Рест • Спичка!!

МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ ЭТО ВЫЛОЖИТЬ, ПРОСТИТЕ К великому сожалению в мой мозг пришла идея нарисовать Сею и Силентиум, в связи с чем вы можете увидеть это недоразумение. На попытке нарисовать Силю мне уже стало плохо и я сдалась.

Я так люблю свою вторую личность.

Я и Силентиум — один человек.

Слюна, густая и тягучая, текла по подбородку Артюра, смешиваясь с обильной смазкой, образуя тонкие серебристые нити, которые лопались и тянулись вновь. Из его глотки вырывались влажные, непристойные, хлюпающие звуки, эхо которых металось в тесной комнате; от этих звуков у Верлена темнело в глазах, а ноги становились ватными. — Артюр... — простонал Поль, отпуская подоконник и обеими руками вцепляясь в волосы любовника, жёстко фиксируя его голову. — Чёрт тебя побери... боже... Он начал неосознанно, грубо двигать бёдрами навстречу, толкаясь, трахая этот послушный, обжигающий рот в своём собственном, эгоистичном ритме. Рембо позволил. Больше того — он замычал от искреннего, тёмного удовольствия, и низкая вибрация его голосовых связок прошла сквозь напряжённую плоть Поля, заставляя всё его естество сжиматься в тугую, вибрирующую пружину перед неминуемым взрывом. В янтарных глазах, широко распахнутых и устремлённых снизу вверх на Верлена, стояли слёзы физического напряжения, но в самой глубине зрачков плясали безумные, золотые искры превосходства — Артюр наслаждался своей тотальной властью в момент абсолютной, казалось бы, унизительной покорности. — Я сейчас... — предупредил Поль сдавленным, чужим голосом, пытаясь оттянуть партнёра за волосы, дать ему глоток воздуха. Но Рембо лишь сильнее, до синяков, вцепился длинными пальцами в его напряжённые бёдра, прижимая таз к своему лицу, и плотнее, герметичнее сомкнул распухшие губы. Раз, второй, третий — горло запульсировало в такт сильным, завершающим толчкам члена. Верлен кончил с глухим, звериным рыком, изливаясь горячей, солёной горечью, густой и вязкой, прямо в горло Артюра. Тот пил его до самого дна, судорожно сглатывая каждую каплю, не пролив ни единой, ощущая, как сама жизненная сила Поля, его суть, пульсирует и растворяется у него на языке. Когда последняя пульсация стихла, оставив лишь звон в ушах, Рембо медленно, с мокрым, непристойно-громким чмоканьем, выпустил опадающий, всё ещё вздрагивающий член из своего истерзанного рта. Губы его раскраснелись, налились кровью и припухли, блестя от влаги; по острому подбородку всё ещё тянулась ниточка вязкой слюны. Тяжело и шумно дыша, Артюр откинулся на пятки и, не сводя взгляда с Поля, облизал губы — медленно, смакуя вкус. Секунду спустя уголок его рта дрогнул в той самой, пугающей и родной улыбке Чеширского кота. Поль лишь закрыл лицо локтем, всё ещё не в силах отдышаться, чувствуя себя опустошённым до звона, до полого нутра, и совершенно, бесповоротно побеждённым. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #нц #Ремлены

