? Чуковский описал, как умирал писатель граф Соллогуб, автор «Тарантаса». Когда он был на смертном одре и к нему приходили друзья, он в слезах им говорил: «Моя миссия — оплодотворить всех девушек мира, а меня в этом состоянии и на пол-Европы не хватит». В постсоветской России этот процесс носит агрессивный характер. Имперские содрогания без империи, жестокость по отношению к собственным гражданам, безумные законы, уголовные дела за стихи и лайки, яростная телепропаганда… Это все — агрессия смертельно больного великана. https://www.kommersant.ru/doc/3706853

"Погребённый великан", Кадзуо Исигуро Одна из распространённых читательских болезней (да и не только читательских) - желание вешать ярлыки. Так, прочитав три романа Исигуро, я чуть было не написал, что понял его или хотя бы его стиль. Но любое обобщение было бы неуместным ярлыком (как и само желание объяснить себе прочитанное через объяснение). Каждый его роман (из прочитанных мной) - эксперимент, в котором авторский голос, накладываясь на особенности мира и интонации книги, плетёт тонкое, неспешное, прохладное, меланхоличное, осеннее, сумеречное, еле слышное кружево текста. Здесь - фантазии на тему фэнтези (простите), но это лишь декорации. Обозреватель The Guardian назвал "Погребённого великана" "Игрой престолов со включенной совестью", что, на мой взгляд, грубо и не соответствует действительности. От привычного нам жанра здесь только время (условно), место (условно) и наличие в мире романа существ, которых обычно мы в своей жизни не видим (огры, драконы и пикси). Когда-то и где-то я читал, что главная функция памяти - это забывать и отсеивать, собирая проходящую через нас ленту времени в непротиворечивый нарратив, из которого мы ежедневно строим свою личность. Память - зеркало, экзоскелет, который помогает нам вспоминать себя по утрам и не падать в ужасе с кровати. Вот и Исигуро задаёт в пустоту туманных холмов Англии времён короля Артура тот же вопрос: кто мы без нашей памяти? Надо ли помнить? Не забвение ли примиряет нас с несправедливостью и удерживает в ножнах нашу ярость? Память причиняет боль, память ставит перед нами испытания, памяти приходится соответствовать: она, продетая суровой ниткой через наши годовые кольца, задаёт маршрут, сливаясь в этой линии с совестью или честью. Без памяти проще быть добрым, великодушным, прощающим (забывающим). Вот только без памяти не будет выхода из дурной бесконечности повторений, не будет извлечён опыт. Не будет проделан путь, в конце которого нас ждёт у переправы лодочник, не отвезёт нас на остров, покрытый лесами и земляничными полянами, где мы, взявшись за руки, будем приносить цветы на могилы тех, кого помним.

Была такая история с хасидизмом в Украине, когда один великий хасидский учитель рабби Зуся однажды ходил по городу и плакал. Обычно Зуся был веселый, жизнерадостный и всех утешал. И вдруг жители увидели, что он сам ходит и плачет. К нему все стали подходить в недоумении и спрашивать: «Зуся, ну что ты плачешь?» А он им отвечал: «Я знаю, что скоро умру, попаду на страшный суд и Господь мне задаст такой вопрос, на который я вообще не знаю, что говорить, поэтому и плачу». Люди его утешали, говорили: «Зуся, неужели есть такой вопрос, на который ты не знаешь ответа. Ну что он спросит, почему ты не жил жизнь Моисея или Авраама?» «Нет-нет, это легкий вопрос, - отвечал Зуся. - К сожалению, он такие вопросы не задает. Он задаст мне другой и страшный, он спросит: «Зуся, почему ты не жил жизнь Зуси?» И я не знаю, что ему сказать и плачу». Это самое грандиозное определение природы человека и философии. Если человек знает слезы Зуси, если он когда-нибудь плакал от того, что не живет свою жизнь, - значит, он философ, и открыл важный вопрос. Но отсюда следует потрясающий ответ, что человек – единственное существо, для которого трудно жить свою жизнь. Для собаки просто, она живет свою жизнь. А для нас трудно жить свою, но так легко жить чужую. http://thevirtuoso.net/page1961828.html

