Ханаанская путёвка

Особняком среди грехов стоит грех ропота. Лично для меня он всегда был самым непонятным, самым странным. В ропоте есть что-то от минного поля: С одной стороны, Бог охотно принимает прямые жалобы, вопросы, даже спор с собой (Псалтирь во многом состоит именно из них). С другой - жестоко карает свой народ за первое же проявление недовольства. Если отклик неба на любое твоё "мне не нравится" непредсказуем и полярен от немедленной помощи до лютой кары, то будто сам формат честного разговора с Богом оказывается под вопросом. Не угадаешь, что где, и не в зоне риска ли ты сейчас. Это же даёт насмешникам над верой оружие в руки, ну, как бы оружие - гляньте, у вас же чисто Северная Корея, а не религия. За несогласие с линией партии - к стенке. Но со временем понимание ропота приходит - на уровне чутья, уже без попыток угадать. Ропот это не столько искренний вопрос "зачем?", сколько вот этот дешёвый бубнёж "а вот в Египте в рабстве нас кормили нормально, трижды в день миска, не то, что в твоей пустыне". Это какая-то хитрая помесь неблагодарности, недоверия и шкурной боязни за личный комфорт. Ропот покажет себя в обычной мирской жизни ещё до того, как дойдёт до Неба. Склонный к ропоту - ненадежный коллега, соратник, подчинённый. Он бросает начатое дело на пол-пути, ноет; летом ему тяжело добраться до работы из-за жары, зимой из-за снега; в этом отеле ему слепило утром солнце, а в том было далеко до пляжа. При подъёме в гору в походе у него болит нога, а при спуске не ловит интернет. "-С тех пор как выигрыш я получил возненавидели вы меня, и все, все вы стали по-другому ко мне относиться!"© - вот оно, не я струсил перед бандитом, это Бог что-то не то мне послал. Ропот принимает хорошее отношение за должное, а исчерпав терпение добрых людей убеждается, что вокруг враги и вредители. Слова благодарности ропчущий вымучивает из себя со скрипом. И наоборот: человек, не склонный роптать, обычно вызывает доверие. Есть кодовые слова, по которым узнаётся победивший в себе ропот: -Ничего, прорвёмся. -Бывало хуже. -Бог не выдаст - свинья не съест. -Есть слово "надо". И прочие фразы, по которым ты понимаешь - будет до последнего стоять при Фермопилах одним из трёхсот. Борющийся с ропотом имеет свойство делать на совесть даже те дела, которые ему лично не нужны и неинтересны - например, вскопать чужой огород или помочь перетаскать другому человеку мебель в собственный единственный выходной. Если на то пошло, то отказ от ропота это универсалия всех культур, которые старались жить по совести - вроде римских стоиков, где бубнеж о жестокой судьбе суть худший из пороков. Поэтому это не христиане терпилы, это ропотник не приходился бы нигде: не в буддистском монастыре, ни в греческой фаланге, ни баню на пару построить.

Кэндзабуро Оэ и Юкио Мисима разошлись в каждом слове и в каждом дюйме своего нервного волокна. Левый гуманист, принявший себя как отца-неудачника (его сын родился со страшной грыжей мозга, повлекшей аутизм и инвалидность), бегавший общества в тишине природы и классической музыки. Певец принятия жизни вот такой: когда непонятно, одиноко, всё не так - но надо делать. Он принял это великое, это гигантское решение в момент рождения Хикари. Врачи предложили дать малышу умереть. Кэндзабуро-сан ответил: Жить И фашист, самолично выковавший из хилого мальчика на бабушкином воспитании личность античного воина. Его культом был поступок, тело, героизм и красота - с уточняющим условием, что всё это оплачивалось смертью. Мисима не простил миру, а в большей степени себе самому тот последний штамп отказа от принятия в японскую армию. Тысяча крепких юношей ушли на славную смерть за Императора - одна тысяча первому, худощавому и кашляющему Мисима, отказали в этом праве. Для Кэндзабуро коллективный Запад - просветлённая оптика для взгляда на Японию как на деревню с предрассудками и архаикой. Для Мисима - зараза, делающая из самурая торгаша, из императора экспонат, из поступка - бюрократию. Они сошлись как лёд и пламя в диспуте в Токийском университете в 1969 году, где услышали друг-друга, но только в том смысле, что ужаснулись оба. Кэндзабуро увидел любование тем, что считал трагедией, Мисима увидел чтиво для кастратов. Вряд ли чья-то трагедия была больше, но больше жалости заслуживает Юкио-сан, решивший напряжение между неспортивным мальчиком, воспитанным женщинами, и атлетом-полководцем (у него была личная армия) при помощи меча. К сожалению, меч заканчивает не только с самураем, но и с молодым, красивым и талантливым автором. А Кэндзабуро Оэ умер глубоким стариком, доказав, что выбрать жизнь часто куда сложнее, чем выбрать жертву. Мало того - его сын Хикари закрепил результат: он жив и даже при всех своих ограничениях стал известным музыкантом.

