words of architecture

Минутка статистики: ввод жилья в тыс. кв. метров в разбивке по этажам, 2009–2021. Одна картинка — табличка с цифрами, вторая — я построил графики и выделил только три самых популярных. Можно было бы подумать, что это только кварталы многоэтажного жилья, но нет — одно- и двухэтажные домики очень популярны (желтый и синий), и виден взлет домов с этажностью 17+ (объемы строительства выросли в три раза — розовый). К вопросу о физических формах «рентополиса» (о связи концепции рентополиса с войной см. текст в закрепленном посте, но теперь для его чтения потребуется vpn). Источник: Росстат https://rosstat.gov.ru/folder/14458

САД РАСХОДЯЩИХСЯ ЦИФР (№4/2021) — искусство и его цифровая трансформация — установочный текст Анастасии Чеботаревой о цифровом искусстве: «Снова цитируя Кэти Рай Хоффман, «технология, вообще, находится вне контроля — она не имеет своего видения». И все это ведет к тому, что единого цифрового искусства не существует, есть только цифровые технологии, которые соседствуют в художественной среде с аналоговыми техниками, используются художниками в разных пропорциях, с разными мотивами и результатами». — интервью с Александрой Генераловой об NFT: «Это уже стало мемом — «первая NFT-выставка». В нашей стране случилось сто «первых» выставок, а по всему миру и того больше. А главное — такие приписки ставят зрителя в тупик. Зритель идет увидеть принципиально новое искусство, а получает AES+F, например. NFT — это способ продажи, регистрация в блокчейне, способ фиксирования принадлежности. Очень мало художников, реально работающих с блокчейном как с медиумом». — интервью с Дмитрием Врубелем о том, почему он заинтересовался VR: «Я рисовал сорок два года, и все, что я сделал за это время, невозможно никому показать. Вот вы спрашиваете: «Дмитрий, чем вы занимались последние десять лет?» «Мне больше всего запомнился „Евангельский проект“ в Москве, — говорю я, — который мы c Викторией Тимофеевой сделали с галереей Гельмана в 2008-м, шесть залов ЦДХ». Дальше я начинаю разводить руками вот так: «40 работ высотой три метра». И меня охватывает отчаяние». — я брал интервью у Ассафа Киммеля, со-куратора Уральской индустриальной биеннале, но я уже давал на него ссылку.

Журнал «Диалог искусств» выложил часть номеров в открытый доступ. Там есть и некоторое количество моих текстов, но в целом — вся современная мировая и российская повестка в современном искусстве. (Теперь она, наверное, изменится, так что можно считать это археологическим материалом. И все-таки, некоторое развлечение). Доступны почти все выпуски за 20 лет, но я эгоистично дам ссылки на те шесть номеров, в которых участвовал (разделив их на несколько дней). ВОТ ВАМ ГОРОД (№3/2021) — искусство в городском пространстве — интервью с Антоном Кальгаевым: «В формуле «не только, но и» одна часть противоречит другой, усиливая ее. Общественное пространство как бы противоречит остальному городу, ставит под вопрос его общественный характер, но при этом и повышает его ценность, манифестирует «я — не оно, но часть его, и благодаря мне оно становится лучше». Странная такая конструкция». — я написал текст «Определение площади»: «Проходя через огонь и воду городской бюрократии, конкурсов, многоступенчатого финансирования (постоянно находящегося под угрозой), почти любой проект выходит стерильным — он уже не может ни нести пропагандистское послание, ни отразить представлений горожан о ценности. Осознав это, архитекторы общественных пространств сосредоточились на дизайне: идеология любого рода отступает перед необходимостью создать место «привлекательное и комфортное», в меру возможностей бюджета». — Маша Фадеева взяла интервью у Либескинда: «Если архитектура или произведение искусства принимаются сразу с любовью, с ними что-то не так. Природа искусства заключается в смещении рамок, оно проявляет иной взгляд на общепринятое. Любому великому искусству, и современному, и прошлых веков, свойственно тревожить». — и еще много интересного о стрит-арте, перформансе, поэзии и других практиках, которые меняют восприятие города.