Этот влажный, надсадный звук прошил Поля насквозь, огненной вспышкой прокатившись от копчика до самой макушки. — Ты хотел меня видеть на коленях? — прошептал Артюр, не открывая глаз, и его дыхание коснулось запястья Верлена. — Я помню каждое слово из твоего последнего письма. Каждый твой пьяный, сбивчивый эпитет. Верлен не ответил — слова застряли где-то в горле, ненужные и лишние. Он грубо, почти жестоко, толкнул Рембо вниз, надавив раскрытой ладонью на плечо, всё ещё укутанное тканью рубашки. Тот опустился на ковёр плавно, словно змея, меняющая старую кожу, — ни грамма сопротивления, ни одного резкого жеста, не разрывая гипнотического зрительного контакта. Колени Артюра глухо упёрлись в жёсткий, колючий ворс, протёртый до основания. Он оказался лицом к лицу с тканью брюк Верлена, которые уже предательски топорщились, выдавая его состояние с головой, как постыдную, но неоспоримую улику. Пространство сузилось до этого тесного пятачка у окна, до шума равнодушного дождя за стеклом и сбитого, рваного дыхания двоих. Весь остальной мир перестал существовать. Артюр, не опуская глаз, поднял руки — медленно, очень медленно, словно разворачивал бесценный, хрупкий артефакт, который мог рассыпаться от неосторожного прикосновения. Кончиками длинных, бледных пальцев он расстегнул ремень Поля. Металлическая пряжка глухо звякнула в тишине, и этот звук показался оглушительным. Пуговица на брюках подалась под его нажимом, и за ней, словно просясь наружу, потянулась молния. Верлен стоял, как каменное изваяние древнего бога, боясь спугнуть этот момент. Но реальность была осязаемой, грубой и сводящей с ума. Горячие, сухие пальцы Артюра скользнули в разрез белья, властно и неторопливо извлекая наружу набухшую, истекающую влагой головку члена. Рембо провёл влажным кончиком языка по своим пересохшим, потрескавшимся губам, увлажняя их в предвкушении, и это простое, почти невинное действие заставило плоть в его руке угрожающе дёрнуться от нетерпения. — Скучал, — констатировал Артюр то ли с ласковой издёвкой, то ли с глубоко спрятанной нежностью, проведя подушечкой большого пальца по увлажнившейся головке, размазывая выступившую каплю смазки. Он не стал больше мучить ни его, ни себя. Подавшись вперёд, Рембо широко, как для большого, обжигающего глотка горького абсента, открыл рот и с готовностью принял головку, обхватив её плотным кольцом губ. Язык сразу же заработал — плоский, широкий, горячий, он прошёлся по самой чувствительной точке снизу, обволакивая уздечку, в то время как губы плотно сжимались по кругу, создавая влажный, бархатистый вакуум. Верлен судорожно, всем ртом, втянул в себя спёртый воздух и, ослепнув на мгновение, схватился за край деревянного подоконника позади себя, чтобы не рухнуть прямо здесь, на глазах у единственного человека, перед которым он не имел права показывать слабость. Комната угрожающе плыла перед глазами. Рембо брал неторопливо, но с какой-то гипнотической, неумолимой глубиной. Он раскачивал головой, задавая ритм, заглатывая член до середины, позволяя головке скользить по нёбу, а затем — одним резким, отточенным рывком, игнорируя рвотный рефлекс и мокрый хрип, вырвавшийся из его собственной груди, — проталкивая его до упора в самое горло. Горячие, влажные мышцы его глотки сжимались неконтролируемыми спазмами вокруг чувствительной, истекающей соками плоти, и каждый такой спазм посылал ослепительные разряды электрического тока прямо в низ живота Поля. Артюр всегда делал это самозабвенно, уходя в процесс с головой, превращая пошлый, физиологичный минет в извращённое искусство и в поэзию тела. Одна его рука скользнула под ткань трусов Верлена, нырнула вниз, сжала горячую мошонку, невесомо перекатывая яички в чутких пальцах, в то время как ритм рта становился всё более рваным, жадным и сбивчивым. Он то замирал, почти полностью вынимая блестящий от слюны член и посасывая только самый кончик, играя с ним, как кот с мышью, то вновь с глухим, утробным стоном насаживался горлом до самого основания, утыкаясь носом в жёсткие, светлые волоски в паху Поля.