Публикация для Ханаанской Путёвки от подписчика @Mikminmin: ИИ, эсхатология и вера в чудо. Невозможно не заметить, что вера в ИИ стала культом. Риторика лидеров ИИ-стартапов все больше становится похожа на монолог прораба Павла Степановича про “наши космические корабли, бороздящие просторы вселенной”. Футуристические сценарии поражают воображение, отношение и негативный опыт людей с ИИ, социальные изменения, происходящие в результате внедрения ИИ в обучение, рабочие процессы, игнорируются, а скептики подвергаются остракизму. Кого волнует, что люди теряют работу или их работа становится все более бессмысленной, а учеба обезличенной? Сложился консенсус, что ИИ - это ответ на наши проблемы. Говоря проще, мы должны верить в ИИ. В чем же заключается эта вера и каковы ее последствия? “Но ты - человек, ты сильный и смелый…” (Ю.Энтин, песня из к/ф “Приключения электроника”) Вера в ИИ - это старая добрая вера в технический прогресс и человека с большой буквы. Массив данных, на котором учится ИИ, создан нами, нейросеть использует знания и опыт, накопленный и переложенный человеком в тексты и видео, для того, чтобы предсказывать правильный результат. Наконец-то у человечества появился свой собственный “сын человеческий”, идеальный выразитель наших мыслей и чаяний, тот, кто всегда отвечает, структурирует наше знание, правильно выражает наши мысли. ИИ - это бог, который рождается у человека. Веками человечество пыталось реализовать древнее обещания змея “будете как боги”. Похоже, что в этот раз у нас получилось. Бог умер, да здравствует бог! “Теперь не доверяют, как прежде чудесам, На чудо не надейся, судьбой командуй сам…” (Ю.Энтин, песня из к/ф “Приключения электроника”) ИИ вбивает последний гвоздь в крышку гроба, где уже несколько веков после научной революции XVII в. покоится наша вера в чудеса. Создатели ИИ объясняют, что ИИ не чудо, а математическая модель, ответы ИИ - статистика. Если хочется верить в чудо, то только в ИИ: в прогресс технологии, в исправление ошибок современных моделей, рост вычислительных мощностей. Все это, в конце концов, про деньги: инвестиции в строительство дата-центров, инвестиции в нашего бога, инвестиции в себя. Наконец-то у человечества появляется возможность кардинально преобразовать жизнь, улучшить ее, сделать так как нужно. И вот на повестке дня опять поворот русла рек, как квинтэссенции советского модернистского проекта. Ты только верь. “…Месяц умер, Синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И разбитое зеркало…” (С.Есенин, Черный человек) Г.К.Честертон писал: “из всех страшных вер самая страшная — поклонение богу, сидящему внутри тебя”. Вера в ИИ ключевым образом отличается от веры в силы природы, поклонения грому, молнии, камню или богине плодородия. В каком-то смысле, поклоняясь творению, человек подсознательно признавал Творца, трепетал перед Его силой и творчеством. ИИ - это “гигантское зеркало человечества”, такое определение ИИ мне предложил Gemini. Невольно возникает ассоциация со знаменитым сериалом “Черное зеркало”. Честертон также писал, что "воображение не порождает безумия — его порождает рационалистический ум”. Смотрясь в зеркало ИИ мы видим там себя на максималках: грешного, черного человека в черном зеркале. Черный человек - это мы в отражении, идеальное " Я" не ограниченное физическими (читай Божьими) законами. "Черный человек водит пальцем по мерзкой книге.." как писал поэт. В Писании сказано, что " Бог наш есть Бог ревнитель". Он уничтожает идолов. Проблема ИИ не в ИИ, а в нашем отношении к ИИ как к богу, как к высшему достижению человеческой мысли, не как к инструменту, а как к решению наших проблем. Вера в технологию, вера в человека, вера в ИИ - идолопоклонство, которое не закончится ничем иным, ибо " Бог поругаем не бывает, что посеет человек, то и пожнет". Христианство призывает нас искать надежду вне себя, искать надежду в Том, кто умер и воскрес. " К кому нам идти...у Тебя глаголы вечной жизни". Пользуйтесь ИИ, но надейтесь на Христа, верьте в чудо, верьте в Божий замысел!

В соседнем номере отеля шумела молодежь, человек шесть, может. Смех, шутки, колонка, инстаграм-мемы - ну всё вот это буйное кипение молодой радости, безрассудные вечера глупостей, приятной истомы перед чем-то большим, что впереди, тайных взглядов и недосказанного чувства. Это был безупречный шанс. Тот день я провёл в деловой беготне да нараспашку, а в грудь мне задувал с несогретого океана сильный ветер. К вечеру я стал кашлять - и горько так, грудным глубоким кашлем, с присвистом. И я присел на кровать, включил кино и стал кашлять вволю. Они слышали это, этот жуткий туберкулёзный кашель. Так кашляют пропитые на вокзалах. Шум веселья всё стихал и робел, пока вовсе не смолк. Я не сказал ни слова поперёк их невинной юной суеты; да мне и шум-то этот не сильно мешал. Но я вплёл в полотно настолок, сидра, песен нестройным хором, трепетных разговоров ни о чём тёмную ткань, какую-то ноту окопов Первой Мировой. Молодые юноши и девушки, - совсем ещё наивные, впервые влюблённые и впервые в этом разочарованные, - в свой лучший вечер они молча слушали не голоса друг-друга, нет - они внимали партитуре диспансера. Я торжествовал. Эстетика торжествовала, гармония тоже: на холст Эроса добавили штрих Танатоса. Тем вечером я лёг спать в мире и спокойствии.