Было время, когда упоминание Шпеера в разговоре о политике и архитектуре было чем-то вроде «закона Годвина» для архитектурных дискуссий (закон гласит, что любая дискуссия в интернете стремится к тому, что один из участников сравнит оппонента с Гитлером). А теперь какое-то другое время: в Европе опять развалины, и большой стротель приезжает, чтобы посмотреть на них и обещать скорейшее восстановление городов. Наверняка, это ему кажется очень интересным профессиональным вызовом и даже чем-то вроде гуманитарного подвига. Посмотрим, как к этому отнесутся архитекторы. 10 ноября по дороге в свою мастерскую я видел дымящиеся руины берлинских синагог. Это четвертое важное событие последнего предвоенного года осталось в памяти одним из самых скорбных в моей жизни – главным образом потому, что в тот момент меня обеспокоил лишь беспорядок на Фазаненштрассе: обугленные балки, рухнувшие фасады, выгоревшие стены – предвестник той картины, что в годы войны стала доминирующей в Европе. Больше всего меня встревожило политическое оживление низов. Разбитые витрины магазинов оскорбляли мое буржуазное стремление к порядку. Я не разглядел, что разбито было гораздо большее, нежели просто витрины. В ту ночь Гитлер перешел четвертый Рубикон своей жизни – сделал шаг, бесповоротно определивший судьбу страны. Почувствовал ли я хотя бы на мгновение, что положено начало процессу, который приведет к уничтожению целого пласта моего народа? Ощутил ли, что этот всплеск бандитизма изменяет и мою нравственную субстанцию? Не знаю. [...] Я ощущал себя архитектором Гитлера. Политические события меня не касались. Моя работа заключалась в возведении для них величественных декораций. И оттого, что Гитлер консультировался со мной практически лишь по архитектурным вопросам, я с каждым днем все больше укреплялся в этой позиции. Более того, если бы я попытался принимать участие в политических дискуссиях, меня заподозрили бы в гипертрофированном самомнении, а я вовсе не чувствовал потребности занять какую-либо политическую должность. Целью воспитания в духе национал-социализма было формирование мышления в четко ограниченных рамках. От меня ожидали, что я сосредоточусь исключительно на проблемах строительства. То, с каким нелепым рвением я цеплялся за эту иллюзию, доказывает мой меморандум Гитлеру, написанный в 1944 году: «Возложенная на меня задача не является политической. Я не испытывал никаких затруднений в работе, пока и моя работа, и моя личность оценивались по достигнутым результатам». [...] Но такие ответы я больше не даю, поскольку все это попытки юридической реабилитации. Как любимчик Гитлера и позже как один из его самых влиятельных министров, я действительно находился в изоляции. Правда и то, что привычка думать в рамках собственного поля деятельности – архитектора и министра вооружений – давала мне возможность уклоняться от неприятного знания. Я не представлял истинного значения того, что началось 9 ноября 1938 года и закончилось Освенцимом и Майданеком. Однако в ходе мучительного самоанализа я пришел к выводу, что степень своей изоляции, отговорок и неведения я определял сам. А потому сегодня я понимаю, что и я, и те, кто меня спрашивал, ставили вопрос неправильно. Вопрос, знал я или не знал или как мало или много я знал, совершенно теряет смысл, когда я думаю об ужасах, о которых должен был знать, и выводах, которые должен был сделать, исходя из того немногого, что действительно знал. Те, кто задает мне эти вопросы, ожидают моих оправданий, но у меня их нет. Ни оправдания, ни извинения не могут ничего изменить и ничего исправить. Альберт Шпеер. Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности / Пер. С.В. Лисогорского. Москва: Центрполиграф, 2005

О проблеме московской идентичности очень интересные были исследования у Ольги Ивановны Вендиной (Институт географии РАН): https://izvestia.igras.ru/jour/article/view/189/185 Ровно 10 лет назад она писала, фактически, о специальном московском ресентименте, который, как игла в яйце, находится где-то внутри обще-российского: «С точки зрения модернизации, отражающей переход от общества индустриального, с доминированием рабочих профессий, к обществу постиндустриальному, опирающемуся на интеллектуальный труд, подгруппа “москвичей выглядит менее современной, нежели московский социум в целом. Данный тип идентичности отражает эмоциональную привязанность к городу, а также выполняет компенсаторные функции, снижая у “москвичей” ощущение внутреннего дискомфорта от утраты социального статуса. Потребность в моральной компенсации вызвана не только обвальной деиндустриализацией московской экономики, приведшей к резкому сокращению занятости в промышленности и связанных с ней отраслях науки и техники, но и отстраненностью большинства населения города от процесса принятия решений». Сверхэмоциональная, компенсаторная фетишизация памятников и истории города, которая иногда встречается и у горожан, и среди градозащитников — просто изнанка того же образа мысли, который приводит к уничтожению памятников. Общее здесь — история становится мифом, который можно использовать к своей выгоде, пусть даже это горькое чувство оскорбленного достоинства, и тем более, если это прибыльный проект. .

