Розовые Косынки

Эта серия была не про статистику. Она про женщин, у которых есть ключи от комнаты, но нет дома. Ни одна из четырёх не жила на улице. Но у каждой эмиграция, насилие, отсутствие документов или зависимость от другого человека выбили из-под ног что-то одно - безопасность, устойчивость, право самой решать, где ей оставаться. У А. был адрес и квартира - но каждый раз, когда муж поднимал руку, это место переставало быть безопасным. У Оли были места для ночёвки , но не было даже возможности снять жилье. «Ты, конечно, не на улице живёшь, но по факту ты чуть ли не бездомный», - сказала она о месяцах в этом состоянии. У Лены была квартира , но решение, оставаться ей там или нет, принимал не она, а тот, кто платил за аренду. У Ирины жильё было почти всю жизнь , но за год эмиграции она восемь раз поменяла адрес, прежде чем один из них стал наконец её собственным. Признать себе, что нужна помощь, было едва ли не труднее, чем сама ситуация. А. обратилась к соцработникам не для себя, а для ребенка. Лена вслух сказала о насилии только после того, как её выгнали среди ночи - до этого молчала, потому что статус партнёра как будто не оставлял ей права жаловаться. И почти каждый раз помощь начиналась с одного конкретного человека, который откликнулся: подруга, снявшая жильё на своё имя вместо Оли. Украинская организация, польские активистки - цепочка, по которой дошла Лена, когда своих связей не осталось. «Я почувствовала себя спокойнее», - сказала Ирина в тот день, когда получила ключи от своей квартиры. Не потому что купила мебель. Потому что впервые ей не нужно было каждый день спрашивать себя: до когда мне здесь можно? Этот вопрос задавала себе каждая из четырёх. Его нет в статистике по бездомности. Никто не считает, скольким женщинам в диаспоре нужна помощь, которую так трудно найти, и скольким из них было страшно признать это даже самим себе. Спасибо, что читали. Серия окончена. Разговор, к сожалению, пока нет.

История этой героини отличается от предыдущих текстов. У  Лены жильё исчезло за одну ночь ,  вместе с человеком, который его оплачивал.   Лена и Никита были знакомы больше десяти лет, но по-настоящему сошлись только в  эмиграции. Полгода жили вместе. Аренду платил Никита, и со временем Лена поняла:

Моё мнение там было ничем, он платил за аренду.  

Когда он поселил в квартире на два месяца незнакомую женщину, Лена просила этого не делать. Он не послушал, а дальше начал использовать против неё то, в чём она была особенно уязвима.

Унижал на почве заболевания, говорил, что это всё ерунда, что таблетки мне не надо пить, что я всё выдумываю, ленюсь.  

Помощи со стороны ждать было трудно ещё и потому, что Никита - бывший политзаключённый, а в диаспоре такой статус всегда читается как «пострадавший от режима». Рассказать о его насилии значило пойти против того, чего от неё как будто ожидали.   Когда Лена после очередного конфликта всё же обратилась за помощью, соседка согласилась помочь. Но Никита поговорил с ней на польском, которого Лена почти не знала, и убедил соседку, что Лена просто пьяна и всё придумывает. Соседка поверила и ушла.

В 6 утра он разбудил меня стаканом воды в лицо и приказал съехать с квартиры до вечера. Он знал, что у меня нет документов, нет денег и мне некуда и не к кому обратиться.

  Вещи, которые она не успела забрать, мужчина распорядился по своему усмотрению.

Он без моего ведома и разрешения отдал их в костёл для беженцев, как он мне сказал.

  Лена не знала, куда обращаться. Помогла украинская организация: сняли хостел на две ночи. Через знакомых она уехала на неделю в деревню, а оттуда, тоже через знакомых, попала к польским активисткам. Они рассказали про шелтер для пострадавших от насилия. Там как раз освободилось место.  

Я благодарна тем, кто мне помог. Но это всё были личные связи. Если беларуска не из активистской тусовки, я не понимаю, куда ей идти в такой ситуации.

  Формально у неё был дом. Распоряжаться в нём она не могла.

В отличие от героинь предыдущих текстов, у Ирины почти всю жизнь было жильё, которое она могла считать своим. Скрытая бездомность здесь не про отсутствие крыши и не про правовую неопределённость ,  она про утрату точки, куда можно вернуться, если всё пойдёт не так. Для поколения, выросшего с идеей, что у человека должен быть свой угол, эта потеря ощущается не как неудобство, а как исчезновение самой основы безопасности.   Восемь раз за год она меняла жильё.