Царь Антиох приказал, чтобы все нации его империи были объединены в единый народ. Это спровоцировало экзистенциальный конфликт Израиля и эллинов, где первый оказался поставлен в условия выбора между изменой Богу Саваофу и мученичеством. От Вавилона до французских коммун, от Кампанеллы до большевиков - на протяжении истории снова и снова мы наблюдаем эти сполохи попыток построить всемирный Город Солнца. Финальная попытка уже на носу. Она тоже будет провальной, потому что лукавый, отец всех этих мировых концлагерей, фаланстеров и богоборческих проектов Эдема на земле, - редкостный лузер и ничего создать не может. Но потерпеть нам, причащающимся Тела и Крови Христовой, всё же придётся, как Маккавейские мученики не приняли иго императора. Случится то, что должно случиться: мировой коммунизм с талонной системой, отсутствием частной собственности и личной тайны. Как для прихода Иисуса Христа Промысел подготовил инфраструктуру Рима, чтобы по логистических нитям империи Благую Весть услышала вся Ойкумена, так и под приход антихриста готовится уродливая пародия: инфраструктура дронов, турникетов и продуктовых талонов. Слово Христово распространилось от Голгофы скитальцами и подвижниками; своё слово (а чаще цифру) враг способен только впаривать, обольщая или просто силой. Сама их пресловутая "великая перезагрузка", все эти призывы к обществу нового типа - всё такое же обезьянство на святое обетование "Се, творю всё новое". Лукавый неспособен ничего создать, он может только заниматься клоунадой. Царство антихристово будет кривым зеркалом царства Христова: мировой коммунизм-рай. Даром что за колючкой и по талонам, да дрон присматривает красным глазком, чтобы все улыбались. Страшнейший злодей мировой литературы судья Холден кратко сформулировал идею-фикс всех мировых воротил: -Всё, что существует без моего ведома, существует без моего согласия. Самая анти-библейская логика. На наших глазах закругляется эпоха массового среднего класса, то есть, свободы, жилья в собственности и ежегодного отдыха на лазурных берегах... Никому больше не нужны семьи с частным домом, двумя автомобилями и закупкой целых тележек продуктов (качественных и натуральных) раз в неделю - эти деньги будут изъяты, а взамен дан талон, где уже прописано, сколько и какой еды вам положено в этом месяце исходя из углеродного следа/вклад в расход дефицитной нефти/нагрузке вашего холодильника на производство удобрений/иной бред. Уходит поколение политиков-стариков, наивысшим злом со стороны которых была коррупция и нелепые законы. Им на смену приходит поколение новое, идейное, часто откровенно бесноватое в самом библейском смысле этого слова (мальтузианские сентенции, акты крестопада и запретов на крестные ходы со ссылкой на ковид - пробы пера этими необольшевиками). Сама Конституция - наследие христианских и лучших из языческих цивилизаций, благой побочный эффект Слова Божьего. Поэтому антиконституционные выпады правительств от Австралии до Норвегии это не сиюминутный каприз - это надстройка над базисом. Благодатная почва для закручивания гаек вплоть до библейского "без начертания ни покупать, ни продавать" подготовлена и войнами (бессмысленными и рукотворными), за которыми логично следует продовольственный и энергетический кризис. Под предлогом дорогих удобрений можно ликвидировать старый общественный договор и монтировать новое общество, где святое Распятие на груди - некорректный, неэтичный, неэкологичный акт и знак экстремизма. Ближний Восток только начинает разгораться: Турция, Кипр, Пакистан - воронка религиозной бойни никого в стороне оставлять не собирается. В конце этой войны снесут - тем или иным образом - мечеть Аль-Акса под строительство Третьего Храма, что станет финишной прямой истории. Никакие землянки в лесу и запасы тушёнки не позволят протянуть долго: роботы и камеры достанут где надо. Зато за ориентир можно смело брать христиан ранней эры, когда они жили как могли и не унывали. Но если уж требовалось бросить горсть жертвенного ладана на статую очередного императора с нарциссическим расстройством - отказывались любой ценой.