Вообще же, в Москве часто сталкиваешься с таким modus operandi, который, по-моему, можно спокойно называть фашизмом. Я имею в виду то, что показывали, например, Фейхтвангер и Висконти: когда богатые, прикрываясь националистическим и фундаменталистским популизмом, грабят и живут в свое удовольствие (пока не случается очередная ночь длинных ножей, конечно). К юбилею Пушкина разрушить памятник пушкинской эпохи, чтобы построить на его месте фейк, ресторан для элиты, названный в городских документах проектом высокой социальной значимости. А кто среди владельцев ресторана? Например, Константин Эрнст. (Но Первый канал когда-нибудь закроется, а сколько простоит здание?) Такое может быть в разных режимах, но фашизмом это становится тогда, когда сам механизм этого прикрытия становится частью государственной идеологии и проникает в поведение, мышление, язык даже тех, кто не получает ничего, кроме нищеты, бесправия и гибели в окопах. Недавно я встретил в этих же документах правительства Москвы (они доступны на сайте, очень удобно) другое свидетельство, такое глупое, что почти смешное. Московская городская программа «Жилище» устанавливала очередность, с которой жители коммуналок могли рассчитывать на помощь бюджета в получении новых квартир. В первую очередь, квартиры должны были получать: «...граждане, проживающие в городе Москве не менее 40 лет, в том числе не менее 10 лет в условиях коммунального заселения, и имеющие стаж работы не менее 25 лет для мужчин и 20 лет для женщин, а также нетрудоспособные по заболеванию граждане, инвалиды I и II группы независимо от трудового стажа при условии проживания в квартирах коммунального заселения не менее пяти последних лет... ...эти категории граждан длительное время проживают в условиях коммунального заселения. Например, около 65% из них проживают в условиях коммунального заселения более 15-ти лет. В основном, это москвичи преклонного возраста, пенсионеры, относящиеся к малоимущим слоям населения, что определяет необходимость оказания им государственной поддержки». В принципе, в таком подходе есть своя логика: помощь получают те, кто нуждается в ней больше всего. Но почему-то в официальном документе эта группа граждан объединяется одним термином: коренные москвичи. Разъяснению использования этого термина даже посвящено несколько строк, хотя официальный документ мог бы обойтись без лишних определений: «Категория "коренные москвичи" при постановке на учет для улучшения жилищных условий была введена распоряжением Мосгорисполкома от 26.02.88 г. N 393-Р "О доработке комплексной программы по решению жилищной проблемы в г. Москве"» — как видно, это история более длинная, чем может показаться. Ссылка на документ: https://www.mos.ru/authority/documents/doc/27933220/

Подробности о ходе воссоздания кафе зафиксировал, как всегда, Архнадзор: Несмотря на очевидную дикость происходящего, снос первой очереди был полностью согласован органами охраны. Была произведена изящная бумажная комбинация: архитектор Павел Андреев спроектировал на месте еще живого памятника ресторанный комплекс, прикрываясь подложной схемой периодизации. Согласно ей поздними и малоценными были признаны все постройки, попадающие в зону строительства (включая палаты). Схему исполнила гражданка Васильева из Спецпроектреставрации. Главное управление охраны памятников при поддержке Министерства культуры вывело ряд строений из списка памятников (разумеется, согласовывавшие это специалисты не могли не знать истинной периодизации, которая публиковалась в основополагающей краеведческой литературе). А когда на градостроительный совет был вынесен проект пятиэтажного здания с подземной стоянкой, базирующегося на освободившейся площади, совет махнул на него рукою — терять-то вроде уже нечего. http://www.archnadzor.ru/2008/01/09/pushkin-protiv-pushkina/