💋💋💋🔤арисовка 🤩 💋💋💋🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 💋💋💋💋 🔤💋💋💋 Воздух в дешёвом номере отеля «Мирабо» был спёртым и приторно-сладким — настолько плотным, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб, как прогорклый джем. Он был пропитан запахом старой бумаги, пыльных гардин, вишнёвого табака из трубки Верлена и чего-то неуловимо железного, что висело в полумраке ржавой нотой. Возможно, это была кровь, всё ещё сочащаяся сквозь наспех намотанные бинты под рубашкой Артюра. За окном моросил парижский дождь — мелкий, назойливый, почти горизонтальный; его капли разбивались о грязное стекло, превращая яркие неоновые вывески с буквами в размытые акварельные пятна, которые дрожали и перетекали друг в друга. Они не виделись три месяца. Целых девяносто два дня взаимного игнорирования, обмена колкостями через общих врагов и этого липкого, как чёрная патока, электрического напряжения, которое неизменно возникало всякий раз, когда их эсперы входили в незримый резонанс на расстоянии. Поль сидел на краю продавленной, скрипучей кровати, всё ещё в пиджаке, не сняв даже шляпы. Поля шляпы бросали резкую тень на его лицо, скрадывая выражение глаз. Пальцы, затянутые в белую перчатку, нервно выбивали рваную, сбивчивую дробь по серебряному набалдашнику трости — единственный звук, который он позволял себе издавать. Он неотрывно смотрел на Рембо. Тот стоял у окна, отвернувшись, прислонившись лбом к холодному стеклу так, словно искал в нём спасения от духоты номера, и молчал. Его длинные, цвета воронова крыла, волосы, обычно собранные в строгий, почти военный хвост, сейчас рассыпались по покатым плечам, и в их глубине тлели влажные отблески рекламы за окном. Белая рубашка была расстёгнута до середины груди, небрежно, будто её рвали впопыхах, обнажая бинты — круговые, тугие, намотанные неровными кольцами вокруг поджарого торса, с бурым пятном, расплывающимся на уровне рёбер. След недавней стычки с кем-то, о которой Полю докладывали уже постфактум. — Ты идиот, — голос Поля прозвучал глухо, почти безжизненно, без привычного высокомерия и яда. Сейчас это была скорее констатация боли. — Подставился под удар специально. Думаешь, я не видел? Думаешь, я слепой? Артюр медленно, словно нехотя, обернулся, и его профиль на мгновение прорезал полумрак комнаты. Его глаза блеснули влагой. В уголке чётко очерченных, бледных губ залегла ленивая, всезнающая усмешка, которая всегда выводила Поля из себя и мгновенно его обезоруживала. — Зато ты пришёл. Это не было ни оправданием, ни извинением. Это было приглашением, вызовом, констатацией факта, от которого у Верлена перехватило дыхание. Поль резко поднялся с кровати, и старые пружины под ним жалобно взвизгнули. В два стремительных шага, больше похожих на бросок хищника, он пересёк расстояние между ними. Трость с глухим, деревянным стуком покатилась по истёртому ковру. В юСейчас он ненавидел эту усмешку, эту дьявольскую способность Артюра выворачивать любую ситуацию наизнанку так, будто Поль — всего лишь послушная марионетка в его личном, изощрённом театре абсурда. — Сними перчатки, — приказал Рембо тихо, почти интимно, не повышая голоса, но он прозвучал как удар хлыста в тишине номера. Его голос, глубокий и чуть хрипловатый после долгого молчания, вибрировал в спёртом воздухе, как натянутая виолончельная струна, задевая что-то глубоко в груди Поля. Верлен не мог не подчиниться. Он стянул перчатки зубами, поочерёдно зажимая кончик каждого пальца и резко освобождая кисть, не сводя с лица Артюра напряжённого, почти безумного взгляда. Его пальцы подрагивали — от бешенства, от жгучего, сжигающего изнутри желания, от этого проклятого трёхмесячного воздержания, которое он выдерживал на одном лишь упрямстве. Обнажённой, горячей ладонью он запустил руку в густые волосы Артюра на затылке, грубо сжал их в кулак, наматывая пряди на пальцы, и заставил его чуть запрокинуть голову, открывая беззащитную, бледную шею с синеватыми прожилками вен. Рембо не сопротивлялся, лишь медленно прикрыл веки, занавешивая свои янтарные омуты, и шумно, прерывисто выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Вы ожидали чего-то другого?)

Слишком очевидно было

🍋🍋🍋🍋🍋🍋@Spichka_So 🍋Птицу ЕМЪ — Старая подруга. 🤩🤩🤩

😜.

Итоги июня, мяу:

1. Ты в отношениях? – Конечно💋 2. Хочешь отношений? – Уже. 3. Тебе нравится кто-то? – Кайсер конечно же. 4. Нравишься кому-то? – Это мягко сказано как будто. 5. Ты лучшая или худшая версия себя? – я пытаюсь прайм словить. 6. На сколько процентов счастлива? – 40-60% 7. Хочешь изменить что-то в себе? – Да, тело. 8. Пьешь/куришь? – Фу, не. 9. Есть близкие друзья? – Ес. 10. Внешность – 6/10 11. Характер – 4/10 12. Агрессия – 7/10 13. Желание общаться с людьми – 4/10 14. Хочешь что-то/кого-то вернуть? – Неа. 15. Желание умереть – 5/10 16. Учеба – Нету её. 17. Усталость – 7/10 18. Ревность – 7/10 19. Моральное состояние – 4/10 20. Физическое состояние – 3/10 21. Желание вести канал – 7/10

Я чуть не забыла об этом. Ну, ничего особо не поменялось.

Имейте ввиду

Гайд, как спрятаться от Мори-кинни Спички, заставляющей поклоняться моризаям:

1) Если вы оказались в подобной ситуации, шанс на спасение равен почти нулю 2) Оглянитесь по сторонам, вдруг рядом есть магазин овощей, Спичка их вроде не любит, и в случае самообороны вы можете начать кидаться помидорами или огурцами 3) Есть вероятность, что овощи для фаната моризаев будут не помехой, тогда — бегите, из-за всех сил. 4) Вам на встречу можно попасться Фанат Спички, тогда ваша жизнь в настоящей опасности 5) Если вам удалось скрыться от Спички в каком-нибудь здании или переулке, немедленно звоните или пишите Кайсеру, вероятно, в этой ситуации он ваша последняя соломинка 6) Вы можете попытаться противостоять Спичке или договориться, но это зависит от ваших собственных знаний и умений вести диалог 7) В любом случае вас заставят полюбить моризаев, в общении со Спичкой отсутствует право голоса

Победителя не будет (?), так как почти все написали про моризаев и бля.. вас как бы никто не держит. Ещё мне написали про стиль письма🤔 Писали про резкость и грубость в общении. На этих двух пунктах поясните что не так, пж.