Неисправимый романтик, я ждал от Владивостока самурайского флёра: Витые сосны на скалистых склонах, цветёт сакура, местные целыми днями рассуждают в стихах о судьбе под золотистыми клёнами либо смотрят непокорным взглядом вдаль, в иссиня-железный океан. Все жители работают либо рыбаками на крепких шхунах, либо самураями, либо храбрыми путешественниками тайги вроде Владимира Арсеньева. В школах изучают исключительно Ивана Елагина, Дзюньитиро Танидзаки и постановку парусов. На деле обычный российский город, но совсем пограничный, своенравный. Всюду разлито негласное "мы сами по себе". Если Петербург про Достоевского, Крым про Чехова, Владикавказ про Лермонтова, то Владивосток про Хемингуэя, а именно его морские повести. Ясный при солнце, депрессивный в серость. Расположен на сопках, так что каждые десять метров на пути лестница. Дышать тут мне понравилось, воздух влажный, морской, копоти нет. Машины почти все японцы, и много смешных пузатых-глазастых моделей, каких на западе и не встретишь. Несмотря на то, что географически город расположен южнее Сочи, почки распускаются вровень с Москвой или даже позже - сказывается дыхание северных течений. Холодный ветер и активное солнце задают тут ритм. На высоких сопках видна эта игра льда и огня: на северной стороне суровые хвойники и берёза, на южной - папоротники, рододендрон и орешник. Что мне полюбилось во Владивостоке - деловой смелый дух. В нём нет питерской расхлябанности тоскующего интеллектуала. Напротив, какая-то упрямая деловитость перед лицом флегматичного океана. Также кричат чайки под бой колоколов, свежо и прозрачный морской воздух, но всё это пропитано силой. Владивосток и Петербург - как братья, которых судьба раскидала по разным краям мира. И если второй угодил во дворяне, и в итоге утомил всех и себя рефлексией с кофе на балконе и пыльными портьерами, то первый стал тем самым упёртым хмурым морским трудягой. Не до тоски, когда ветер, чай, солярка и японские аукционные листы. И океан для него - не повод для меланхолии, а достойный вызов. Надо будет сюда вернуться уже целенаправленно, сходить прогуляться по сопкам и тайге...

За время работы с японцами я успел выявить для себя несколько ключевых типажей. Зная их специфику, меньше рискуешь в работе: 1. Рядовой. Японец-экспат среднего звена, как правило, худощавый мужчина средних лет, малость нервный и растрёпанный. Стучит на местных втихаря в головной офис, но со временем проникается коллективом и начинает стучать уже по-доброму, смягчая углы. Работает по-японски, с задержками и переработками, с лёгким флёром "не то что вы". Руку жмёт через раз; 2. Бывалый. В России работает давно и крепко ею пропитался (японцам вообще свойственно искренне влюбляться в Россию после личного знакомства). Самый комфортный типаж: немолодой весёлый японец, общительный, утративший былую зажатость. Работает уже по-нашему: пришёл к 9:00, пакуется в 17:30, уходит в 18. Будет пытаться сосватать тебя за свою дочку в Осаке. Иногда изрекает какие-то мудрости. Стучит по приказу руководства, но уже без энтузиазма, спустя рукава - в Токио из его доносов ничего не ясно. Руку жмёт всегда, крепко, охотно; 3. Самурай. Неопасный, но непростой. Японец 50+ старой закалки, милитарист, националист. Узнаётся по выражению лица а-ля "если подведу начальство - сделаю сеппуку": сжатые губы, строгие морщинки, выправка офицера. Любит четкие и конкретные доклады по делу, дистанцию, субординацию. Если не делать лишних шагов - всё получится. С ним отношения - метроном: стук, зашёл, доклад, есть принял, вышел лицом к нему. Количество рукопожатий нулевое. Фразы "Китай" и "Корея" оказывают на его мимику эффект лимона; 4. Модерн. Современный японец до 45, учился в США, дедовские загоны про катаны и чистоту крови почти выветрились. Один из самых простых в работе. Узнаётся по некой раскованности походки, улыбке, хорошей прическе, а также навыку лично подойти к тебе самому вместо вызова на ковёр. Руку жмёт не всегда просто потому, что забывает; 5. Якудза. Японский аналог нашего братка из 90х. Необязательно бандит, но косит под. Узнать можно сразу: безумная прическа, тату, которые он якобы прячет, бывают шрамы, одежда вне официальных дней - эпатажный пиджак или джинсовка. По манерам борзый, с гонором. Чем занят в компании, никто не знает: иногда приезжает и кабаньей походкой ходит по офису, потом улетает обратно в Японию. Никаких правил поведения с ним нет, кроме того, что лучше лишний раз не заговаривать. Порция понтов будет больше порции смысла; 6. Сёгун. Он же японец-туши свет. Средних лет, с первой сединой на висках, с манерами и вежливой улыбкой. Жестом обеих рук просит вас присесть и понимающе кивает в разговоре. Всё обойдётся, если он услышит, что вы выложились на 120%, а за неимением успеха завода же лично идете на абордаж завода конкурента. Никаких рукопожатий. Ещё у японцев развито образное мышление. Подробно распишешь текстом, как уложить индустриальный агрегат в контейнер - наверняка накосячат, нарисуещь от руки на листочке в клетку - поймут с полуслова. А про таинственную способность полюбить Россию у японцев я не вру - был неоднократным свидетелем. Нередко это сопровождается вполне прагматичной интуицией: в России они хозяева жизни в том плане, что ими интересуются, их любят, этика отношений между людьми куда менее регламентирована, начальство сидит далеко, а не выносит мозг. Лёгкий нуар нашего гоголевского раздолбайства ощущается японцами, похоже, как горячая ванна после ледяных процедур на родине.