ПРАВИТЕЛЬСТВО МОСКВЫ ПОСТАНОВЛЕНИЕ 25 августа 1998 г. N 664-ПП О предоставлении в пользование земельного участка во вл.26-28 по Тверскому бульвару обществу с ограниченной ответственностью "Кросс Лайн" под воссоздание кафе "Пушкин"(Центральный административный округ) В связи с 200-летием со дня рождения А.С.Пушкина и в соответствии с постановлением Правительства Москвы от 10.12.96 N 965 "О программе реконструкции мемориальных пушкинских мест в Москве", а также учитывая социальную значимость объекта, Правительство Москвы постановляет: 1. Предоставить обществу с ограниченной ответственностью “Кросс Лайн" свободный от застройки земельный участок в пользование на условиях аренды сроком на 49 лет площадью около 0, 062 га во вл.26-28 по Тверскому бульвару (территориально-экономическая оценочная зона N 1) в границах, согласно представленному плану, для проектирования и воссоздания в 1998-1999 гг. кафе "Пушкин" и дальнейшей его эксплуатации. 2. Обществу с ограниченной ответственностью "Кросс Лайн": 2.1. Оформить в установленном порядке в Москомархитектуре градостроительное заключение и в срок до шести месяцев разработать проектно-сметную документацию на воссоздание кафе "Пушкин" с обязательным согласованием в ГУП "Мосзеленхоз", Москомприроде, Центре госсанэпиднадзора в г.Москве и Мосгосэкспертизе. 2.2. В месячный срок оформить в Москомземе договор аренды земли (п.1) с соответствующими платежами. 2.3. В недельный срок после утверждения проектно-сметной документации представить в Москомзем чертеж генерального плана и раздел проекта организации строительства (ПОС) для внесения необходимых изменений в договор аренды земли (п.2.2). 2.4. После завершения строительства оформить в Департамент государственного и муниципального имущества города Москвы имущественные права в установленном порядке. 3. Необходимую пересадку и вырубку имеющихся на участке зеленых насаждений производить по согласованию с ГУП "Мосзеленхоз". 4. Москомзему при подведении итогов выполнения финансовой программы 1998 года учесть потери по выкупу права аренды земельного участка по Тверскому бульвару, вл.26-28 в размере 472 тыс.долларов США как инвестиции города в строительство. 5. Поручить Москомзему: 5.1. Осуществлять контроль за освоением и использованием земельного участка (п.1). 5.2. В случае несоблюдения арендатором утвержденных (нормативных) сроков воссоздания, а также обязательств по целевому использованию и условий предоставления земельного участка налагать на арендатора штрафные санкции в соответствии с земельным законодательством и городскими нормативными актами. 5.3. В случае неиспользования арендатором земельного участка в утвержденные (нормативные) сроки или использования его не по назначению без соответствующего юридического оформления внести в Правительство Москвы предложение об изъятии земельного участка. 6. Контроль за выполнением настоящего постановления возложить на министра Правительства Москвы, префекта Центрального административного округа Музыкантского А.И. П.п.Премьер Правительства Москвы Ю.М.Лужков Ссылка на документ: https://www.mos.ru/authority/documents/doc/27213220

Как мы оказались в оруэлловском мире, в котором насильник объявляет себе жертвой, уничтожение называют восстановлением, агрессию — освобождением? Мы строили его давно, «камень на камень, кирпич на кирпич». Архитектура, так как она материальна, умеет утверждать альтернативную реальность даже лучше, чем медиа. Ложь в форме архитектуры, может быть, не так хорошо заметна, но живет дольше, проникает глубже. Архитектор, который делает выбор в пользу достижения краткосрочных целей через ложь, оправдываясь разными соображениями, сильно рискует, и теперь хорошо понятна цена. Но самая сложная часть здесь: формулировать этическое суждение относительно собственно архитектурных предметов, а не внешних обстоятельств. Это иногда не удается даже архитекторам, у которых есть твердая гражданская позиция. С 19 века под правдивостью в архитектуре часто имеют в виду подлинность — историческую, «честность» материалов, конструкций, деталей и т.д. (Что не единственный и не обязально верный взгляд). And now for something completely different, а точнее, к разговорам о том, что Пушкина заканселить нельзя. Как показывает опыт, очень даже можно, и уже давно было сделано.