«Восемь раз за год! Восемь! Трындец!»

  До эмиграции она даже не представляла, что так бывает. Сначала родительский дом, позже своя квартира с мужем. Даже когда снимали жильё в Минске, знала : если что-то случится, есть куда уйти.  

«Я чувствовала себя там нормально, потому что моя мама жила в Минске, и я понимала прекрасно, что в случае, если что-то пойдёт не так, мы всегда можем поехать к маме.»

  В эмиграции такого запасного места у неё не было. Карантин в чужой комнате, потом временное посуточное жильё, потом съемный дом на четверых. В определенный момент соседи по дому начали разъезжаться: к одному приехала семья, другой уехал в  другую страну. Снимать дом одной было не по карману. Новая съемная  квартира. Потом срочный съезд, без времени на поиск.  

«Ты постоянно как будто проездом в этом мире. У тебя не удовлетворена, по сути, базовая потребность безопасности. А для нас, для меня, я думаю, что для множества беларусов, собственный угол - это базовая потребность. Знаешь, как поесть и поспать. В противном случае ты не в безопасности.А здесь ты, ну, куда пойти?»

  Она говорит и о невозможности обжить чужое пространство:  

«Ты пытаешься свое жильё обуютить, обустроить под себя. А когда ты живёшь в чужом, оно тебе не нравится, но ты не можешь его исправить, потому что оно не твоё. Не имеет смысла вкладывать, и ты не знаешь, когда тебя выгонят.»  

Понимание, что жизнь в эмиграции затянется, пришло к ней в середине 2021 года. Тогда решили продавать недвижимость в Беларуси и покупать здесь. В день, когда сделка совершилась, она переехала. В тот же день, несмотря на то, что успела обрасти вещами за год скитаний по чужим квартирам.

«Я почувствовала себя спокойнее.»

  По её наблюдению, младшим, с которыми она моталась по съемному жилью, было легче: они просто не успели узнать, что такое свой дом, и потому меньше чувствовали его отсутствие. Один молодой человек спросил её, зачем она купила квартиру без ремонта вместо того, чтобы снимать что-то получше в центре.

«Как можно взять и потратить все деньги просто на съёмку. А дальше что?»

 

«Дом может быть своим, съёмным дом не может быть. Дом не твой. Понимаешь?»

30 августа -  день осведомлённости о горе. Его основала Энджи Картрайт в 2014 году. Перед этим она одна за другой потеряла сестру, мужа и мать. И заметила: проходит несколько недель, и окружающие уже ждут, что человек начнёт возвращаться к обычной жизни.   Но с некоторыми потерями так не получается.   Психолог Полин Босс назвала это неоднозначной утратой. Это когда человек есть, но до него невозможно добраться. Он жив, но не отвечает. Его голос не слышен месяцами. Письма не доходят. Ты не знаешь, как он, что с ним происходит, помнит ли он о тебе.   Так живут семьи людей, задержанных и осуждённых по политическим делам. Человек не умер. Поэтому как будто и горевать не о чем. Но прежней жизни с ним уже нет.   Похожее происходит и после отъезда.   Можно уехать из страны  и потерять гораздо больше, чем место, где ты жил. Язык, работу, друзей, привычный город, профессиональную роль. Иногда - понимание того, кто ты вообще и где твоё место.   Обычно это называют эмиграцией. Адаптацией. Новым этапом. И всё это правда. Но это ещё может быть горем. По тому, что осталось там.   И это горе не очень-то позволяет себя прожить. Потому что жизнь продолжается: нужно искать жильё, оформлять документы, работать, учить язык, помогать детям. Некогда останавливаться и разбираться, что именно ты потерял.   Горе без права на паузу.   При обычной утрате есть ритуалы. Похороны. Годовщина. Место, куда можно прийти. При неоднозначной утрате ничего этого может не быть. Человек жив, но его нет рядом. Страна существует, но ты больше не можешь жить в ней так, как раньше.   И, возможно, самое тяжёлое - не только сама потеря. А то, что её часто никто не признаёт.   Если вы скучаете по человеку, с которым не можете быть рядом, по дому, в который не можете вернуться, или по жизни, которой больше нет, - это тоже горе.   Даже если его так никто и не назвал.