Оба расходуют твой кошелёк, но только в одном случае ты понимаешь, что именно оплатил.

Уровень фехтовальщика на практике можно оценить уже по внешнему виду на соревнованиях: 1. Новичок. Узнать просто и без боя: юноша бледный со взором горящим, безупречная белая форма, с собой две новеньких шпаги, обе работают как часы. Он приходит за час до турнира, вид взволнованный, восхищённый, часто фоткает и фоткается. Иногда подходит к бывалым в самой вежливой форме спросить совета. На результат не претендует, и, проиграв бой, жмёт твою руку с таким энтузиазмом, будто сам факт этого поединка уже предел его мечтаний; 2. Продвинутый. Форма в нашивках и шевронах как холодильник туриста, походка вальяжная, взгляд уверенный. С собой четыре шпаги, все с доработанными под себя рукоятями. Делает пару-тройку фоток. Говорит со всеми, смеётся громко. Как правило, есть круг "своих", вместе они придают друг-другу весу в пространстве зала. Советы товарищам в бою даёт в голос и эмоционально. В бою обычно гонористый. 3. Профессионал. Самая опасная фигура. Пришёл за 15 минут до, соревнования у него между свадьбой родственника и заездом в сервис на замену масла. Единственная шпага с сомнительными перспективами дожить до конца турнира. Кроссовок в изоленте, форма уставшая, подшитая под него раз семь. Есть 2-3 шеврона: один из давно несуществующего клуба, второй в честь подразделения, где он служил, третий с безумной надписью с неочевидной для внешнего зрителя предысторией а-ля "я лох" или "за лучшие удои Брянщины". Чулок только на одной ноге, второй забывает купить уже который год. Последнее фото с турнира сделано в юношестве (селфи маме). Взгляд задумчивый, молчалив, в наушниках. Жмёт руку паре старинных товарищей, кидает снюс, надевает маску и в бой. За весь турнир даёт тебе один краткий совет на ухо, и этот совет может сильно всё поменять.

У меня есть шрам от клинка, след от борщевика и плохое зрение. Так я получил печать от всего, что люблю больше всего: спорт, садоводство и литература🍁 А итальянскую рапиру я скоро сдам на декорации в помещение литературного клуба, где являюсь соучредителем и ведущим.

Я стоял в храме Гроба Господня и вдруг понял: не знаю, о чём молиться. В бревенчатой церквушке пермского края Николай Мирликийский был совсем рядом, и сам Бог слушал так внимательно, что ты даже помыслить боялся что-то не то. Там улыбчивый священник-коми с захватывающей дух бородой, буйными кудрями и богатырской фигурой чистил подсвечники между огородом и поросями, будто благодать простоты покинула Израильскую землю и ушла к нам. А тут не было тишины и доброты: история и святость места имели накал литого железа и вес гранита. Тихие сумбурные молитвы казались мне неуместны в месте, которому было суждено и ещё предстоит. Тут взорвут мечеть Аль-Акса и построят третий храм. Застарелая кровь и ярость почти что имели запах. Православные, армяне, католики, иудеи, мусульмане: они суетились, они молились, торговали, спорили. Мне казалось, что я подошёл к раскалённому ядру духовного мира, вокруг которого вся эта суета, и понял, что просто тёплой русской лампады, где Святой Серафим с грустной улыбкой слушает сбивчивую исповедь, мне, грешному, пока достаточно.

