𝗧𝗥𝗔𝗡𝗦𝗣𝗟𝗔𝗡𝗧 𝗖𝗟𝗨𝗕

Агонисты ГПП-1 и алкогольная зависимость: что это меняет для трансплантологии Ещё три года назад разговор об агонистах рецепторов глюкагоноподобного пептида-1 ограничивался диабетом и ожирением. Сегодня накопился достаточный массив данных, чтобы обсуждать их как потенциальный инструмент терапии зависимостей — и для нас, трансплантологов, эта тема имеет прямое практическое измерение.

Что показывают данные Крупное когортное исследование в системе здравоохранения ветеранов Сент-Луиса сравнило пациентов с сахарным диабетом 2 типа, начавших терапию агонистами ГПП-1, с пациентами на ингибиторах SGLT-2. У первых риск развития расстройств, связанных с употреблением психоактивных веществ, оказался ниже на 14%. Эффект прослеживался и у пациентов с уже существующей зависимостью — снижался риск осложнений. Систематический обзор с мета-анализом (протокол PROSPERO CRD420251009075, охват литературы до июня 2025 года) обобщил рандомизированные и наблюдательные исследования по влиянию агонистов ГПП-1 на баллы AUDIT у пациентов с рискованным потреблением алкоголя и подтвердил устойчивое снижение показателя. Отдельный систематический обзор в eClinicalMedicine пришёл к тем же выводам, опираясь в том числе на данные функциональной нейровизуализации: у пациентов на терапии агонистами ГПП-1 снижена активация зон мозга, отвечающих за реакцию на алкогольные стимулы, — в частности, септальной области, где высока плотность ГПП-1-рецепторов. Механизм — два контура Первый — центральный. Экспериментальные модели на грызунах и данные фМРТ у людей показывают, что агонисты ГПП-1 снижают активность дофаминергических путей вознаграждения — area postrema, вентральную область покрышки, септальную область. Это ослабляет мотивационный компонент влечения к алкоголю, а не только физическую переносимость. Второй — периферический, и он менее очевиден. Замедление эвакуации содержимого желудка, характерное для всего класса препаратов, замедляет и всасывание этанола в тонкой кишке. Более медленный подъём концентрации алкоголя в крови сам по себе снижает субъективное подкрепление от выпитого — фармакокинетика вещества исторически связана с его аддиктивным потенциалом. Трансплантационная проекция Здесь тема перестаёт быть теоретической. Алкогольная болезнь печени вышла на первое место среди показаний к трансплантации печени в мире — 41% случаев в Европе, для сравнения MASLD даёт 12%. До 80% пациентов с ALD, поступающих на лист ожидания, имеют признаки алкогольной зависимости, а рецидив тяжёлого пьянства после трансплантации приводит к циррозу графта примерно у трети таких пациентов. Правило шести месяцев трезвости, на котором долго держалась селекция кандидатов, всё чаще признаётся слишком грубым инструментом — зависимость не линейный процесс, а поведенческое расстройство с периодами ремиссии и срывов. В этом контексте фармакологический инструмент, снижающий тягу к алкоголю без выраженной гепатотоксичности, закрывал бы реальный пробел — сегодня арсенал ограничен налтрексоном и акампросатом, оба с оговорками при печёночной недостаточности. Йельский университет уже набирает пациентов в пилотное РКИ семаглутида для терапии AUD после бариатрических вмешательств (NCT07223983, старт март 2026) — логичный шаг к тому, чтобы протестировать препарат и в популяции кандидатов на трансплантацию печени. Что настораживает Прямых контролируемых исследований агонистов ГПП-1 именно у претрансплантационных пациентов с ALD пока нет — экстраполяция с диабетической и бариатрической популяции требует осторожности. Описан и обратный сюжет: единичный случай лекарственного поражения печени на фоне семаглутида у пациента без исходной патологии печени, с быстрым разрешением после отмены. Механизм неясен, но факт напоминает, что у препарата есть собственный гепатотоксический потенциал, пусть и редкий — параметр, который для нашей популяции пациентов с исходно скомпрометированной печенью нельзя игнорировать. Резюме Агонисты ГПП-1 сегодня — это ещё не заявленная официально, но формирующаяся на глазах терапия второй линии для алкогольной зависимости, с правдоподобным двойным механизмом и растущей доказательной базой. Для трансплантологии их потенциальная роль — не в лечении уже развившегося цирроза, а в снижении риска рецидива до и после трансплантации. Вопрос, который ещё предстоит закрыть исследованиями: оправдывает ли соотношение пользы и редкого гепатотоксического риска их применение именно у пациентов с уже скомпрометированной печёночной функцией