Дублинский регламент определяет, какая страна ЕС будет рассматривать заявление на убежище: обычно та, через которую человек попал в Евросоюз. Пока идёт эта процедура, человек не знает, в какой стране в итоге окажется и когда. Само дело может передаваться между странами месяцами.   На практике это означает, что снимать жильё надолго бессмысленно: неизвестно, придётся ли съезжать через неделю, потому что пришло решение о передаче, или через полгода, потому что решения всё ещё нет. Долгосрочная аренда требует понимания, где ты будешь через месяц, а этого понимания процедура в принципе не даёт.   Оля ждала, когда её дело передадут между странами. Это ожидание тянулось месяцами, и жить всё это время было буквально негде.

Я была вынуждена просто ездить от подруги к подруге или жить в хостелах: то в одном, то в другом, то в третьем; где-то продлевать, куда-то переезжать.

  К неопределённости добавлялось отсутствие документов: снять что-либо на своё имя было физически невозможно.

У меня даже приложение Booking не срабатывало, потому что там нужно подтверждение личности, а у меня в тот момент ни паспорта, ничего - меня не пропускало. Я снимала через подружку, отдавала ей деньги, но снимала, как бы по факту, она на себя.

  По итогам дублинской процедуры её дело передали Литве, и из Польши Олю выслали именно туда. Жить снова было негде, и она упёрлась в ту же стену, только теперь из-за котов.

Я не политзаключённая, помощи никакой нет. Миграционные центры, даже в Литве, куда я обращалась, мне отказывали. Я говорила, что у меня два кота. Я их никуда не сдам. У меня кот больной, должна я за ним следить. Это даже не обсуждается: нигде с животными не берут.

  Оля сама описывает свою ситуацию :

Даже если ты хочешь как-то решить эту ситуацию, ты её реально никак не можешь решить, ты постоянно на чемодане. Ты, конечно, не на улице живёшь, но по факту ты чуть ли не бездомный.

  Чуть ли не бездомный“ -  не литературный приём. Так человек сам описывает состояние, в котором формально не живёт на улице, но не имеет устойчивого места, которое может назвать своим домом

За три года А. дважды оказывалась в шелтере для женщин, спасающихся от насилия. Дважды она возвращалась домой, к мужу. Соседи об этом не знали. Знакомые видели обычную семью: женщина, ребёнок, квартира. Это и есть скрытая бездомность. У человека формально есть жильё, есть адрес, есть крыша. У него нет того, что делает жильё домом: безопасности и уверенности, что завтра эта крыша останется на месте. А. - беларуска. Вид на жительство в Литве у неё есть по браку. Своего дохода не было, она сидела с ребёнком. Уехать обратно в Беларусь не могла. Оставался один, как ей казалось, реалистичный вариант: муж, даже когда рядом с ним было опасно. Она сама говорит об этом просто:

«С мужем невозможно было жить: он меня бил. Я была вынуждена уезжать хоть куда. У меня была подруга, когда становилось совсем плохо, я уезжала к ней.»

О том, что для таких ситуаций существует помощь, она узнала случайно. Во время очередного конфликта муж отказался отдавать ей ребёнка. Она обратилась к соцработникам : не за жильём, а чтобы вернуть дочь. Ей поверили, что ребёнку у отца оставаться опасно. С ребёнком её направили в шелтер на семь дней. Дальше она уехала не в собственное жильё, а сначала в Беларусь, потом обратно в Литву. К мужу. Через некоторое время история повторилась: тот же шелтер, те же семь дней, тот же характер конфликта, то же возвращение домой. В третий раз ситуация изменилась. Муж поссорился с арендодателем, тот в ответ отключил в квартире свет и газ и вызвал органы опеки. «А где условия для ребёнка? Условий нету. Всё, тогда мы вас забираем к себе», - сказала ей сотрудница опеки. На этот раз её перевели в другой шелтер - большой дом на несколько семей: общие правила уборки, общий график, соседство с чужими кризисами, от которых некуда деться. «У меня была относительно простая проблема: насилие в семье. А у некоторых женщин проблемы такие, что они не могут нормально ухаживать за детьми.» Своей комнаты, куда можно закрыть дверь и остаться одной, там не было. Семь месяцев она прожила в таком режиме. В какой-то момент говорит:

«Я уже просто хотела поскорее уехать.»