Девчонки из соседней школы толпились у нашего кадетского забора, а мои сверстники гоняли в футбол с визгами чероки, нарочито гонористые перед барышнями. Я бродил с томом Сенкевича под старыми берёзами в стороне, непричастный к этому кипению жизни - не страничной, а настоящей, биологической. Тогда я не испытывал обиды или зависти, скорее, первоклассный как троянская медь восторг перед алтарём тестостерона. Почему-то я не был к нему допущен: то ли природой, то ли Богом, то ли самим собой. В тот день во мне поселилась какая-то почти еретическая интуиция: Бог повелел Евангелие, но Сам правил по Книге Бытия. Вот этот душераздирающий женский смех "Саул убил тысячи, а Давид - десятки тысяч!", который так и не заставили смолкнуть целые сонмы аскетов и богословов. Это было и оставалось более насущным, более метафизическим вопросом, чем говядина в пост. Баня и движение мускулов как дефицит стали для меня сакральным, всё незримое невесомое - обыденным. Я долго не мог объяснить себе, почему с того дня меня стали больше завораживать биографии людей вроде Митридата Евпатора, чем тех, кто прожил просто правильно, почему Боромир, а не Арагорн. По мере взросления причина стала очевидной: я отчаянно искал Поступка и Воли, при том желательно слепых и трагичных. Грех и праведность стали для меня опцией к более базовой причине - безрассудной воли к жизни просто потому что. В то же время я понимал, что ткань моей души и крови такова, что стать таким же дебелым и агрессивным, как мои одноклассники, я никогда не смогу. Что в семь, что в двадцать семь лет мысли о том, что подсолнечник ломает собственный стебель весом своего же бутона, занимали меня куда больше, чем забитый в ворота гол. Того огня, той конкурентности - самого непосредственного выражения Воли к Жизни (главной из моих святынь) - во мне почти не было, а мой спортивный и карьерный успех в большей степени был обусловлен навыком упрямой и методичной работы. По иронии тело стало первым в жизни полем боя, из которого я вышел победителем. Оно не было больным, но было худым и неуверенным, потому что раньше я не считал его самодостаточным актором жизни. Бесплодный и плаксивый Логос не приносил мне никакого блага, а плоть молча делала и молча побеждала, или хотя бы приносила радость. Метаболический ответ на тренировки содержал в себе больше смысла, чем метафизический - на духовный поиск. Я прошёл путь от жима 40кг дрожащими руками до уверенных 110, и ко мне стали подходить за советом по работе на трицепс, а отвечал я кратко. Мне это не льстило, и никакой развёрнутой программы тренировок у меня не было. Как мог я объяснить, что занимался по наитию и только для того, чтобы через Плоть заявить Жизни: я есть. Незаметно я оказался принят в мир людей сильных, боевых, агрессивных, спортсменов, менеджеров из 90х. Более того, теперь они смотрели на меня как на равного и даже с уважением, не узнавая во мне самозванца. Моя показная выдержка и атлетизм мною же ощущались как медный музейный экспонат, микенская кираса, которую носит ботаник. Это привело меня к вопросу: верно ли, что праведность успешно может произрастать и в четырёх стенах, отсекая неудобства жизни, в то время как жить тела и плоти это всегда война?

Таак, в комментах опрос с целью оставить только целевую аудиторию канала - для сохранения камерной атмосферы. Всё же комментаторам аля "бабы должны рожать шоб эт самое" рекомендую сперва подлечиться у спеца по сублимациям Иногда я пишу о социальном, но канал не про это. Если читатель неспособен без желчи оценить пост о цветах и книгах, то пусть сидит в чатах про ракеты и кредиты. Канал ХП - он от, про и для людей, которые могут расплакаться от того, что в парке срубили старинный каштан под строительство парковки для самокатов. Вот это наш золотой эталон здоровой психики. Агрессивные/политизированные - на выход. Ну а все спокойные, чувствующие, рассуждающие - добро пожаловать! p.s. На старую гвардию канала опрос не распространяется, вы мои герои априори

Боксёр из Польши. Очень понравился фильм. Несмотря на говорящее название и резкую как нокаут динамику, он совсем не примитивен. Боксёр из советской Польши пытается пробиться к солнцу, для чего всеми правдами и неправдами прибывает в Англию. А там его ждёт урок: роняя врагов на ринге, можно попутно терпеть поражения в бою за собственную душу. И только в последний час вспомнить, что внешние победы не стоят ничего, если ты проиграл войну за Любовь. Не за романтическую даже - за любовь как верность, долг, как благодарность, как способность нести звание Человек. Единственное Но: при качественном русском переводе уйма мата, это мне решительно не понравилось. https://vkvideo.ru/video-213377389_456244155?t=2h25m45s

