Лавка древностей

А вы знали, что даже на тот случай, если не хочется уходить в мир иной с целым грузом грехов, есть свой интересный обычай? В валлийском фольклоре обитает такой товарищ, как поедатель грехов. Звучит пафосно, да. Специальный человек съедал ритуальную еду (чаще всего хлеб, иногда с элем или пивом) с тела покойного, которая якобы впитывала грехи умершего, позволяя его душе войти в рай чистой. Сам поедатель при этом брал грехи на себя. Больше всего распространена эта практика была в Уэльсе, однако встречается также в Шотландии, Ирландии и некоторых других регионах Англии. Впервые описал данное действо Джон Обри ещё в далёком XVII веке. Около 1686–1687 он пишет:

«В графстве Херефордшир существовал старый обычай на похоронах нанимать бедных людей, которые брали на себя все грехи покойного. [...] Когда тело выносили из дома и клали на носилки, выносили буханку хлеба и передавали её поедателю грехов поверх тела, а также миску с элем и шестипенсовик. Он съедал хлеб, выпивал напиток и брал деньги, тем самым принимая на себя все грехи усопшего и освобождая его от хождений после смерти».

Ритуал мог отличаться. Использовали как хлеб, так и пирог или вовсе картофель. Клали это всё на грудь, лицо или рядом с телом покойного, иногда на тарелку с солью. Еду передавали строго через тело поедателю. Иногда сопровождалось коротким заклинанием. Пример речи: «Я даю теперь облегчение и покой тебе, дорогой человек, чтобы ты не ходил по тропинкам и лугам. И за твой мир я закладываю свою собственную душу. Аминь». Мэттью Могридж писал:

«Поедатель клал на грудь покойного тарелку с солью, на соль — хлеб, произносил заклинание, съедал хлеб, получал 2 шиллинга 6 пенсов и исчезал».

Об этом также упоминал Бранд в своём труде под названием «Популярные древности Великобритании». Книга впервые была опубликована в 1813 году. Там автор рассказывает следующее:

«Пожиратель грехов садился лицом к двери, потом ему давали мелочь, которую он клал в карман. После он съедал хлеб и выпивал до дна кружку эля. Сделав всё это, встав, поедатель произносил: «Иди в вечность спокойно и легко». Так он брал на себя все грехи умершего».

Человек со столь нелёгкой работой получал небольшую плату и часто сразу изгонялся из дома с проклятиями, плевками или камнями. Они были изгоями общества и редко пользовались хоть маломальским уважением. Профессия обычно переходила к самым бедным — нищим или бродягам, часто передавалась по наследству. Они жили в изоляции, как прокажённые: их избегали, считали нечистыми. Профессор Эванс о поедателе пишет (ок. 1825 в Кардиганшире):

«...отвергаемый суеверными жителями как нечистый, [он] отрезал себя от всякого социального общения... жил обычно в отдалённом месте один, и те, кто случайно встречал его, избегали, как прокажённого. Этого несчастного считали сообщником злых духов, занимающимся колдовством, заклинаниями и нечестивыми практиками; только когда случалась смерть, его искали, а после выполнения цели сжигали деревянную миску и тарелку...»

Англиканская церковь считала это всё ересью и утверждала, что заниматься этим могут разве что католики да паписты. У католиков действительно существовал ритуал, где бедным раздавали хлеб и эль, чтобы они помолились о душе, но вот о забирании грехов речи не было, да и сами католики подобные обычаи также не признавали. Последний поедатель грехов, Ричард Манслоу, умер в 1906 году. В отличие от своих предшественников он пользовался большим почётом. Взялся Ричард за это дело не из желания заработать и заложить свою душу за пару шиллингов, а из добрых побуждений действительно помочь усопшим. За одну неделю он потерял трёх детей от скарлотины, когда ушел и четвертый, он стал ходить на похороны и брать грехи умерших на себя. Его могила находится на тихом кладбище церкви Святой Маргариты в крошечной деревушке Ратлингхоп, Шрусбери (Англия, на границе с Уэльсом). Такие вот дела. #культура #история

Куприн, узнав о смерти Чехова, написал: «Особенно мучительно чувствуешь, как драгоценно было каждое его слово, улыбка, взгляд, в которых светилась его прекрасная, избранная, аристократическая душа». В его текстах живёт то, что не стареет со временем: сложность самой простой жизни и невозможность отделаться от вопросов, на которые нет готового ответа. Каждое поколение находит это в его прозе заново — как будто написано вчера, как будто про тебя. Вы не даёте нам успокоиться, Антон Павлович! Источник: Библиотека №8 имени А. П. Чехова, г. Москва В день памяти Антона Павловича решила поделиться этим текстом, уж больно он трогательно написан. #литература #история