Когда она нашла собственное жильё и собралась уехать с ребёнком из шелтера, выяснилось, что сначала нужно подтвердить документами, что она способна содержать ребёнка одна. Проверить условия приехал социальный работник. На третий раз она не вернулась к мужу. Скрытую бездомность так трудно увидеть снаружи именно поэтому. Она не выглядит как бездомность. Она выглядит как обычная жизнь. Как жизнь А. до тех пор, пока она не решилась уйти в третий раз.

Признаться себе, что у тебя нет дома, почти невозможно, если внешне всё выглядит нормально. Работа есть. Комната есть. Кто-то пустил пожить. Слово «бездомность» в голове прочно связано с улицей, а раз ты не на улице значит, вроде и повода волноваться нет. Но дом это не только стены. Европейская типология ETHOS, на которую опираются исследователи и благотворительные организации, описывает дом через три опоры: физическое пространство, где можно жить; юридическое право занимать это жильё и защищённость от произвольной потери этого права; и возможность иметь в нём частную жизнь, не объясняясь и не будучи никому обязанным. У человека может быть кровать, работа и документы и всё равно не быть места, которое можно назвать своим домом. Вынужденная миграция особенно часто создаёт именно такие промежуточные состояния. Уехать пришлось быстро, без подготовки : вот и нет своего пространства, только чужое, временное. Статус в новой стране ещё не ясен и вместе с ним часто неустойчиво всё остальное: возможность работать, снимать жильё самостоятельно, планировать хотя бы ближайшие месяцы. А жить приходится у кого-то, стараясь быть тихим и удобным . Поэтому и нет приватной жизни, которая принадлежала бы только тебе. Именно поэтому многие люди в диаспоре могут находиться в ситуации скрытой бездомности, хотя сами никогда не назовут себя этим словом. Потому что признать это про себя , значит согласиться с тем, что легче не замечать: что твоё положение зависит от чужой доброй воли, что оно может закончиться в любой день, и что «пока поживу тут» растянулось на месяцы, а иногда на годы, и конца этому не видно. С этого поста начинаем серию, где хотим не объяснять за людей, а слышать их самих : как они сами формулируют то, что видят и что с ними происходит. Первая - координатор шелтера Наталья. По её словам, одна из самых частых картин, которую она наблюдает: человек уходит из шелтера, находит работу, снимает комнату и всё равно возвращается. Проводит в шелтере свободное время, старается остаться рядом. Она описывает это как попытку собрать вокруг себя семью там, где семьи больше нет. Сначала, говорит она, у людей просто нет другого выхода : материальная поддержка приходит не всем и не сразу, документы оформляются месяцами. Но даже когда формальный выход появляется, они возвращаются потому что шелтер успел стать единственным местом, где было безопасно. Проблема не заканчивается в тот момент, когда у человека появляются ключи от комнаты. Дальше в серии истории самих людей, которые через это прошли.

25 августа 1991 года, Овальный зал Верховного Совета БССР. К трибуне идет Анатолий Малофеев, первый секретарь ЦК Компартии Беларуси, накануне поддержавший ГКЧП. Депутат Галина Семдянова оказалась у микрофона первой и загородила его собой. Зал вскочил с мест, окружил Малофеева, кричал в лицо: «Пошел вон!» Выступить ему не дали. Спикер Дементей объявил получасовую паузу. После нее подал в отставку. Дальше голосования, которые до этого блокировались коммунистическим большинством, пошли одно за другим. Осуждение ГКЧП. Потом статус конституционного закона для Декларации о суверенитете. 256 «за». 0 «против». 0 воздержавшихся. Беларусь де-юре стала независимой. Накануне, 24 августа, та же Семдянова внесла в зал бело-красно-белый флаг и поставила рядом с официальным. Президиум попробовал его убрать, депутаты не дали вынести. Флаг оставался в зале до 19 сентября, когда стал государственным. Инженер-химик по образованию, она работала в оборонной промышленности. На первое заседание фракции БНФ пришла посмотреть, что за «неформалы» и «экстремисты», как их называла советская пропаганда. Через месяц подписала заявление о вступлении. Беларусского языка на тот момент не знала вообще. Выучила сама, по словарю, во время путча, на пляже в Крыму. В парламенте она занималась армией. Дед по отцу был минером на крейсере «Очаков», участвовал в восстании вместе с лейтенантом Шмидтом. Внучка писала законопроекты о создании собственных вооруженных сил Беларуси. В 1992-м возглавила комитет «Вяртанне» и занималась возвращением беларусских военных, застрявших после распада Союза в других республиках. Вернула минимум 749 офицеров и 184 прапорщика. Часть из них благодаря этому не попала в Чечню. Генералы с ней считались. Позняк видел ее будущим министром обороны независимой Беларуси. В 1994-м к власти пришел Лукашенко, и этого не случилось. Умерла в 2011-м, в 64 года. По словам сестры, болезнь была связана прежде всего с Чернобылем, туда ездили многие депутаты БНФ. На похороны неофициально приехал вице-спикер и передал соболезнования от Лукашенко, которые публично так и не прозвучали. Писатель Владимир Орлов писал, что портрет Семдяновой должен висеть над столом министра обороны нейтральной, безъядерной, демократической Беларуси.