Команда во главе с Conor Donnelly и под руководством Allan Massie и Michal Mankowski проанализировала данные 720 348 пациентов, направленных на трансплантацию почки в период с 2014 по 2025 год, используя базу Epic Cosmos — свыше 300 миллионов электронных медкарт из более чем 1850 госпиталей, включая треть трансплантационных центров США. Цифры отрезвляющие. Почти половина пациентов, получивших направление на трансплантацию, вообще не начинает процесс оценки. До листа ожидания доходят менее одного из пяти — всего 19%. Это принципиально смещает фокус проблемы. Вся транспланталогическая литература десятилетиями концентрировалась на том, что происходит после попадания в лист ожидания — выживаемость трансплантата, реципиента, качество донорского органа. А то, что происходит до листа — этап referral и evaluation — оставалось слепой зоной. Авторы выделили предикторы отсева, и большинство из них не медицинские, а социально-логистические: отсутствие брака, тяжёлое ожирение, проживание в сельской местности, пожилой возраст, испаноязычие, низкий доход. Отдельно отмечена роль самого центра — небольшие программы и центры на юге США демонстрируют более низкую конверсию из referral в waitlisting. Механизм понятен любому, кто работал с листом ожидания: сама процедура оценки — это марафон из множества визитов, лабораторных и инструментальных исследований, онкоскринингов, растянутый на месяцы, который пациент должен пройти параллельно с диализом. Для человека без устойчивой социальной поддержки и транспортной доступности это становится непреодолимым барьером задолго до того, как встанет вопрос донорского органа. Авторы прямо говорят: система годами измеряла не то. Waitlist mortality и post-transplant outcomes — это верхушка айсберга. Настоящая точка потери пациентов находится раньше, и она системно недооценена. http://dx.doi.org/10.1681/ASN.0000001162

Оценка листов ожидания всегда не отражает глубины проблемы. Большинство пациентов не доходит до трансплантации. Это и подтверждает новое исследование NYU Langone, опубликованное 20 июня в Journal of the American Society of Nephrology.

Снова приказ 567-н Минздрав вынес на общественное обсуждение очередные правки к приложению № 3 Порядка оказания помощи по профилю «хирургия (трансплантация органов и (или) тканей человека)» — обсуждение до 10 июля. На этот раз речь не о расширении, а о сокращении обязательного перечня оснащения: предлагается исключить пять позиций — аппарат для внутриаортальной баллонной контрпульсации, молекулярно-адсорбирующую-циркулирующую систему (MARS), масс-спектрометр, многоканальный амплификатор (термоциклер) и блот-гибридизатор. Изменение предлагаем поддержать. Три из пяти исключаемых позиций — масс-спектрометр, термоциклер, блот-гибридизатор — относятся к молекулярно-генетической лабораторной диагностике и не имеют прямого отношения к хирургическому профилю. Их присутствие в стандарте оснащения трансплантационного центра дублировало требования лицензирования клинико-диагностических лабораторий и создавало административный барьер без какой-либо клинической пользы — в первую очередь для региональных центров. С двумя оставшимися позициями ситуация требует большей точности. ВАБК и MARS — это уже реанимационное оборудование, напрямую связанное с ведением пациентов высокого риска при трансплантации сердца и печени. Снятие обязательного требования не должно означать утрату соответствующих клинических возможностей — этот вопрос необходимо закрыть на уровне клинических рекомендаций, с чёткими показаниями к применению и обязательной маршрутизацией пациента в центр, обладающий нужными средствами поддержки, если своих нет. Отдельно стоит обозначить смежную проблему того же приложения — пункт 3, «центрифужный насос крови». Это не самостоятельное изделие, а узел аппарата искусственного кровообращения, который физически невозможно предъявить как отдельную единицу оснащения при лицензировании. Раз приложение № 3 сейчас в работе, разумно поднять и эту неточность, не дожидаясь следующего нормотворческого цикла.