Человек — это сознательное существо. Все наши самоописания касаются того, что значит быть таковым. Любое определение сознания влияет на то, как мы живем: не меньше, чем представление голого человека о том, что он одет, или христианина — о наличии у него бессмертной души. Здесь находится корень человеческой свободы, в том числе и свободы ошибаться. Описывая себя как свободного, человек уже действует как свободный. Убеждая нас, что сознание — это мозг, нейроученые идут против этого факта. И если кто-то поверит их доводам, немудрено, что он попытается выстроить свою жизнь, отказавшись от свободы. https://knife.media/club/neurofetish/

У греков был очень глубокий и разветвлённый, почти все области греческого мышления охватывающий нерв, а именно — всё сейчас, в данный миг, на месте, без откладывания на завтра или без зацепки на прошлое свершается, требует от тебя пребыть сейчас, целиком и полностью. Культура, противоположная греческой, — это, конечно, российская культура. Что является самым близким нам и самым понятным в традиционной русской культуре? Мы всегда моральны завтра и всегда моральны вместе. Сегодня необходимо обманывать, говорить неправду, уступать, но ведь всё объяснимо, все разумные люди это прекрасно понимают. Но завтра — ведь я же знаю, что я хороший и добронамеренный, — сделаем добро, и, более того, все вместе. Греки, обуреваемые «сейчасностью» всего и вся, говорили устами Платона, что вчерашняя добродетель не имеет значения, на ней нельзя укладываться спать как на чем-то достигнутом. Более того, «завтра мочь» или «завтра знать» ничего не значит. Что значит «завтра знать» или «завтра быть добродетельным» в переводе на философский язык? Это значит, что бытие делимо, оно не целиком здесь и сейчас. Отложить что-то на завтра — значит предположить делимость времени и делимость бытия, что оно складывается, что, помимо этого бытия есть какое-то другое бытие. А греки чисто логически говорят: если бытие, то к нему не может примыкать ещё что-то, потому что это «что-то» я тоже должен назвать бытием, и тогда бытие распадётся, а определение бытия предполагает его цельность, следовательно, я не могу это назвать бытием, а если называю, то вне его ничего нет. Мераб Мамардашвили Лекции по античной философии Лекция 2

Философия не даёт никаких знаний, она ничего не сообщает, поэтому запомнить ничего нельзя, хотя и есть толстые книги. Философия может лишь сообщить определенный способ мысли, который должен постоянно воссоздаваться каждым человеком на собственный страх и риск. Вы знаете, что зло делается само собой, стихийно, спонтанно, а добро делается специально, оно должно делаться каждый раз заново. Философия начинается с мысли о том, что невозможно все, что есть. Возможно, что есть хаос, а порядок невозможен, хотя порядок бывает. <...> Философия началась с удивления: как это возможно? Понятно, что есть глупость, а вот что есть ум — непонятно, маловероятно и невозможно (но есть), безобразите понятно, а вот красота невозможна, непонятна. В природных недоразумениях — показалось, неправильно понял — действуют простые законы, например закон кровной мести: одному клану показалось, что ему нанесли обиду, за обиду нужно мстить. Природные сцепление и наше участие в них в той мере, в какой мы природные существа, то есть кровно связанные, и эти же природные сцепления, поддающиеся пафосам, инстинктам страстей, на наших глазах разрушают явление порядка. А что такое явление порядка? В данном случае — дружба, честность, привязанность. Они распадаются: естественно воевать и ненавидеть, врать, заблуждаться, не помнить. В той мере, в какой наша память, другие наши человеческие качества зависят от стихийных природных процессов, в той мере, в какой дано свободное поле действию естественных сцеплений причин и действий, неминуемо разрушаются явления порядка. И здесь начинается философия. Мераб Мамардашвили Лекции по античной философии Лекция 2