Государство могло сказать женщине: ты можешь бесплатно узнать больше о своём репродуктивном здоровье. Вместо этого 19 августа замдиректора РНПЦ «Мать и дитя» Иван Курлович заявил БЕЛТА, что женщины 18-39 лет в рамках диспансеризации в обязательном порядке будут проходить гормональный скрининг и исследование овариального резерва. Формулировка в будущем времени, норма ещё не принята. Для женщины без диагноза бесплодие информация о собственном репродуктивном здоровье сегодня в основном платная, купить её можно только в коммерческой лаборатории. Бесплатно её делают в рамках обследования уже при диагностированном бесплодии. Если бы решение узнать эту информацию оставалось за самой женщиной, это было бы жестом в сторону автономии. Но сказано было: «в обязательном порядке будут проходить». Одна и та же медицинская процедура может быть расширением прав так и ограничением, в зависимости от того, является ли женщина субъектом принятия решения. Если решение принимает женщина, это забота о ней. Если решение принимает государство и ставит женщину перед фактом, это контроль над ней, даже если содержание процедуры фактически не меняется. Судя по реакции в соцсетях беларуски в комментариях зацепились не за ценность самого анализа, а именно за слово "обязательный": решение проходить такой скрининг, по их мнению, должно оставаться за самой женщиной. Если государство объясняет эту меру демографическими задачами, возникает вопрос и про симметричную меру для мужчин, и про саму логику: почему демографическая проблема вообще переводится преимущественно в плоскость женской репродуктивной способности. В анонсе нет ни спермограммы, ни другой аналогичной меры, адресованной мужчинам. В такой логике женщина рискует оказаться не столько пациенткой, которой предлагают медицинскую услугу, сколько носительницей демографического ресурса, состояние которого государству нужно контролировать. Один из комментариев под новостью сформулировал претензию уже не к обязательности теста, а к приоритетам государственной медицинской политики: «Вложить деньги в раннюю диагностику и поиск лечения эндометриоза, которым страдает каждая 10я женщина - ❌ в ранний скрининг рака груди, раннюю диагностику причин хронической тазовой боли - ❌ Выделить квоты и сделать более доступными прививки от ВПЧ, которые защищают от рака шейки матки - ❌ Спустить бюджеты на тесты на АМГ, который сам по себе не говорит ни о фертильности, не является маркером здоровья - ✅» Диспансеризация в Беларуси формально предусматривает добровольное участие и возможность отказаться от неё. Но это добровольность самой процедуры в целом, а не конкретного исследования внутри неё. Как именно будет сформулирована обязательность нового теста, если норма появится, и какие юридические последствия отказа именно от него предусмотрят, пока неизвестно.

Джон Коул - один из немногих, кто ведёт прямые переговоры с Лукашенко об освобождении политзаключённых. Процесс идёт медленно, с паузами , слухами об остановке. Но так важно, что для беларусов остаётся прямой канал связи С Коулом : он отвечает на обращения. Иногда - одним словом, иногда фразой. Но даже этого достаточно, чтобы было понимание, что людей слышат. Жёны, матери и сёстры политзаключённых продолжают писать ему сами - не дожидаясь официальных новостей. Яна пишет Коулу постоянно. Её уже узнают по этим обращениям пользователи X. 24 февраля 2022 года, около пяти утра, её брат Илья написал ей в Telegram. Начиналось вторжение российских войск в Украину, обстреливали Николаев, где жила Яна. Всю переписку он просил её не подходить к окнам. Через три дня Илью задержали. Он призывал в местном чате к сопротивлению войне. Суд прошёл в открытом режиме, его приговорили к шести годам и шести месяцам колонии усиленного режима. Сейчас, спустя больше четырёх лет, Илья в тюрьме №4. Яна написала ни один раз. Она не остановилась пока было молчание. И получила ответ. На вопрос, почему именно Коулу, она ответила:

«Пока Коул единственный, кто смог реально освободить людей».