Гастон Башляр, «Пламя свечи», глава «Вертикальность пламени» Пламя — это вертикальность обитаемая. Каждый грезовидец знает, что пламя одухотворено жизнью. Оно обеспечивает свою вертикальность чувствительными рефлексами. Если при воспламенении случайность мешает порыву к зениту, пламя тотчас же на это реагирует. И грезовидец воли, направленной по вертикали, усвоив урок пламени, понимает, что должен выпрямиться. Он обретает волю устремляться своим пламенем ввысь, подниматься изо всех сил к вершине горения. А какой великой, какой прекрасной может стать та минута, когда свеча горит без помех! Какая изысканность и утонченность жизни ощущается в пламени, удлиняющемся, вытягивающемся ввысь! Тогда ценность жизни и ценность грез обретают единство. Стебель огня! Познаем ли мы когда-нибудь все, что благоухает? — говорит поэт. Да, стебелек пламени столь прям и хрупок, что пламя превращается в цветок. Так образы и вещи обмениваются свойствами. Вся комната грезящего о пламени проникается атмосферой вертикальности. Мягкий, но устойчивый динамизм увлекает грезы к вершине. У нас может возникнуть интерес к бушующим вокруг фитиля глубинным вихрям, мы можем увидеть в чреве пламени водовороты, в которых борются тьма и свет. Но каждый грезящий о пламени устремляет свои грезы к вершине. Именно здесь огонь превращается в свет. Вилье де Лиль-Адан взял в качестве эпиграфа к одной из глав своего «Изиса» арабскую пословицу: «Факел не освещает своего основания». Именно на вершине рождаются самые великие грезы. Пламя по своей сути обладает такой вертикальной устремленностью, что грезовидцу бытия оно представляется направленным к потустороннему, эфирному небытию.

1. Зеркало (1975) 2, 3. Ностальгия (1983) 4. Жертвоприношение (1986)

Просто так: палаццо Фарнезе, танцоры, музыка. Не могу сказать, что потрясен хореографией, но там есть интересные моменты. Например, показывают не только парадные пространства, но и чердак. Или балерины хрустят яблоками в зале с соответствующей акустикой — это и есть архитектура, как говорил один автор. https://www.youtube.com/watch?v=BxsHOaGkjzc

В апреле мы принимали у себя в гостях нашего друга, архитектора из Петербурга, руководителя бюро Studio-MISHIN Сергея Мишина. Сергей рассказал нам удивительную историю проектирования и строительства частного дома на острове в Средиземном море. Теперь и вы можете послушать ее в записи. Устраивайтесь поудобнее.

Сергей Мишин рассказывает об одном проекте в подробностях

Обложка «Новой Амазонии» (1889), фронтиспис к «Глориане» (1890), Аэн Рэнд, Урсула Ле Гуин в 1972 г., «Сказания Земноморья» — фильм Миядзаки-младшего по саге Ле Гуин