В 1933 году Сергей Рахманинов написал в одном из писем: «Что за человек был Чехов! Теперь я читаю его письма. Их шесть томов, я прочёл четыре и думаю: "Как ужасно, что осталось только два! Когда они будут прочтены, он умрёт, и моё общение с ним кончится!" Какой человек!» Сегодня годовщина смерти Антона Павловича Чехова. За несколько недель до ухода, когда болезнь уже перестала прятаться, Чехов слал письма из Баденвайлера в Ялту — сестре Маше, матери, врачу Россолимо, московскому студенту Жоржику. Писал с неизменной педантичностью: «Мой адрес: Германия, Badenweiler, Herrn Anton Tschechow». Объяснял, как правильно написать фамилию на конверте. Беспокоился о марках: «к существующему 3-копеечному штемпелю доклеивать одну марку в одну копейку». И попутно — про немецких дам: «ни одной прилично одетой немки, безвкусица, наводящая уныние». Человек умирал. И подбирал слова о вкусе к одежде. И это не было бравадой. Последние месяцы жизни Чехов разрывался между несколькими адресатами. Жене Ольге Книппер — нежно, с ласковыми прозвищами «собачка», «дуся» — он написал последнее письмо из Ялты ещё 22 апреля, за три месяца до смерти. Там было всё, что составляло его тогдашний мир: русско-японская война, дядя Саша из 22-го полка, которого он боялся потерять, и тут же — «О, мои котлеты! О, моё одеяло! Собачка, я так соскучился по тебе». Больше писем жене не было: в последние недели она была рядом. Сестре Маше письма летели почти еженедельно. В них — режим питания, немецкая тишина, которая давит, деньги, просьбы передать поклон матери и Ване, подробности про овсянку и масло. Ни слова о приближающемся конце. Медику Россолимо писал о пароходе из Триеста в Одессу — хотел плыть морем домой. Просил узнать расписание, цену каюты на двоих, качество стола. Строил планы на август. 28 июня — дата последних двух баденвайлерских писем. После этого он уже не писал. В письме Маше: «здесь жара наступила жестокая, застала меня врасплох... задыхаюсь и мечтаю о том, чтобы выехать отсюда... одышка тяжёлая, просто хоть караул кричи, даже минутами падаю духом». И тут же, через несколько строк: «Ни одной прилично одетой немки, безвкусица, наводящая уныние. Ну, будь здорова и весела». В письме Россолимо: «Что за отчаянная скучища этот немецкий курорт Баденвейлер!» Жалобы — есть. Драмы — нет. Он не оставлял места для прощальной риторики. Этот стиль — когда самое важное произносится вскользь, а вокруг теснятся бытовые подробности, — был не защитной маской, а способом существования. Перед отъездом из России писатель Телешов услышал от него: «Прощайте. Еду умирать». Чехов, видимо, понимал — как всегда понимал врач, умеющий высмотреть подкрадывающуюся смерть в других. Но в письмах он не фиксировал этого знания напрямую. Зато однажды ответил на вопрос жены: «Ты спрашиваешь: что такое жизнь? Это всё равно что спросить: что такое морковка? Морковка есть морковка, и больше ничего не известно». И это было написано за три месяца до смерти. Ещё раньше — сестре: «Человек не может быть всю жизнь здоров и весел, его всегда ожидают потери, он не может уберечься от смерти, хотя бы был Александром Македонским. Надо только, по мере сил, исполнять свой долг — и больше ничего». Было и буквальное завещание — написанное в 1901 году, когда болезнь обострилась. Оно начинается без предисловий: «Милая Маша. Завещаю тебе в твоё пожизненное владение дачу мою в Ялте». Дальше — братьям суммы, Таганрогу — доход с пьес на нужды народного образования. Краткий документ без лирики. Но было и другое завещание — рассыпанное по письмам. В них он раздавал адреса банков, следил, чтобы не обидели дьякона-учителя, хлопотал об университете для чьего-то сына, просил Машу не хандрить. «Теперь будьте покойны, всё обстоит благополучно». Он успокаивал других — незадолго до того, как самому предстояло исчезнуть. Гроб с его телом везли в Москву в вагоне-холодильнике для перевозки устриц. Об этом потом возмущался Горький, а Чехов, наверное, написал бы про это рассказ — короткий, без морали, с одной точной деталью про вагон.

В попытках скрасить вечер наткнулась на игру, полную отсылок к скандинавской мифологии. Там тебе и тролли, и ведьмы, и самые разные лесные духи — но обо всём по порядку. https://teletype.in/@pickwickc/g4MnjoHSX0P #обзор #культура #история

Вчера четыре часа провела в приятной компании настоящего сомелье, который очень много рассказал о вине. Женщина она приятная, умная, начитанная, дело свое очень любит. Даже и представить себе не могла, что уйду с настолько большим багажом знаний. Делюсь впечатлениями: https://teletype.in/@pickwickc/7Bxbc6JcN7K #обзор #личное

Вчера был день рождения у Марселя Пруста, поэтому давайте вспомним, как протекала его работа над одним из самых известных романов XX века. Писатель вёл крайне необычный образ жизни, особенно в период работы над своим главным произведением — «В поисках утраченного времени». Пруст работал преимущественно ночью, спал днём и вёл затворнический образ жизни. После смерти матери в 1905 году он постепенно изолировался от внешнего мира, а в 1906 году, поселившись на бульваре Осман, и вовсе превратился в таинственного затворника. Позднее, примерно в 1910–1911 годах, он обил стены спальни пробкой по совету друзей, в частности Анны де Ноай, чтобы защититься от шума, пыли, пыльцы и запахов, усугублявших его тяжёлую астму и аллергии. Писатель спал днём, вставал ближе к вечеру, часто около шестнадцати–семнадцати часов или позже, и работал ночью, иногда до самого утра. Комната была тёмной, с тяжёлыми шторами, почти без вентиляции, и в последние годы Пруст редко выходил из дома. Он писал лёжа в постели, опираясь на подушки и используя колени как импровизированный стол. Селеста Альбаре, его домоправительница, вспоминала, что никогда не видела, чтобы он писал даже самую короткую записку стоя. Кровать была завалена бумагами, тетрадями, книгами и рукописями, а близкая подруга Пруста Мари Норлингер отмечала невероятный беспорядок в его рабочем пространстве. Пруст страдал астмой с девятилетнего возраста и другими недугами. Лечение того времени включало порошки и страмониевые сигареты, которые он сжигал в комнате для ингаляций. В письме матери от 31 августа 1901 года он описывал приступ, когда ему пришлось зажигать антиастматические сигареты у каждого табачника и после бесконечных фумигаций лечь только в полночь. Он также использовал опий, морфин, йод, адреналин и другие средства, а кофеин был его самым главным и любимым стимулятором. Пруст пил крепкий кофе, иногда десятки чашек, и в одном из писем упоминал, что выпил семнадцать чашек кофе для снятия приступа, сочетая кофеин с седативными средствами для регулирования сна. Питался он тоже как типичная творческая личность: ел мало, часто один раз в день, заказывая еду из ресторанов, а завтрак, ближе к вечеру, состоял из кофе с молоком и круассанов. Он был крайне чувствителен к температуре еды, одежды и воды. В последние годы жизни Марсель редко выходил из дома, общался в основном через Селесту и принимал редких посетителей у постели. Сам Пруст иронизировал над своим образом жизни и сравнивал себя с Ноем в ковчеге, считая, что изоляция даёт ясность взгляда на мир. Его роман начинается со знаменитой фразы о том, что он давно уже ложился спать рано. Многие исследователи даже отмечают, что длинные, текучие предложения и фокус на памяти и сне связаны с этим пограничным состоянием между сном и бодрствованием, в котором писатель нередко находился. Марсель Пруст начал работу над романом примерно в 1908–1909 годах и продолжал писать и править текст вплоть до своей смерти. В 1922 году, в возрасте пятидесяти одного года, он скончался от пневмонии, продолжая править текст в постели. #литература #история

Не так давно, читая книгу о магии худу, я задумалась, почему именно соль занимает столь важное место в огромном количестве магических обрядов. Почему именно из неё делают защитные круги и дорожки, ею обозначают границы, а также добавляют её в самые разные смеси и составы. И ведь это характерно не только для худу и других афроамериканских магических практик Юга США, но и для народных верований, в том числе славянских. Ответ, как мне кажется, довольно прост и логичен. Если какой-то предмет способен остановить смерть или хотя бы замедлить её наступление, то в представлении людей прошлого он неизбежно приобретает особые, почти сверхъестественные свойства. Соль позволяет долго сохранять продукты, не давая им портиться и разлагаться. Она словно противостоит естественному ходу времени и разрушению. А значит, её вполне могли воспринимать как вещество, обладающее собственной магической силой, способное защищать, очищать и отгонять всё, что связано со смертью и тлением. А если вам интересно, какое место соль занимала в представлениях славянских народов, приглашаю почитать материал ниже. https://teletype.in/@pickwickc/XO3Y5BZasO8 #культура