А вот почему она вообще не молчит:

«Я пишу, потому что кроме меня про моего брата никто не будет говорить. Если бы я с самого начала молчала, он бы даже не был признан политзаключённым».

Разовое обращение и постоянная работа - разные вещи. Яна выбрала второе. Она продолжает писать.

Восемь коробок добрались до склада «Дапамога». Детская одежда, женские вещи, зимние куртки для тех, кто был вынужден уехать из дома и сейчас нуждается в поддержке. А ещё столовые приборы для жителей и гостей Беларуского замка. И отдельное спасибо волонтёрам, которые помогали всё это собирать, сортировать и таскать. За такими отправками всегда стоит много работы, которой обычно никто не видит. Спасибо, что берёте её на себя и делаете вместе с нами.

🕊️🤍 Учора, 17 жніўня, ў Беларускім Замку адбылася цёплая і нефармальная сустрэча з беларускай праваабаронцай і былой палітзняволенай Настай Лойка. Без доўгіх афіцыйных прамоў — проста сабраліся разам, каб пагаварыць і задаць Насце пытанні. Наста распавяла пра сваю прафесійную праваабарончую дзейнасць, падзялілася досведам зняволення і тым, як гэты досвед паўплываў на яе жыццё. Гаварылі таксама пра Беларусь сёння, працу пасля вызвалення, праекты, якімі Наста займаецца цяпер, і, вядома, пра надзеі і планы на будучыню. Атрымалася жывая размова не толькі пра цяжкі досвед, але і пра тое, што адбываецца пасля: як працягваць працаваць, будаваць планы, захоўваць свае каштоўнасці і глядзець наперад. 🤍 Дзякуем Насце за адкрытасць, шчырасць і гатоўнасць дзяліцца сваім досведам. 🤍 Дзякуем праекту “Ружовыя хусткі” («Розовые косынки») за дапамогу ў арганізацыі сустрэчы. 🤍 Дзякуем усім, хто правёў гэты вечар разам з намі ў Беларускім Замку! https://youtube.com/shorts/JNU0qHlYdbc?is=-4gNFPKsR7ZbaSfi

Вчера в Замке прошла встреча с правозащитницей Настой Лойка. Самый главный и самый сложный вопрос задал в самом начале маленький беларус, с особенностями зрения. Мальчик рассказал о своём опыте репрессий: о том, как попал из семьи в приют, и как тяжело ему там было. Но его интересовало другое : он спросил, как она смогла продержаться столько времени в тюрьме и не сломаться. Наста рассказала ему, что держало её. Мальчик - о том, как справился сам. За каждой цифрой в отчётах стоит человек: правозащитница, маленький мальчик, его мама и, в конечном итоге, все мы. Наста говорила и о другом : о том, как мы можем поддерживать людей внутри страны, что можем делать уже сегодня, чтобы завтра было иначе. Простые, конкретные действия - то, что связывает нас, вынужденно покинувших страну, и тех, кто до сих пор под гнётом внутри. О том, как заботиться друг о друге, как быть рядом с теми, кому нужна помощь. Благодарим наших дорогих беларусов и беларусок, которые помогли организовать встречу: Замок - за тёплый приём, Ольгу и Алеся - за прекрасные веганские сладости, Лиану - за цветы. Фото Серый кот