Мировая трансплантология в цифрах: IRODaT представил предварительную статистику 2025 Международный регистр донорства и трансплантации органов (IRODaT) опубликовал данные по 56 странам за 2025 год. Несколько трендов, которые стоит держать в поле зрения. Испания — снова вне конкуренции. 51,9 доноров на миллион населения (pmp) от умерших доноров — абсолютный мировой рекорд, который страна удерживает уже не первое десятилетие. Испанская модель (опт-аут + развитая сеть трансплант-координаторов) остаётся золотым стандартом. США сбавляют темп. При втором месте в мире (47,65 pmp) — впервые за долгое время фиксируется снижение год к году (-4%). На фоне многолетнего устойчивого роста это сигнал, который требует анализа: насыщение системы или временная коррекция. Странно на фоне активных реформ системы. Далее в комментариях

🎉 Результаты розыгрыша: 🏆 Победитель: 1. Илья (@Ilya_Dmitriev_Sklif) ✔️Проверить результаты

📅 28 июня 1873 года В предместье Лиона родился Алексис Каррель — хирург, чьими руками наука впервые научилась сшивать сосуды и хранить надежду на пересадку органов. 📖 «Человек непознанный» (L’Homme, cet inconnu) — впервые в полном русском переводе. В день рождения автора мы разыгрываем один экземпляр. — Что, по-вашему, в человеке остаётся непознанным? Победителя определим случайным образом. Доставку берём на себя. «Человек есть существо, которое мы знаем менее всего». — А. Каррель

Бертран Нельсон и его собака

И ещё о лёгких! Есть в истории трансплантологии моменты, которые меняют не статистику, а оптику — то, как медицина смотрит на человека. 21 марта в Нью-Йорке произошёл именно такой момент, хотя занял он, как это обычно бывает в хирургии, всего несколько часов на столе и десятилетия предшествующей работы — научной, юридической, человеческой. Бертран Нельсон живёт с ВИЧ больше двадцати лет. Это не пролог к истории болезни — это её фон, вирус давно подавлен, тело давно научилось с ним сосуществовать. На передний план вышло другое — саркоидоз, тихо тлевший двадцать лет и вспыхнувший после легионеллёзной пневмонии в 2021-м. Лёгкие отказывали. Список ожидания. Отказ одной программы. Нью-Джерси, кислородный аппарат, мать восьмидесяти одного года, уже однажны проходившая через выхаживание сына после трансплантации — старшего, почкой. История повторяется в семьях чаще, чем нам хотелось бы думать. То, что случилось дальше, интересно не хирургической техникой — техника здесь служебна, хотя и не банальна: двойная пересадка лёгких и печени, остановка дыхания прямо на столе, реанимация, 67 дней стационара. Интересно то, откуда взялись органы. Донор тоже был ВИЧ-положительным. До 2013 года это было невозможно по определению — точнее, было преступлением. Федеральным. Закон, принятый при Обаме — HOPE Act, — впервые позволил органам одного ВИЧ-инфицированного человека спасать жизнь другого. Это решение справедливо назвать актом медицинской теологии не меньше, чем юридическим: оно признавало, что тело, побеждённое вирусом не до конца, но достаточно — благодаря антиретровирусной терапии, — всё ещё способно дарить жизнь. Почки и печень от ВИЧ+ доноров уже несколько лет пересаживают вне исследовательских протоколов. Сердце и лёгкие оставались последним рубежом “слишком экспериментального”. Нельсон — первый, кто этот рубеж снял. Здесь стоит остановиться и спросить: что, собственно, празднуем? Не технологию — технология догнала возможность раньше, чем закон догнал технологию, а общество — закон. Празднуем расширение круга тех, кого общество готово признать донорами, а не только потребителями чужого милосердия. Это старый вопрос биоэтики, который каждое поколение медицины переоткрывает заново: где проходит граница тела, которому можно доверять чужую жизнь? Нельсон сформулировал это лучше любого комитета по этике: “Люди с ВИЧ должны знать, что они имеют право быть донорами органов”. И добавил для тех, кто ждёт: “Вы достойны”. В этой фразе — больше тикуна, чем в иных трактатах: не исправление мира абстракцией, а исправление одним конкретным жестом — телом, отданным после смерти тому, кто иначе не дождался бы. Кэмерон Вулф из Duke говорит о другом горизонте — что подобные операции дают окно для изучения функционального лечения ВИЧ. Возможно. Но даже если это окно ничего не покажет науке, оно уже показало кое-что более редкое: что стигма — это орган, который иногда приходится пересаживать вместе с лёгкими.