Первая работа Чарльза Диккенса Отец Диккенса, Джон Диккенс, клерк в конторе морского ведомства, жил не по средствам, постоянно накапливая долги. В феврале 1824 года его, естественно, арестовали за эти самые долги и отправили в долговую тюрьму Маршалси в Саутворке (Лондон), где будет сидеть отец Крошки Доррит из одноимённого романа. Туда же в апреле 1824 года присоединились его жена Элизабет и младшие дети. Чарльз, которому в тот момент вот-вот должно было исполниться 12 лет, не пошёл с семьёй в тюрьму. Он остался работать на фабрике, чтобы помогать близким. Трудился мальчишка в месте по производству ваксы Warren's на Hungerford Stairs у Темзы. Он работал 10 часов в день, 6 дней в неделю, за 6 шиллингов. Чарльз заклеивал горшки с ваксой (пастой для чистки обуви): сначала масляной бумагой, потом синей, обвязывал бечёвкой, подрезал края и наклеивал этикетки. Диккенс подробно описал это место в автобиографическом фрагменте (написанном в 1847–1849 годах, опубликованном Джоном Форстером в биографии в 1872–1874 годах):

«Фабрика ваксы была последним домом с левой стороны на старой Hungerford Stairs. Это был ветхий, полуразвалившийся старый дом, примыкавший к реке и буквально кишевший крысами. Его обшитые панелями комнаты, гнилые полы и лестница, старые серые крысы, кишевшие в подвалах, и звук их писка и возни, доносившийся по лестнице в любое время, грязь и упадок этого места — всё это встаёт передо мной так отчётливо, будто я снова там».

 С ним работали другие мальчики из бедных семей, в том числе Боб Фейджин (имя которого Диккенс позже использовал в «Оливере Твисте», сделав его хитрым и опасным злодеем). Когда фабрику перевели на Chandos Street в Ковент-Гарден, мальчики работали у окна, и на них иногда собирались смотреть прохожие. Диккенс считал это унизительным и писал:

«Мне удивительно, как меня могли так легко выбросить в таком возрасте. Удивительно, что даже после моего превращения в бедного маленького подёнщика... никто не сжалился надо мной — ребёнком с выдающимися способностями, живым, пылким, нежным и легко ранимым... Я никогда потом не забывал, никогда не забуду, никогда не смогу забыть, что моя мать горячо поддерживала идею отправить меня обратно».

 В романе «Дэвид Копперфильд», во многом автобиографичном, есть отрывок, где герой подчёркивает полное отсутствие поддержки в тот период своей жизни:

«С утра понедельника до вечера субботы я не получал ни совета, ни поддержки, ни утешения, ни помощи — вообще ничего и ни от кого, сколько себя помню, — видит Бог!»

Мать хотела, чтобы он остался на фабрике даже после освобождения отца. Джон Диккенс вышел из тюрьмы 28 мая 1824 года благодаря наследству в £450 от своей матери, Элизабет Диккенс, умершей в апреле 1824 года. Несмотря на освобождение главы семейства, Чарльз некоторое время продолжал работать на фабрике, по настоянию матери. В конце концов отец забрал его оттуда, но осадок остался на всю жизнь. Диккенс не рассказывал об этом даже своим детям. В романе «Дэвид Копперфильд» Диккенс неоднократно возвращается к этой теме, показывая, что внутри долговой ямы есть своя собственная экосистема со своими правилами и даже собственным образом жизни. Заключённые могли общаться, играть в игры (например, в кегли) и принимать посетителей. Часто должники там продолжали вести привычную, хотя и бедную жизнь. Но вернуться в нормальный мир после долгих лет заключения считалось практически невозможным, ведь тебя буквально выбрасывает из привычного течения времени. Сам же Диккенс не только писал книги об ужасах жизни тех, кому не очень повезло, но ещё и активно им помогал. Мало того, он не только занимался благотворительностью, но и открывал приюты и постоянно пытался бороться с системой доступными способами, пытаясь облегчить жизнь рабочим и детям. #литература #история

Как автор «Горя от ума» потерял палец Ноябрь 1817 года в Петербурге омрачился очередной глупой дуэлью. Началось все с того, что юная Авдотья Истомина — муза и содержанка штабс-ротмистра Кавалергардского полка Василия Шереметева, молодого повесы, чья ревность не знала границ, поссорилась с возлюбленным спустя два года неразлучных отношений. Она съехала к подруге и не хотела и думать о чувствах своего обидчика. В такой удачный момент ей встретился Александр Грибоедов — ещё малоизвестный литератор и дипломат, который жил в одной квартире с графом Александром Завадовским. 24 ноября Грибоедов, желая скрасить вечер приятелю, пригласил Истомину на чай. Она согласилась, приехала к ним в дом и задержалась там на несколько дней. Что именно происходило за закрытыми дверями — сплетники судачили разное. Шереметев был оскорблён до глубины души. Однако пылкий кавалергард, вероятно, ограничился бы гневной сценой, если бы не его закадычный друг — корнет лейб-уланского полка Александр Якубович. Бравый рубака, будущий декабрист, заядлый дуэлянт с кавказской закваской, он только разжигал обиду Шереметева. «Не прощай, Василий, — настаивал он, — кровь смывают только кровью». И Шереметев вызвал Завадовского на дуэль. Ситуация накалялась. Грибоедов, как друг Завадовского, должен был стать его секундантом, Якубович — секундантом Шереметева. Последний же был любителем острых ощущений и настоял на особом условии: секунданты тоже будут стреляться друг с другом. Так родилась знаменитая «partie carrée» — дуэль четверых, где каждый должен был спустить курок. Первая дуэль прогремела 24 ноября на Волковом поле. Барьер стоял всего в шести шагах. Снег хрустел под ногами, было холодно и промозгло. Шереметев, не выдержав нервного напряжения, выстрелил первым, едва дойдя до барьера. Он метил в шею Завадовского — но промахнулся. Граф, разъярённый этим поступком, прицелился и послал пулю прямо в живот противника. Шереметев упал, вскрикнув, и заметался по окровавленному снегу. Смерть была неизбежна. Шереметев прожил ещё сутки и умер, не приходя в сознание. Ему было всего двадцать четыре. Следствие возглавил генерал-губернатор Вязмитинов, но император Александр I по просьбе убитого горем отца Шереметева смягчил приговор: Завадовского выслали за границу, Якубовича перевели на Кавказ, а Грибоедову повезло почти безнаказанно отделаться. Чувство вины не давало покоя. Вторая часть поединка, отсроченная смертью Шереметева, только должна была свершиться. Она состоялась 23 октября 1818 года, но уже не под серым небом Петербурга, а у селения Куки под Тифлисом. Грибоедов, теперь уже дипломат, направлялся в Персию, а Якубович служил на Кавказе. Они встретились совершенно случайно, и именно последний настоял на продолжении незаконченной дуэли. Секундантом Якубовича выступил Николай Муравьёв, будущий герой Карса. Соперники встали друг против друга. Грибоедов сознательно выстрелил в воздух. Якубович выстрелил в ответ. Он целил в живот, но пуля вошла Грибоедову в левую кисть, искорежив мизинец. Корнет демонстративно не целился в сердце, словно давая понять, что чаша гнева переполнена, но убивать он не намерен. Оба остались живы. Спустя одиннадцать лет, в 1829 году, когда озверевшая тегеранская толпа растерзает русского посла, опознать изуродованное тело Грибоедова смогут именно по этой старой дуэльной травме. Что касается Истоминой, она продолжала блистать на сцене, не ведая сожалений, и позже её образ будет навсегда запечатлен Пушкиным в «Евгении Онегине». А Якубович пошёл дальше по пути бунтарства, примкнув к декабристам. #литература #история