«Наша Ніва» собрала истории беларусок, которые получили срок за то, что защитились от мужей-агрессоров. Люда терпела побои 20 лет, почти не владела правой рукой, получила три года за то, что ранила мужа ножом (он сам просил в суде не наказывать её). Мария годами жила под побоями, которые усилились после рождения детей, защищала себя и ребёнка кухонным ножом, получила семь лет, хотя выживший муж тоже просил оставить её на свободе. Тамара, работница сельсовета, ударила мужа один раз после лет насилия, которое скрывала. Восемь лет, несмотря на синяки, зафиксированные следствием.   Во всех случаях насилие тянулось годами. В деле остаётся только последний эпизод: нож в её руке.   Дарья и Ирина - политзаключённые. Они не брали интервью у этих женщин за один разговор. Дарья познакомилась с Людмилой и Марией, отбывая срок в той же колонии. Ирина узнала историю Тамары, находясь с ней в одном СИЗО в Могилёве. Месяцы рядом, а не час перед диктофоном ,  и разница слышна в деталях, которые не всплывают при первой встрече с журналистом, вроде того, что Тамара скрывала избиения, потому что было стыдно выносить сор из избы.   Государство, которое посадило Дарью и Ирину за протест, само создало условия, при которых эти истории вообще стали известны. Оно свело женщину, писавшую про феминизм, и женщину, годами скрывавшую побои, в одну камеру. Следствие по делу об убийстве мужа слушало Тамару для протокола. Ирина слушала её месяцами -  не как следователь, а как человек, который сам знает, что такое сидеть за то, что не побоялась .   Мы уже писали о механике этой ловушки на другом материале. В 1980 году Глэдис Келли ударила мужа ножницами после семи лет побоев, угроз и удушений, включая нападение на улице в день убийства. Верховный суд Нью-Джерси в 1984 году отменил приговор не потому, что оправдал её, а потому что впервые разрешил смотреть не только на последний удар.   Это истории домашнего насилия и одновременно свидетельства о том, что делает с людьми репрессивная система. Одно насилие годами оставляет женщину без голоса. Другое буквально запирает её в камере  и неожиданно камера становится местом, где этот голос всё-таки слышат.

Напоминаем: 19 августа в Вильнюсе можно будет встретиться с Настай Лойка и Марфой Рабковой. Пять месяцев назад они вышли на свободу  и теперь впервые в Вильнюсе  можно просто прийти, увидеться и поговорить. Не обязательно готовить вопросы. Можно просто послушать, как они пережили тюрьму, как поддерживали друг друга за решёткой и каково это  возвращаться к жизни после освобождения. 🗓 19 августа, 18:30 🏛 Виленский беларусский музей имени Ивана Луцкевича, Vilniaus g. 20 А если 19 августа не получается ,  у Насты  будет ещё одна встреча, 17 августа, в Беларуском Замке у Дапамоги Это будет совсем неформальный вечер. Можно просто поговорить с Настой и спросить о том, что давно хотелось узнать. Например, о «(Не)тайном Ордене “Белого Слона”» — волонтёрской инициативе в поддержку правозащитной работы, которую Наста запустила после освобождения. 🗓 17 августа, 19:30 📍 Беларуский Замок, Naujoji Riovonių 10

Для меня протест начался 14 августа. Я не голосовала на выборах, не участвовала ни в каких предвыборных мероприятиях, никуда не ходила. Вернулась из деревни 14 числа, была там в отпуске. Начала читать и смотреть, что происходило. И мягко говоря, мне стало плохо. Мне начало выкидывать фото и видео с избитыми людьми. Нет, не так. Они не избитые были в том понимании, которое я вкладываю в это слово. Они были фиолетовые и чёрные. Я пошла к соседке, пожилой женщине. Начала с ней это обсуждать и показывать фото. А она мне сказала: «Взрослые мужики, а голые задницы показывают». У меня как будто всё внутри опустилось. Я читала про то, что на Окрестина уже вовсю был лагерь, где были родственники и волонтёры. Решила тоже поехать. Но как-то долго не могла понять ехать одной или просить кого-то поехать вместе со мной. Решила, после соседки, съездить одна. Чтобы потом было меньше разговоров. Я не ожидала увидеть то, что увидела. И дело не в том, что там было очень много битых, что мамы искали детей, что жёны ждали мужей. Там было столько беларусов, которые не боялись, с открытыми лицами ехали и помогали. Все. И врачи, и адвокаты. И психологи. И повара, и просто люди. Они все ехали и ехали. Кто-то вёз воду, кто-то какую-то технику, кто-то еду, кто-то просто приезжал и помогал физически или находясь рядом. Я такого никогда не видела больше. Что среди такого горя и отчаяния было так много силы и доброты. Бескорыстно. И именно этот лагерь до сих пор определяет мои приоритеты и ценности.