Мы часто обращаемся к утопии, когда говорим об архитектуре и городах. Проекты можно разделить на уровни, слои, и один из этих слоев обязательно будет иметь отношение к критической мечте о будущем. Иногда авторы вкладывают в утопическое своего проекта много сил, а иногда нет, и этот слой едва различим, но он всегда есть. Произведения, созданные в жанре утопии, помогают нам не только обсудить конкретные модели жизни и политические позиции, но и прочувствовать утопическое как настроение, устремленность, которые можно перенести в проект. Томас Мор, Томмазо Кампанелла, Шарль Фурье, Эдвард Беллами — все это авторы знаменитых утопий... и мужчины. Существуют ли женские утопии? Естественно, и им была посвящена целая книжка: Nan Bowman Albinski, Women's Utopias in British and American Fiction (1988). В утопиях, написанных мужчинами, идеальное социальное устройство чаще всего только подтверждает мужское доминирование. Конфликты между гендерами, которые существуют в реальном мире, в идеальном мужском мире исчезают. Женщины смиренно и с благодарностью принимают ту роль, которую им уже предлагает общество — хранительниц очага, воспитательниц детей и так далее. В основе такого понимания идеала — старое отождествление женщин с природным, а мужчин — с культурным, которое в утопиях только очищается и подчеркивается. В женских утопиях викторианской эпохи именно это разделение и подвергается критике. Женщины как раз принимают активное участие в общественной жизни, а не ограничивают свои интересы домашними делами. В утопии «Глориана, или Революция 1900 года» Флоренс Дикси описывает вооруженное восстание, в ходе которого женщины добиваются равенства политических, гражданских и экономических прав. В конце книги в 1999 году показывается процветающая благодаря этим событиям Великобритания. В 1889 вышла «Новая Амазония: Предвкушение будущего» Элизабет Корбетт. Сюжет захватывающий: жестокая война между Британией и Ирландией приводит к поражению последней и почти полному уничтожению ее населения. Британцы заселяют Ирландию женщинами, которых после войны стало сильно больше мужчин. В результате Ирландия постепенно превращается в радикальное феминистское государство, в котором все вегетарианцы (ура), разрешена эвтаназия и евгеника. Почему-то используют собак, чтобы развить силы амазонок — они стали выше и живут больше ста лет, но выглядят не старше сорока (для собак это заканчивается плохо). Среди других утопий, более современных, в книге есть, например, Айн Рэнд и Урсула Ле Гуин. Что касается книг Ле Гуин, то к экологическим идеалам ее утопии в иностранной архитектурной среде обращаются с какой-то регулярностью. А вот Айн Рэнд не очень полюбили за индивидуализм: все-таки, архитектурные утопии требуют коллективного действия. А вот есть ли архитектурные феминистские утопии — об этом в следующем посте.

1. Джеймс Бонд (Шон Коннери) и Татьяна Романова (Даниэла Бианки) в Стамбуле, в фильме «Из России с любовью» (1963) 2. Бассейн у отеля InterContinental в Каракасе, 1950-е 3. Что-то из Бразилии в 1960-х 4. Сантьяго, Чили, 1950-е 5. Бангкок, 1960-е

Переходя к своему материалу, исследовательница начинает с такого факта: в странах глобального Юга участие женщин в модернизации экономики и общества было иногда даже более интенсивным, чем в Европе и США. Она приводит такой показатель: в этих странах в таких профессиях как архитектура, стоматология, медицина, юриспруденция и инженерное дело доля женщин 1920-30-х годов рождения около 1950-60-х годов была на уровне 17–25% — это больше, чем в странах Запада. Причина — индустриализация именно женщин вынуждала мигрировать из сельских поселений в города. Эти женщины часто становились лидерами про-западной модернизации своих обществ. И они влияли на то, какой образ женщины в общественном пространстве становился нормативным. Однако таких женщин все-таки было меньшинство. Экономическая и социальная модернизация, ориентированная на Запад, создавала образ женщины и образ общественного пространства, которое открыто для женщины — но только для женщины определенного типа. Большинство женщин должно было либо тянуться к этому образу, либо оставаться вне этих общественных пространств (площадей, парков, кафе и пр.) Общественное пространство не было открыто (т.е. комфортно, безопасно, привлекательно) для женщин в традиционной одежде, женщин, занятых только домашним хозяйством, а не «современными» профессиями, женщин с детьми, женщин, недостаточно хорошо обеспеченных, и так далее. Женщины-архитекторы в этих странах имели больше общего между собой, чем со своими соотечественницами, которые еще не были так включены в процессы модернизации. Все это более или менее верно для любого места, но важный момент в статье — увязка этих проблем с модернизацией и тем, как городское пространство ее отражает, наложение на динамику развития общества и роли женщины, и на конфликты, которые в этой динамике возникают. Перенося это на недавний опыт России, можно задуматься о многочисленных проектах обновления общественных пространств: существует ли образ женщины, который они продвигают? Отвечает ли он потребностям женщин и каких? Как эти вопросы могут обсуждаться в культуре и практике проектирования, которые сформирована мужчинами и их пониманием городского развития? В конечном счете, это еще и вопрос, к которому я обращался, когда обсуждалось соучаствующее проектирование: архитекторы — это привилегированная страта, а архитекторки — женщины с объемом свободы и возможностей, который заметно превышает средний по стране. При этом их положение в профессии нельзя назвать привилегированным — такой вот парадокс.