«Быть или не быть» — а точнее, «досидеть или уйти в антракте» Сходила в Ленком на «Гамлета». Три с половиной часа. ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ЧАСА жизни ушли на то, чтобы понять, что у режиссёра явно было что сказать, просто он забыл, что именно. Гамлету и Горацио, судя по всему, костюмы выдавали по остаточному принципу — не хватило. Сам Гамлет большую часть спектакля выглядит как драма-квин, у которой сентябрь горит, отчасти есть что-то, что напоминает Хабенского из «Ночного дозора». Во второй части он и вовсе облачается в кожаный плащ — то ли вампир, то ли чекист, поди разбери. При этом Йорика на сцене нет: вместо черепа лучшего друга детства нам показывают кожаный плащ. А ещё был отдельный номер с коверканьем отдельных фраз в мемной форме по типу «одевайся ДОРОГО БАГАТО» с соответствующим произношением. К чему это было — я так и не поняла. Как и то, зачем мужики на сцене в юбках так откровенно кайфовали от всей какофонии, что происходила вокруг; кто-то даже пытался в Майкла Джексона... Атмосфера временами скатывалась в нечто среднее между драг-квин-концертом и показом мод, где никто не в курсе, что где-то рядом должна происходить шекспировская трагедия. А местами это и вовсе больше походило на «Великого Гэтсби». Казалось бы! Отдельная боль — Офелия. Девочка в носочках, растрёпанной юбке, с рюкзаком. Ведёт себя как семилетняя девочка, говорить чётко не умеет, ползает по сцене, обнимается с кем попадётся, прыгает на всех и на всё подряд, периодически что-то выкрикивает. Проблема в том, что разница между «безумной» и «нормальной» Офелией — это буквально наличие или отсутствие в руках ветки. Хотя справедливости ради: в сценах, где она действительно безумна, актриса хороша. Жаль, что до того момента, как у неё случается настоящее горе, она уже полтора акта выглядит как персонаж с диагнозом. Гертруда весь спектакль не просыхает. В оригинале она берёт кубок с вином один-единственный раз — в финале, на дуэли Гамлета и Лаэрта. Здесь — вечно с горячительным, что-то невнятно бормочет и время от времени выдаёт «я пить хочу, я пить хочу» с интонацией, от которой у меня начинает уже гореть всё внутри. Аквариум, конечно, пел «не пей вина, Гертруда», но мы вроде как Шекспира пришли смотреть, а не концерт БГ. Гамлет — трагедия. Но кто-то решил, что делать из неё трагикомедию с плоскими шутками — отличная идея. Только реальные, нормальные шутки из трагедии смешные, а здесь — нет. Могильщики-философы с чёрными остротами про виселицу, которая «переживёт тысячу жильцов», Полоний как классический глупый зануда убивает своими внезапными монологами с пустыми размышлениями и игрой слов, сам Гамлет с его «на ужине — не там, где он ест, а там, где его едят; черви за него взялись» после убийства Полония — всё это работает как контраст, чёрный юмор, разрядка между кровавыми сценами. А в спектакле это превращается в топорный, видоизменённый в худшую сторону номер, где претензия на юмор есть, а самого юмора — нет. Розенкранца и Гильденстерна хочется нехорошо обозвать разве что «бибой и бобой» — настолько нелепо они себя ведут. Периодически актёры вообще выскакивают на сцену как суслики из-под земли — видимо, это должно было вызывать какие-то эмоции, но вызывает только вопрос «а зачем?». Красные стулья, платформа, заменяющая буквально всё; из декораций ещё присутствуют сухая ветка-ива и пирамида из бокалов, которую туда-сюда возят по сцене. Время от времени Гамлет балуется красными нитями. Надо же как-то плетущиеся интриги показать. Но зачем в них читать важные монологи? Зачем, запутавшись в них, делать вид, что у тебя в руках рапира и ты дерёшься на дуэли? Отображение интриг? Дешево! Чёрно-бело-красная гамма и минимализм смотрятся эстетично, спору нет, — но это спектакль, а не фотосессия для нельзяграмма, и если уж выбрал эту концепцию, будь добр, чтобы она считывалась хоть как-то. Второй акт, на удивление, вполне сносный — меньше грохота, больше сильных диалогов. Шагин отлично читает текст, выразительно и мастерски плетёт паутину из красных верёвок, пусть и бухтела на них, но в исполнении актера это получилось эффектно. Полоний время от времени был светлым пятнышком, когда читал текст Шекспира. Штош. Это не классический Шекспир — но при этом целые сцены дословно повторяют оригинал. И не современное режиссёрское прочтение — потому что минимализм декораций и костюмов сам по себе не делает постановку современной или оригинальной. Это высказывание человека, которому, кажется, было что показать, но особо нечего сказать, — растянутое на три с половиной часа. Ушла с ощущением, что посмотрела не Гамлета, а какой-то сюрреалистичный коллаж. «Быть или не быть» так и осталось риторическим. Идти или не идти — вот на этот вопрос я себе уже ответила. А вот на вопрос после спектакля «Что это вообще было?» — пока растерянно ищу приличные слова. #театр #обзор #личное