Шесть авторов: Двое, которых я полностью понял Двое, которых я пытаюсь понять Двое, которых не могу 1. Антон Чехов. Легче лёгкого, автор мне совершенно органичный. Нога-на-ногу, чай цейлонский душистый терпкий янтарный под тяжёлыми гроздями цветущей сирени. Пенсне, мизинец оттопырен. Наблюдаешь, размышляешь. Потом, допив, фаянсовую чашечку на столик, и, кашлянув в платочек: -Да, занятно-с. Встал и пошёл. Люблю и за то, что Чехов - главный ценитель и певец русской дачи, а я мало чего ещё такой поклонник. Одного мне в Антоне Павловиче не хватает: сопереживания своим героям. Всё же остроумие без тепла легко превращается в скальпель. 2. Кормак Маккарти. Рубленые фразы, нулевая рефлексия, концентрированный поступок - люблю. Это Тень любой натуры, наша ипостась без Бога, без веры, без любви, без надежды. Это отмороженный ковбой с мятой папиросой в щербатом рту, чья винтовка получает от него больше заботы, чем он получает от себя сам. А вокруг мёртвый солончак да терпеливые грифы смотрят, как вы с клячей сосёте жижу из полусухих луж. Ода людям, которые ничего не ждут от жизни и от которых жизнь ничего не ждёт. Суть проповедь Библии от обратного: показ мира, где её нет. 3. Юкио Мисима. Сложно, очень сложно! Двоякий автор, к которому я и отношусь двояко: обожаю и ненавижу. Как он смеет так относиться к читателю? Самурайская честь и размышления кастрата, сожжение старинной святыни и тут же шутливая сигарка. Тот факт, что в мире Мисима борется не злое и доброе, а вялое и полнокровное (как и у Джека Лондона), меня отталкивает и чарует одновременно. Не чтение, а игра на перетянутой стальной струне. Вместе с тем, люблю эту телесность его книг: не хватает мне у ряда наших классиков напряжения мышц. Страшно далёк и страшно близок Юкио-сан. 4. Иван Бунин - это, знаете, как нюхать жасмин-чубушник. Приторно, сладко, голова кругом, ну надоело уже, пресыщен - а оторваться не можешь. Не хватает ему глубины, и хочется каждую страницу у него подписать "в сумме бессмыслица"... А силы воли закрыть тексты про это волнение глупой любви и цветущие сады не хватает. 5. Иван Шмелёв. Грешно не понимать автора, пережившего такую трагедию и писавшего о ней - и всё же надрыв, всё же яркость фраз, плач. Это как литургия, где все рыдают и у седеющего батюшки слезы застыли на бороде, а тебе неуютно, потому что хочется какао и чешется укус дачной осы намедни. Слишком наголо , у меня будто забирают возможность подумать-поощущать самому. Не моё. 6. Фёдор Достоевский. Ох и рисковый пункт списка, учитывая, что абсолютное большинство дорогих мне людей его поклонники... Но не слышу его и не чувствую. Тот отдел сердца, который у русских людей отвечает за Достоевского, я будто забыл натренировать. Я понял, что очередной чахоточный студент или революционный аристократ выбирает между раем и адом (ну или просто агонизирует), что требуется от меня 800 страниц кряду? Есть, к тому же, подозрение, что именно Фёдор Михайлович заронил в Русь сильнейшее семя культа слабости. Ничего медного, ничего славного: нам бы гемоглобин пониже да осанку похуже смирения ради. Никчёмный Женя Лукашин на экранах спустя полтора века - не его ли всход? Только у героев Достоевского в отсутствии плоти была Библия - у Лукашина нет и этого. И ведь любят, и ведь восхищаются - потому что научены гоголевской "Шинелью", Обломовым, а более всех - образами Достоевского. Не серчайте, братцы, сказал как чувствую. А картинка просто так... Место, где хорошо размышлять о таких материях.

Бросает из крайности в крайность: от абсолютной влюбленности в эту мирскую жизнь с яростным отвержением чего-то вне неё до ожидания Жизни Вечной... Никак не найти гармонии. Какой-то я язычник по натуре, по крови: никогда не тянуло ни к чему, что без трагедии. Иногда думаю вот над чем: в японской философии мерой красоты служит мудзё (無常) - мимолётность. Сакура красива именно тем, что она облетит, красота тела обречена на увядание, нежный рассвет обратится утомительным полднем (это по-японски эстетически осмысленный догмат буддизма о преходящести, ему сопутствует переживание этой бренности, мудзёкан). В Раю красота будет вечной. Не обесценит ли это саму красоту? Какими будут любовь и радость в условиях, когда над ними не занесён меч - вопрос. Цветение пиона имеет ценность, потому что ты не можешь любоваться им каждый час каждого дня от июля до января. В конце-концов, в краю кедров и эвкалиптов хорошо потому, что оттуда придётся уехать в край искусственного освещения и kpi. И так во всём. Танатос без Эроса это вечная зима, а Эрос без Танатоса - приторная утомительная радость. Впрочем, проблемы, может, и нет, и вся проблема только в этом моём языческом восприятии жизни. Какая-то глубинная порочность и/или неверие могут толкать человека в религию эпохи галер и Афродит, где всё радостно, только пока обречено. У тех же японцев ведь есть категория красоты "югэн" - недосказанность любого земного образа.

Помню, как эта роза ожила весной, но была какая-то странная, притихшая. Пока её сородичи ярились, вздымали к небу гордые колючие лозы, она дала под лихим солнцем несколько робких побегов, будто сомневаясь в собственном праве жить и цвести. Постояла так с две недели, любуясь буйством мая напоследок, а потом увяла и погибла. В отличии от других роз, алчных до жизни, она не просила дорогих хелатных удобрений с кислотами-адаптогенами - она искала узнать напоследок теплоту человеческих рук. Только бы этот суетливый потомок Адама нашел пять минут коснуться пальцами её листьев и бережно полить водой. Я ухаживал за ней как положено: внёс качественный фосфор, опрыскал от хищных грибков, укрыл приствольный круг соломой. Но все свои силы она изжила в войне с жестокой зимой, а в весну вошла только для того, чтобы сказать: -Я хорошо, поверьте, хорошо сражалась там, среди снега, льда и ветра. Простите, что теперь не смогла порадовать взор. И угасла. Технически я ни в чём не виноват - она получила ровно столько же меня как цветовода, что и её соседки. Они уцелели - кто с ожогами зимы, кто утратив стебли, кто без единой царапины, - а эта при прочих равных пала. Но! Но... Вот это "но" всё и меняет. Прочие розы претерпели зиму как одну из многих битв, пускай и не самую простую. Она выдержала всего одну - но для её мягких лоз, коротких корней и красивой души самую неистовую из всех войн, что шли в саду. Не компост, не грунт, не пыльная обочина, но яростный огонь провожает её тело в последний путь. Я стою и молча смотрю на этот погребальный костёр, сцепив руки за спиной. Вечернее небо тяжёлого лилового цвета. Есть неприятное и радостное чувство, что всё дело отнюдь не в розах.