Попытаться установить такое отношение между нами и философией, чтобы философия представлялась некоторым жизненно важным явлением, имеющим отношение к нашей обыденной, повседневной жизни в той мере, в какой она сознательна, в той мере, в какой мы пытаемся прожить жизнь как сознательные и достойные этой характеристики существа. Некие определенным образом понимаемые акты философствования являются условием жизни (не биологической жизни, конечно) некоторых сознательных существ, называемых «человек». Но это же означает, что сознательная жизнь (а не вообще жизнь), если она совершилась (а совершившись, она вплетает в себя элементы рассуждения, или размышления, состояния призадуманности, которое называется философией), есть способ бытия. Нечто вечное — акты жизни, раз они совершились, обладают бытием, то есть пребывают всегда. Философия имеет особое отношение к способу возникновения и существования человеческого феномена, поскольку он зависит от самосозидания. Природой рождается некоторый биологический материал возможных человеческих событий и состояний, но это только биологический материал. За пребыванием и длением человека во времени, тем более во времени истории, стоит постоянно возобновляющаяся работа, или усилие со стороны человека. Можно сказать так: человек есть в той мере, в какой он хочет быть. Мераб Мамардашвили Лекции по античной философии Лекция 1 Таким образом, можно говорить, что миф, философия, искусство, — то, что не обязательно, более того, искусственно (в противоположность естественности природы, которая расползается, забывает и не содержит в себе формы) и служат особой машиной преобразования человека природного в собственно человека и «подключения его к бытию и истории».

Взгляд желания нечист, он всё видит в искажённом свете. Только когда мы ничего не желаем, только когда наше вглядывание становится чистым созерцанием, раскрывается душа вещей, раскрывается красота. Когда я осматриваю лес, который хочу купить, взять в аренду, вырубить, обременить закладной, в котором собираюсь охотиться, то вижу не сам лес, а только его отношение к моим желаниям, планам и заботам, к моему кошельку. Тогда он состоит из деревьев, молод ли он или стар, здоров или болен. Если же я не связываю с ним никаких желаний, а просто "бездумно" погружаю взгляд в его зелёную глубину, тогда лишь он становится лесом, природой, растительностью, тогда лишь он прекрасен. Точно так же обстоит дело с людьми и их историями. Человек, на которого я смотрю со страхом, с надеждой, с вожделением, с намерениями или претензиями, не человек, а только тусклое отражение моего желания. Разглядывая его, я сознательно или неосознанно задаю себе сплошь сужающие, извращающие существо дела вопросы: доступен он или заносчив? Уважает ли меня? Можно ли у него взять в долг? Разбирается ли он в искусстве? Тысяча подобных вопросов возникает, когда мы смотрим на человека, к которому у нас дело, и считаемся знатоками людей и психологии, если нам удаётся уловить в его внешности и поведении то, что соответствует нашим намерениям или противоречит им. Но это убогая точка зрения, в такого рода психологии крестьянин, торговец вразнос или подпольный адвокат превосходит большинство политиков и учёных. В тот момент, когда желание унимается и наступает черёд созерцания, чистого лицезрения и самоотверженности, всё становится другим. Человек перестаёт быть полезным или опасным, заинтересованным или скучным, добродушным или жестоким, сильным или слабым. Он становится природой, становится прекрасным и необычным, как всякий предмет, на который направлено чистое созерцание. Ибо созерцание не исследование и не критика, а только любовь. Оно — наивысшее и самое желанное состояние нашей души: любовь без желания. Герман Гессе · О душе

«На днях я шел в Боровицкие ворота; в воротах сидел старик, нищий-калека, обвязанный по ушам ветошкой. Я вынул кошелек, чтобы дать ему что-нибудь. В это время с горы из Кремля выбежал бравый молодой румяный малый, гренадер в казенном тулупе. Нищий, увидав солдата, испуганно вскочил и в прихромку побежал вниз к Александровскому саду. Гренадер погнался было за ним, но, не догнав, остановился и стал ругать нищего за то, что он не слышал запрещения и садился в воротах. Я подождал гренадера в воротах. Когда он поравнялся со мной, я спросил его: знает ли он грамоте? — Знаю, а что? — Евангелие читал? — Читал. — А читал: «и кто накормит голодного?..» — Я сказал ему это место. Он знал его и выслушал. И я видел, что он смущен. Два прохожие остановились, слушая. Гренадеру, видно, больно было чувствовать, что он, отлично исполняя свою обязанность, — гоняя народ оттуда, откуда велено гонять, — вдруг оказался неправ. Он был смущен и, видимо, искал отговорки. Вдруг в умных, черных глазах его блеснул свет, он повернулся ко мне боком, как бы уходя. — А воинский устав читал? — спросил он. Я сказал, что не читал. — Так и не говори, — сказал гренадер, тряхнув победоносно головой, и, запахнув тулуп, молодецки подошел к своему месту» Лев Толстой. В чем моя вера? 1884