О нравственности и материнстве С Эдит Уортон я познакомилась в прошлом году на паре по художественному переводу. Мы работали над её «Сумеречным сном», и меня буквально очаровал её безумно красивый, кружевной слог. Стоит поучиться тому, как точно она подбирает слова и облачает их в стройные, изящные предложения. Большинство переводчиков, надо отдать им должное, сумели уловить эту авторскую особенность. Поэтому без тени сомнения я приобрела её «Убежище» — и, честно говоря, об этом немножко пожалела. Повесть «Убежище» была опубликована в 1903 году, за 18 лет до того, как Эдит Уортон стала первой женщиной, получившей Пулитцеровскую премию за роман «Эпоха невинности». В произведении сразу чувствуется, что местами это скорее проба пера, ранний опыт будущего талантливого писателя. Это небольшая книга, разделённая на две части. Главные герои как бы живут в эпоху «Позолоченного века» — времени, когда царили коррупция и произвол, сплошь и рядом происходили изощрённые денежные махинации, попытки обмануть друг друга и нажиться на ближнем. Сама Уортон называет эту эпоху временем недомолвок и компромиссов. И задаётся вопросом: кто же виноват в том, что порой это компромиссы с собственной совестью? В жизни молодой Кейт Орм не было серьёзных огорчений. Девушка из обеспеченной семьи собирается замуж за равного ей по статусу и положению молодого человека, в котором видит своё «убежище»: с ним ей спокойно и хорошо. Но перед самой свадьбой выясняется, что её суженый совершил недостойный поступок. Пересилив себя, Кейт всё же не оставляет желания связать отношения брачными узами, решив стать идеальной матерью и не допустить нравственного падения своего будущего ребёнка. И знаете, первая часть мне даже в некоторой степени понравилась, потому что в ней задаются важные вопросы. Как жить с тем, что ты был виновен в смерти другого человека? Как жить с осознанием, что ты причинил зло ближнему в погоне за наживой? Можно ли с этим смириться? Смириться с собой или с тем, что тот, кого ты считал морально безупречным, вдруг оказывается настолько подлым? Главная героиня смиряется. Она продолжает жить в своём убежище, лелея мысль о том, что подобного больше не допустит. Вторая часть произведения поднимает уже не столько нравственный вопрос, сколько вопрос материнства. Возможно ли вырастить достойного члена общества, который будет отвечать всем твоим внутренним требованиям? Кейт полностью отдаёт себя ребёнку. Она читает его мысли, ходит по пятам, ревнует к возлюбленной. Ей кажется, что никто, кроме неё, не способен понять сына в полной мере. Кейт сидит в голове юноши и контролирует его изнутри. Хорошо ли это? Вопрос спорный. Мальчик не совершает пагубных поступков, он не жульничает, хотя мог бы — это принесло бы ему и почёт, и славу, а с точки зрения закона и товарищества он никаких черт при этом не преступает. Но он преступает их с точки зрения морального выбора. А моральный выбор для главной героини — это самое главное. Он скучный и правильный. Никогда нельзя идти лёгкими путями, всегда выбирай сложные, витиеватые, но морально безупречные. Легко ли будет юноше жить с такими установками в дальнейшем? Сможет ли он делать правильный нравственный выбор, если мать перестанет его контролировать? Она говорит, что находит убежище сначала в объятиях мужа, а затем — в объятиях сына, который в ней нуждался, который кричит: «Мамочка, мамочка, ты пришла!» Но сын-то уже взрослый. Он работает в своей мастерской, но при этом думает о том, что мамочка обязательно придёт, одобрит и даст мудрый совет. Разве правильно, когда мать пытается заполнить сына собой, лишая его свободы выбора? Возможно, чрезмерная добродетель тоже способна стать формой эгоизма. Кейт искренне хочет уберечь сына от нравственного падения, но постепенно перестаёт видеть в нём самостоятельного человека. Она воспитывает не взрослого мужчину, а продолжение самой себя — того, кто должен подтверждать правильность её жизненного выбора. И выходит, что нравственность, которую невозможно проверить свободой, остаётся нравственностью лишь наполовину. #обзор #литература

А вот и традиционная сводка книжечек за май и июнь. Список вышел совсем уж скромным: 🌿Франко Арминио: Старые и новые открытки с того света Малые святости 🌿Гин Сиракава — Жизнь бродячего кота (манга) 🌿Зора Нил Херстон — О мулах и людях 🌿Эрскин Колдуэлл — Мальчик из Джорджии 🌿Кормак Маккарти — Старикам тут не место 🌿Франсуаза Саган: Здравствуй, грусть Немного солнца в холодной воде 🌿Павел Санаев — Похороните меня за плинтусом 🌿Эдит Уортон — Убежище Делитесь своими книжными находками🐱 #личное