Короче я придумала супер крутую (на самом деле нет) идею. Под этим постом вы пишите то, что вас во мне раздражает или вызывает неприязнь. Через час я вернусь, посмотрю и выберу самое обидное.🤪

Дурные что ли

О ДА ЭТО ПРЯМ Я

Ради этой зарисовки я смотрела репосты и допрашивала Льюиса. Имейте это ввиду.

Тишина теперь была другой — звенящей, абсолютной, невыносимой. Он прошел в спальню, где всё еще горел свет из коридора, сел на край кровати и посмотрел на то место, где совсем недавно лежал Кайсер. Подушка еще хранила вмятину от его головы. Льюис осторожно коснулся её пальцами, потом взял и прижал к лицу, вдыхая оставшийся запах — слабый, почти неуловимый, но такой знакомый, что сердце сжалось до боли. Он вспомнил, как сегодня утром Кайсер сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Льюис тогда подошел сзади, положил руки ему на плечи, поцеловал в макушку. Кайсер не шевельнулся, не ответил на ласку, но и не отстранился. Просто продолжал смотреть куда-то вдаль — сквозь стекло, сквозь город, сквозь саму жизнь. Льюису показалось тогда, что он видит в этом взгляде прощание. Но он отогнал эту мысль, испугавшись её, списав на собственную мнительность. «Надо было сказать ему. Надо было не отпускать. Надо было вытащить его из этой черной дыры, даже если бы он сопротивлялся. Даже если бы кричал, царапался, ненавидел. Лучше бы он меня ненавидел, но был живой. Живой, Кайсер. Живой…» Мысли кружились, сталкивались, рассыпались. Льюис встал и прошел в ванную. Открыл зеркальный шкафчик, достал аптечку, нашел упаковку лезвий. Руки дрожали, но движения были четкими, почти автоматическими. Он сел на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене. Закатал рукав. Старые шрамы белели в тусклом свете, как карта какой-то неведомой страны, по которой он путешествовал в одиночку. Он приставил лезвие к коже — чуть выше, туда, где еще было чисто. Но рука замерла. Перед глазами встало лицо Кайсера — не то, которое он видел полчаса назад, а другое, живое. Вот Кайсер улыбается — редко, скупо, но так, что у Льюиса внутри всё переворачивалось. Вот он хмурится, читая что-то в телефоне, и Льюис украдкой любуется изгибом его бровей. Вот они лежат рядом, плечом к плечу, и Кайсер вдруг поворачивается и смотрит — тем самым взглядом, от которого земля уходит из-под ног. И Льюис понимает: никто и никогда не посмотрит на него так. Никто не будет молчать с ним так, как молчал Кайсер. Никто не заполнит эту пустоту. Он отшвырнул лезвие. Оно звякнуло о плитку и замерло где-то в углу. Льюис подтянул колени к груди, обхватил их руками и зарыдал — громко, навзрыд, как не позволял себе никогда в жизни. Слезы текли по щекам, по шее, за воротник. Он кричал что-то бессвязное, задыхался, бил кулаком по полу, пока костяшки не засаднило. Но боль в руке была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь изнутри. Потом наступило оцепенение. Он так и сидел на полу в ванной, опустошенный, выпотрошенный, и смотрел в одну точку. В голове звучала одна-единственная фраза, заевшая, как сломанная пластинка: «Я твой самый преданный друг». И ответом на неё была тишина. Та самая, которую он будет слышать теперь до конца своих дней. Тишина, оставшаяся после Кайсера. Тишина, в которой больше не будет ни агрессии, ни меланхолии, ни редких улыбок, ни тяжелых взглядов. Только Льюис, его шрамы — и бесконечная, звенящая пустота. Он поднялся, когда за окном начал брезжить серый, безрадостный рассвет. Вышел из ванной, прошел в гостиную, сел на тот же диван, на котором сидел несколько часов назад — в другой жизни, «до». Чашка с холодным чаем стояла на прежнем месте. Всё было на прежних местах, кроме одного. Кроме самого важного. Льюис взял чашку, посмотрел на тёмную жидкость, на отражение собственного лица — бледного, с красными опухшими глазами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, улыбнулся — криво, страшно, неестественно… Но он останется. Будет жить в этой квартире, среди этих вещей, вдыхать исчезающий запах, прикасаться к подушке, где когда-то лежала голова Кайсера. Будет просыпаться каждое утро и первым делом вспоминать, что его больше нет. Будет носить свое горе, как носил свои шрамы, — скрывая от посторонних глаз, пряча под дорогой одеждой и вежливой улыбкой. Будет преданным пустоте. Самым преданным. До конца. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Льюкаи