Выхожу из бани, голый силуэт в горящем мутным огнём печи дверном проёме. Стою гордо, как ассирийский завоеватель в воротах дворца. Парит банным жаром, маслом карфагенского лимона, берёзовым дымом. Тёмный холодный вечер. От красной кожи стелится туман. Тишина в деревне, слышно, как молчит луна да лает далеко-далеко шальной пёс. Никого, ничего, только иссине-чёрное небо как холодный минерал да груши терпеливо ждут солнечной ласки мая. Вены надулись на руках узором жизни. Ей тесно в тонких людских жилах. Поднимаю голову к небу и издаю вой, вой, которого давненько оно не слыхало, вой абсолютный, вой всеобъемлющий, вой кимвра над павшим римским легионом, вой апача, которому возлюбленная согласовала женитьбу за разгром ковбойского отряда. Псы пробуждаются по всей деревне, тревожно заухал филин. Деревенские в тревоге проверяют замки и жмут к телу карабины, бабки пьют валерьянку. Могучий лось в лесу склонил коронованную голову к бою. В этот момент вся вселенная сжимается до одной-единственной цели: разбудить седобородого Творца, чтобы Он обратил взор вниз: - Ну что у тебя там опять? И тишина отвечает мне, холодная лунная тишина

Мужчины бывают весьма непредсказуемы. Но есть момент, где мысли 100% из них сходятся в одной точке: это момент, когда мужчина садится за рычаги бульдозера. Курьер он или глава инвестиционного фонда, студент или преклонных лет муж: хоть на миг да мелькнёт шальное прозрение: -Да это ж моё. Я для этого рождён.

Томас Сэвидж - Власть Пса. Я ничего не знал об авторе, но уже к середине повести заподозрил неладное. Чуйка не подвела: написано гомиком, про и для таких же. В сумме чтиво сомнительное, но далеко не бездарное. И, видимо, откликающееся некоторым мужчинам, кто может ощущать внутренний конфликт маскулинности. Эпоха ковбоев только отгремела на Диком Западе. Два брата - Фил и Джордж, - на пару владеют крупным ранчо. На общем хозяйстве их сходства и заканчиваются: Фил - нарочито брутальный и одержимый идеей маскулинности, он принципиально не надевает перчатки при работе с деревом, никак не ухаживает за трудовыми ранами, а со своим людьми держится то ли в манерах альфа-капитана, то ли со строгой командирской заботой. Джордж - упитанный и безобидный тугодум, который, к тому же, вскоре женится на вдове с сыном, тихим созерцательным юношей, за что все трое становятся объектом презрения и травли Фила. Но время идёт, и фасад "рубаха-парня" Фила начинает сдавать перед большей житейской приспособленностью тех, кого он считал слабыми и женственными. Характерны краски, в которых содомит видит мир: нормальных мужчин нет в принципе, это либо тираны, либо плохие парни с раной в душе, либо кроткие, но опасные как змеи психопаты. Само мужество как свойство - не продукт труда, не подвиг, а тёмная алхимия инстинктов, черт и травм. Да и просто отношения между героями, будь то брак, дружба, романтика, сотрудничество - не столько процесс общения, сколько бурление разных страстей, результатом которой обычно становится энтропия и кризис. Какой-то конструктив предлагает только фигура Джорджа, но сам он при этом не вызывает ни отторжения, ни симпатии. Может ли Джордж претендовать на роль единственного нормального мужчины повести - большой вопрос: да, он живёт и честно делает то, что должно изо дня в день, преодолевая трудности, не наскоком, как брат, но водой, которая точит камень. Он не имеет даже принципиальной злобы или обиды на брата, в тени которого прожил всю жизнь. Однако ни его, ни сына, ни жену он не исцеляет, а просто остаётся уцелевшим островком душевной и материальной стабильности в этом гадюшнике. Нулевая точка без претензий ни на взлет, ни на трагедию. Да, возможно, просто оставаться на плаву в таком мире - в самом деле подвиг. Горше всего, что в книге почти что не найти главного - Любви. Она тут подменена круговертью влечения и отвержения, и все герои не акторы выбора, а его заложники. Сплошь диалектика: хищник-добыча, слабый-сильный, нежность-жестокость; всё меняет полярность и становится противоположным. Ощущение от текста не столько будто ты соприкоснулся с чем-то пошлым, скорее, с чем-то очень сухим и холодным. Стерильная лаборатория это не хорошо и не плохо, это просто препарация и констатация. Книга проникновенная, но только как умелая карта небезопасной территории, куда в общем и целом лучше и не лезть.