Отпускной чилл После защиты магистерской диссертации я отправилась в отпуск и, кажется, впервые за очень долгое время позволила себе просто... отдыхать. Сходила в уже любимый театр «Многоточие» на спектакль «Билли Миллиган». Если вдруг кто не знает, Билли Миллиган — реальный человек, который в 1970-х годах стал первым в истории США обвиняемым, оправданным по причине диссоциативного расстройства идентичности (раньше его называли расстройством множественной личности). Согласно заключениям психиатров, у него существовали десятки различных личностей, каждая со своими привычками, голосом, возрастом и даже национальностью. До сих пор идут споры о том, насколько корректен этот диагноз, однако сам случай остаётся одним из самых известных в истории психиатрии. На сцене всего три актёра смогли показать хаос, происходящий внутри сознания одного человека. Местами пробирало до мурашек. Я тяжело переношу сцены с насилием, поэтому то, что происходило на сцене зацепило сильнее, чем могло бы. Кстати, вспомнилась ещё одна история, связанная с диссоциативным расстройством. У пациентки, под именем В. Т., вернулось зрение, когда на её место приходила другая личность. Подобные случаи до сих пор изучаются и показывают, насколько сложным может быть взаимодействие психики и организма человека. Я не психиатр, возможно, там все куда прозаичнее, но звучит жутко и внушительно. А ещё я наконец добралась до игр. За первую неделю отпуска прошла сразу две. Первая — Valiant Hearts: The Great War. Это небольшая приключенческая игра о Первой мировой войне, основанная на реальных исторических событиях. Во время прохождения постоянно открываются исторические справки, фотографии, документы и рассказы о том, как жили люди по обе стороны фронта. По настроению игра напомнила лично мне «Молодых львов» Ирвина Шоу и «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка. Здесь война тоже показана прежде всего через судьбы обычных людей. Постепенно раскрывается каждый герой, начинаешь понимать их мотивы, переживать за них, а потом... потом тебе просто разбивают сердце. И да, отдельный плюс — там есть невероятно милая собака. Вторая игра — Winter Burrow. Здесь маленький мышонок возвращается в родную нору после смерти родителей. Жизнь в городе у него не сложилась, работать в шахтах он не захотел, поэтому решил начать всё заново дома прямо посреди леса. А дальше начинается невероятно уютное путешествие. Исследуешь чащу, знакомишься с новыми героями, помогаешь им, собираешь ресурсы, мастеришь инструменты, обустраиваешь собственную нору, выращиваешь растения и даже разводишь грибы в маленьком подвальчике. Особенно очаровательной оказалась тётушка Берёзка. Это одна из тех игр, в которых совершенно не замечаешь времени. Садишься на полчасика, а потом понимаешь, что прошло уже 7 часов. Теперь хочется «Ветер в ивах» перечитать, уж больно миры похожи. В прошлую субботу я добралась на ещё одно крутое мероприятие от Cat_Cat. Лекции читали Кирилл Латышев и Иван Корнев. Иван рассказывал о событиях в Уэйко — осаде ранчо религиозной общины «Ветвь Давидова» у горы Кармел в 1993 году. Попытка федеральных служб провести арест закончилась 51-дневным противостоянием, а финальный штурм привёл к пожару, в котором погибли десятки человек, включая детей. История до сих пор вызывает множество споров и считается одним из самых громких провалов американских силовых структур. Отдельно затронули и события в Руби-Ридж — ещё одну трагическую осаду начала 1990-х, которая во многом повлияла на общественное отношение к действиям федеральных властей. Кирилл же поведал о деле Бейлиса — одном из самых известных судебных процессов Российской империи. Меня поразило, насколько глубоко он изучил судьбы буквально каждого человека, оказавшегося втянутым в эту историю. Формально расследовали убийство мальчика, но очень быстро дело превратилось в политическую и антисемитскую кампанию, где пытались доказать мифический «ритуальный характер» преступления. А уже в воскресенье был корпоратив. Иногда я думаю, что работаю в какой-то невероятной онлайн-школе. Очень люблю свою работу, своих коллег и атмосферу, которая у нас сложилась. И корпоратив только подтвердил это. Нас вывезли на огромную площадку с видом на реку и лес. Было очень вкусно, красиво и уютно. Организовали настоящий мини-фестиваль с выступлениями известных артистов, а завершилось всё посиделками у костра, где все вместе пели песни. Но самым ценным для меня оказалось совсем другое — впервые увидеть вживую людей, с которыми уже давно работаешь. Обычно общаешься через экран ноутбука, а тут наконец можно вместе проводить время без камеры. Помимо всего этого я окончательно провалилась в книжный запой. Закончила «Старикам тут не место», добила «Убежище» Эдит Уортон и дочитала «Похороните меня за плинтусом». Параллельно смотрю 3 сезон «Дома драконов». Я вообще очень люблю вселенную, созданную Джорджем Мартиным и просто обожаю драконов. Поэтому просто не могла пройти мимо. В общем, отпуск проходит идеально. Постаралась засесть за обзоры всего того, что прочитала. За июнь меня больше всех поразил Колдуэлл, но об этом чуть позже. #личное

95 лет в полёте Совсем недавно Экзюпери праздновал свое 126-летие со дня рождения. Возможно, многих это сильно удивит, но у него есть не только милая сказка «Маленький принц». «Хотя человеческая жизнь и есть высшая ценность, мы поступаем так, будто существует нечто ещё более важное. Но что?» — этот вопрос директор авиалинии Ривьер задаёт самому себе в одном из не менее потрясающих романов тогдашнего пилота. Писатель был убеждён: «зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь». А ровно 95 лет назад, в декабре 1931 года, парижское издательство Gallimard выпустило его второй роман — «Ночной полёт» (Vol de nuit), сделавший автора по-настоящему знаменитым. С 1929 по 1931 год Сент-Экзюпери возглавлял аргентинский филиал авиакомпании «Аэропосталь» и отвечал за развитие ночных почтовых маршрутов над Южной Америкой. Текст складывался урывками на борту самолёта, в кафе и ресторанах Буэнос-Айреса, в гостиничных холлах. В письме матери от 30 января 1930 года он признавался, что сокровенная тема будущей книги — ночь, ведь его собственная жизнь, по сути, начиналась лишь после девяти вечера. Работа над романом шла трудно: первый черновик разросся до четырёхсот страниц, но писатель, добиваясь предельной плотности мысли, безжалостно сократил текст почти втрое. В основу легли подлинные события, связанные с Дидье Дора, — легендарным начальником эксплуатации «Аэропосталя», который первым организовал регулярные ночные перелёты над Андами и Патагонией. Действие произведения охватывает одну ночь, когда в Буэнос-Айрес должны прибыть сразу три почтовых самолёта — из Патагонии, Чили и Парагвая, — чтобы передать груз на европейский рейс. Пилот патагонской машины Фабьен попадает над Кордильерами в чудовищный циклон: связь обрывается, топлива остаётся на считаные минуты. Ривьер понимает, что самолёт обречён, и всё равно не отменяет следующий вылет, потому что дело важнее одной потерянной жизни. Андре Жид, заслушавшись рассказами Сент-Экзюпери о южноамериканских полётах, сам вызвался написать предисловие, и его текст вскоре стал одним из самых цитируемых критических эссе своего времени. Жид писал о благородстве этой книги и о том, что счастье человека не в свободе, а в принятии долга. Реакция критики, впрочем, была не единодушной. Первая рецензия вышла в газете «Action française», её автор Робер Бразийяк сравнил роман с «Подземельями Ватикана» Жида и иронично спросил, кто перед нами: лётчик, взявшийся за перо, или литератор. Часть критиков сочла, что образ Ривьера автору «не вполне удался». Зато сам Дидье Дора, прочитав книгу, дал ей высокую оценку, отметив, что на её последней странице читатель вновь обретает надежду и желание продолжать дело своей жизни. Несмотря на разноголосицу критиков, читательский успех был оглушительным: в том же 1931 году «Ночной полёт» получил премию «Фемина» — одну из престижнейших литературных наград Франции. Писатель Ролан Доржелес, которому Сент-Экзюпери подарил один из тридцати именных экземпляров с дарственной надписью, и вовсе пытался выдвинуть роман на Гонкуровскую премию. Успех «Ночного полёта» быстро вышел за пределы литературы. В 1933 году студия MGM сняла по нему голливудский фильм «Night Flight» с Кларком Гейблом в одной из ролей, режиссёром выступил Кларенс Браун. А в 1940 году итальянский композитор Луиджи Даллапиккола написал по мотивам книги оперу (работа над ней велась с 1937 года). Сент-Экзюпери хранил рукопись книги вместе с двумя машинописными копиями и собственноручно написал на картонной папке: «Кроме этих двух вариантов «Ночного полёта», ничего не существует ни в какой форме, нигде». Сегодня рукопись и обе копии находятся в частных коллекциях, владельцы которых неизвестны. Спустя девяносто пять лет роман по-прежнему переиздаётся на десятках языков и не выходит из печати. #литература #история

Я же доктор, послушайте 17 января (30 января по новому стилю) 1904 года в Московском Художественном театре состоялась премьера последней пьесы Антона Павловича Чехова — «Вишнёвый сад». Этот вечер совпал с 25-летним юбилеем литературной деятельности писателя. Торжество получилось пышным, но, по воспоминаниям современников, тяжёлым и даже мрачным. Чехов к тому времени был уже тяжело болен туберкулёзом, выглядел крайне измождённым, много кашлял. Сам Константин Сергеевич Станиславский позже писал: «Юбилей вышел торжественным, но он оставил тяжелое впечатление. От него отдавало похоронами. Было тоскливо на душе.» В своих воспоминаниях «А. П. Чехов в Художественном театре» (вошедших в книгу «Моя жизнь в искусстве») Станиславский подробно описывает, как Чехов отреагировал на подарки и чествование. Писатель не любил помпезности и банальных подношений. Здесь он пишет: «И все другие подарки, поднесенные Чехову, не удовлетворили его, а некоторые так даже рассердили своей банальностью. — Нельзя же, послушайте, подносить писателю серебряное перо и старинную чернильницу. — А что же нужно подносить? — Клистирную трубку. Я же доктор, послушайте. Или носки. Моя же жена за мной не смотрит. Она актриса. Я же в рваных носках хожу. Послушай, дуся, говорю я ей, у меня палец на правой ноге вылезает. — Носи на левой ноге, говорит. Я же не могу так! — шутил Антон Павлович и снова закатывался веселым смехом.» На самом юбилее Чехов стоял на авансцене бледный, кашляющий, не мог унять приступ. Из зала кричали, чтобы он сел, но он упрямо простоял всю церемонию. Один из литераторов начал речь почти теми же словами, какими Гаев (роль Станиславского) приветствует старый шкаф в «Вишнёвом саде»: «Дорогой и многоуважаемый…» Чехов покосился на Станиславского и улыбнулся коварной улыбкой. Позволю себе процитировать место из пьесы, чтобы сразу было понятно к чему отсылка:

Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости; твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал в течение ста лет, поддерживая (сквозь слезы) в поколениях нашего рода бодрость, веру в лучшее будущее и воспитывая в нас идеалы добра и общественного самосознания.

#литература #история

Почти бинго по той песне, где в отрывке звучат слова: «Она читает по слогам Коэльо, Фейбера и Саган, вздыхая, смотрит сериалы про то, как таких, как она, мало...» Коэльо мне, откровенно говоря, не понравился от слова совсем, Фейбер пока в планах, а вот с Саган я наконец-то познакомилась. Причем начала я с «Немного солнца в холодной воде», потом сидела и думала: а зачем я вообще сразу две книги взяла, если вот это настолько глупо местами, что ругаться хочется? Но вторая повесть немного порадовала, но и то не шибко. Первая часть книги «Немного солнца в холодной воде» меня сначала приятно удивила: как же красиво она описала это депрессивное состояние, когда ну совсем ничего не хочется. Но вот волшебное маниальное исцеление и, откровенно говоря, глупое и мудацкое поведение в дальнейшем баллов не прибавили. Дочитала с трудом, а в конце и вовсе хотела в окно выбросить. Ну а вторая повесть «Здравствуй, грусть» — это чисто стрекозы довели муравья, а потом сидели и горевали, что не ценили, когда надо было, а потерявши, это осознали и теперь грустно что-то. Не моя литература. Но вот попытка показать сломленность, потерянность, дегуманизированность общества послевоенной Франции у Саган получилась и довольно неплохо, но вот типаж литературы не мой. Она облачает банальности в красивые слова, и это у нее отлично выходит, но вот банальностью оно остается по-прежнему. Никого ни к чему не призываю, но вот эссе я всё-таки написала. Не удержалась: https://teletype.in/@pickwickc/vaCg4zLr2fq #литература #обзор

Я немного пропала — и, кажется, только сегодня смогла хотя бы частично прийти в себя. Во вторник я защитила магистерскую диссертацию. Казалось бы, вот он, момент облегчения, ведь всё закончилось, впереди отпуск, можно выдохнуть. Но когда долго работаешь на пределе, облегчение приходит не сразу. Сил на то, чтобы написать этот пост, нашлось только спустя два дня. Тема моего крошечного научного труда — «Гастрономический дискурс в англоязычной женской литературе». В работе я исследовала, как через еду, бытовые детали и гастрономические образы формируются женское пространство, авторская манера письма, локус, время и сама логика мира произведения. Мне было особенно интересно наблюдать, как по-разному авторы создают пространство. Иногда это мир, сшитый из лоскутков биографического, насыщенный национальным колоритом, привычками, вкусами, повседневностью, с пониманием того, почему люди живут именно так, что они едят и какие смыслы за этим стоят. А иногда знакомая или почти незнакомая страна становится основой для мифологического, идеального, магического мира. Да, есть такое направление в литературе, когда внутри узнаваемой реальности органично существуют элементы необычного, но герои воспринимают их как естественную часть жизни. Это и есть тот самый магический реализм. В таком пространстве можно построить утопию, мир, в котором человек наконец освобождается от того, что долго его угнетало. И всё же американский Юг с его преданностью реальности я люблю по-прежнему особенно сильно. Хочется заниматься им дальше, читать, искать, находить, делиться своими открытиями — чтобы они не оставались только в тексте диссертации или в библиотеке моего любимого РГГУ. Я бесконечно благодарна кафедре сравнительно-исторического изучения литератур. Это место стало для меня по-настоящему особенным. Здесь дают сильную научную базу, слушают, поддерживают, не боятся сложных вопросов и позволяют строить собственные теории. Здесь можно ошибаться, искать, менять направление и находить свой путь — потому что именно так, мне кажется, и работает наука. Отдельное огромное спасибо моему научному руководителю — Ирине Васильевне Морозовой. Именно благодаря ей я полюбила литературу американского Юга, начала глубже понимать южную готику, её устройство, её тревожную красоту и исторические предпосылки для её формирования. И, конечно, спасибо моей группе. Мне невероятно повезло учиться рядом с такими людьми: чуткими, отзывчивыми, умными, увлечёнными, очень разными и по-настоящему интересными. С каждым из них всегда было о чём поговорить, у каждого можно было чему-то научиться. Очень хочется верить, что после выпуска мы не разойдёмся окончательно в разные стороны и сохраним эту связь. Сейчас мне нужно немного восстановиться. Но я очень благодарна за всё, что произошло, и, кажется, впервые могу сказать это вслух: я магистр. #личное

Вспомнила, что у Сартра сегодня день рождения, поэтому давайте поговорим о том, чем же Жан-Поль провинился перед Ватиканом, что в 1959 году Верховная Конгрегация Святого Офиса (бывшая Инквизиция) внесла все произведения Сартра в «Индекс запрещённых книг». Это означало, что католикам под угрозой греха запрещалось читать, хранить или распространять его работы. В лекции «Экзистенциализм — это гуманизм» (1946) Жан-Поль утверждал: если Бога нет, то человек «осуждён быть свободным». Человек не имеет предопределённой сущности, он сам создаёт себя через выборы. В фундаментальном труде «Бытие и ничто» Сартр развивает онтологический анализ, в котором концепция Бога как существа, причины самого себя оказывается невозможной. Сартр пишет, что такому существу пришлось бы онтологически предшествовать самому себе, чтобы стать причиной самого себя, а это невозможно. «Ничто» не может превратиться в нечто. Поэтому идея Бога как самопричинного существа для Сартра представляет собой фундаментальный, но нереализуемый проект человеческого стремления — человек, в сущности, есть желание быть Богом, и в этом желании он обречён на крах. Сартр представлял традиционную концепцию Бога как угрозу автономии человека. Христианские критики, включая католических, видели в этом «пагубную атмосферу экзистенциалистской философии», разлагающую веру и мораль. В представлении Сартра человек — не творение Бога, а существо, вынужденное самостоятельно определять смысл своего существования. С***уб*йство в его философии — не «свобода воли», а крайний акт, который не решает фундаментальную проблему бытия, поскольку человек не может уничтожить свою «человеческую реальность». Ад выглядит у Сартра иначе: «Так вот он какой, ад… <…> Помните: сера, решётки, жаровни… Чепуха всё это. На кой чёрт жаровни: ад — это Другие» (сама эта пьеса лично для меня выглядит жуткой и умудряется даже в наше время заставлять задумываться над этой фразой, когда мы постоянно находимся под пристальным взглядом других и невольно зависим от чужих вечно открытых глаз). Особое возмущение вызвала пьеса «Дьявол и Господь Бог» (1951). В ней Сартр изображает религиозные конфликты в эпоху Крестьянской войны в Германии и через уста персонажей ставит под сомнение моральную легитимность церковной иерархии. Пьеса была воспринята католиками как «враждебная машина против Бога». Франсуа Мориак и другие католические интеллектуалы резко критиковали произведение за моральную оскорбительность и антицерковную направленность. Поэтому всё его творчество объявили мягко говоря таким себе, и читать такое не надо. В общем, Сартр в свое время был Докинзом на минималках. Только у последнего есть классные труды по биологии и поведению животных. На данный момент я наскребла времени на очень малое количество обзоров, можно тоже сегодня их вспомнить: Тошнота Ставок больше нет #литература #история

Владимир Набоков, один из величайших писателей XX века, известен не только своими романами, но и необычайной чуткостью к языку, стилю и возможностям типографики. Для него было важно, чтобы каждое слово и каждый знак были наделены смыслом. В 1969 году, когда журналист The New York Times Олден Уитмен задавал Набокову классические, а местами банальные вопросы, в ответ на один из них: «Где вы видите себя среди писателей прошлого и современности?» — он сказал: «Я часто думаю, что должен существовать специальный типографский знак для улыбки — какой-то вогнутый знак, круглая скобка, лежащая на боку, которую я сейчас мог бы использовать в качестве ответа на ваш вопрос». Спустя 13 лет профессор Скотт Фалман из Университета Карнеги-Меллон 19 сентября 1982 года предложил комбинацию :-) в качестве «маркера шутки» на университетской электронной доске объявлений. Случайно брошенные Набоковым слова стали пророческого. К тому времени графические смайлики уже существовали: в 1963 году дизайнер Харви Болл создал жёлтый смайлик для корпоративной мотивации, а в 1972 году журналист Франклин Луфрани зарегистрировал его как товарный знак для выделения позитивных новостей. Но ни Болл, ни Луфрани не предлагали знак для встраивания в текст, их смайлики были самостоятельными графическими объектами. Набоков же мечтал именно о типографском знаке, о чём-то, что стало бы частью письменной речи. И хотя между его словами в интервью и цифровым эмотиконом Фалмана нет прямой связи, совпадение идей отражает зарождавшуюся потребность в новом языке эмоций в тексте. #литература #история

Как драма-квинские намерения помогли стать знаменитостью В 1917 году, незадолго до выпускных экзаменов в Принстонском университете, 20-летний Фрэнсис Скотт Фицджеральд принял решение, которое должно было его спасти от позора и подарить ему славу. Он был плохо подготовлен к экзаменам, и быть тем, кто всё провалит, он не хотел, но тут подвернулась война… Фицджеральд не горел патриотическим огнём. Он писал своей матери и кузине: «Я слишком ирландец для этого... Я могу погибнуть за Америку, но умру я за себя». Уходя на фронт, он верил в то, что молодой и амбициозный писатель уйдёт молодым, оставив после себя красивый труп воина и недописанный роман, что обеспечит ему литературное бессмертие. Сами посудите: с подружкой расстался, учёба не ладилась. Поэтому он много пил, писал стихи и рассказы, но чувствовал, что настоящая жизнь проходит мимо. Армия была идеальным вариантом, чтобы всё исправить, ведь она давала шанс стать легендой. Но к сожалению или к счастью, вселенной было фиолетово на планы парнишки. Фицджеральд получил звание младшего лейтенанта, начал обучение в Fort Leavenworth (Канзас), где, по его собственным словам, вместо изучения тактики пехоты тайком писал роман (командиром его подразделения, кстати, был будущий президент США Дуайт Эйзенхауэр). Война закончилась раньше, чем его успели отправить за океан. В июне 1918 года его перевели в Camp Sheridan неподалёку от Монтгомери, штат Алабама. В этом лагере он активно работал над The Romantic Egotist («Романтический эгоист») — историей молодого человека, ищущего себя, любви и смысла в мире послевоенного поколения. Её, правда, все дружно завернули, один только верный Перкинс в Фицджеральде первое время видел потенциал, он же предложил переработать роман. А ещё там же он повстречал её — Зельду Сейр. Зельда стала музой, любовью, партнёром по безумию и разрушению. Именно она во многом вдохновила образы героинь его книг. После демобилизации в 1919 году Фицджеральд переехал в Нью-Йорк, работал в рекламе, с деньгами была беда. Но в сентябре 1919-го он отправил в Scribner’s сильно переработанную версию романа, теперь под названием This Side of Paradise («По эту сторону рая»). Книга вышла в марте 1920 года и имела оглушительный успех. Критики хвалили свежесть голоса, верно подмеченный дух «джазового поколения», автобиографичность и энергию. Фицджеральд мгновенно стал знаменитостью. Роман принёс ему не только славу, но и возможность жениться на Зельде. Их свадьба состоялась всего через неделю после выхода книги. Так началась легендарная, блестящая и саморазрушительная эпоха «века джаза» в исполнении Фицджеральдов. #литература #история