🫁 Принцессы не плачут. Даже когда им иногда пересаживают лёгкие. Кронпринцесса Норвегии Метте-Марит (52 года) успешно перенесла трансплантацию легких в Rikshospitalet (Университетская клиника Осло). «Пересадка легких на данный момент проходит успешно», — сообщил профессор Арнт Фиане, кардиоторакальный хирург, руководитель программы трансплантации сердца и легких этой клиники. Кронпринцесса страдала идиопатическим лёгочным фиброзом (ИЛФ) — неизлечимым заболеванием с прогрессирующим рубцеванием легочной ткани. Последние месяцы она находилась на постоянной кислородной поддержке. В лист ожидания её включили 5 июня. После публичного объявления о статусе ожидания в Норвегии резко возросло число потенциальных доноров органов — отличный пример того, как личная история известного человека способна изменить отношение общества к донорству. Желаем кронпринцессе крепкого приживления трансплантата и скорейшего восстановления! 🙏

🐷 Первая ортотопическая ксенотрансплантация целой печени и обеих почек свиньи человеку 29 мая 2026 года в журнале Med (Liao J. et al., doi: 10.1016/j.medj.2026.101148) опубликованы результаты первой в мире одномоментной ортотопической трансплантации целой свиной печени и обеих почек человеку. Операция выполнена во Второй клинической больнице Гуансийского медицинского университета (Наньнин, Китай). Реципиент — мужчина 53 лет с констатированной смертью мозга и терминальной ХБП. Его собственная печень ушла живому реципиенту по принципу домино-донорства. Донорское животное — свинья с 6 геномными правками: нокаут трёх генов ксеноантигенов и инсерция трёх генов человека для снижения тромбообразования и иммунного ответа. Параметры операции: единый разрез, ортотопическая имплантация всех трёх органов, время холодовой ишемии — 281 минута. Результаты наблюдения (106 часов): — желчеотделение через 19 ч после реперфузии — нормализация уровней креатинина и мочевины — гиперострого отторжения не зафиксировано Примерно через 36 ч появились признаки клеточного отторжения: инфильтрация ксенотрансплантатаклетками реципиента, микроочаги некроза и тромбоза в печени. Повышенная экспрессия S100A12⁺-иммуноцитов предлагается авторами как потенциальная фармакологическая мишень. Авторы также сообщают, что метаболический анализ зафиксировал перестройку свиной печени в сторону человеческого метаболического фенотипа (???) — тезис интересный, но основанный на 4,5 сутках наблюдения на мертвом реципиенте без стандартной иммуносупрессии, что делает его скорее гипотезой для следующей работы, чем выводом текущей. Команда планирует ещё 3–5 операций для подтверждения воспроизводимости. Liao J. et al. Med, 2026. doi: 10.1016/j.medj.2026.101148Nature News, 29 May 2026. doi: 10.1038/d41586-026-01708-0 💬 От редакции Работа заслуживает внимания — но ровно того, которого заслуживает любой первый опыт: сдержанного. Шесть геномных правок — это по современным меркам нижняя граница: американские группы работают с десятью и выше, под надзором FDA, с открытыми протоколами иммуносупрессии. Здесь иммуносупрессивная схема в публичных материалах не раскрыта, окно наблюдения закрыто ссылкой на волю семьи, а «метаболическая перепрошивка» сформулирована так, будто это открытие, а не предположение. Это не значит, что результаты сфабрикованы. Это значит, что мы находимся в области, где китайские публикации исторически опережают возможность независимой верификации — а доверие к данным COTRS после работы Robertson et al. (BMC Med Eth, 2019) не то чтобы безгранично. Две реальные проблемы ксенотрансплантации печени — коагулопатия и хроническое отторжение — никуда не делись. Первая заявила о себе через полтора суток, вторая за 106 часов недостижима по определению. Повторяемость результата — ноль. Следим за следующими операциями.

Кустодиол-N: новая надежда Когда орган покидает тело донора, начинается гонка. Холод замедляет метаболизм, но не останавливает его — клетка продолжает потреблять АТФ, накапливать лактат, терять ионный градиент. А когда кровоток восстанавливается — удар реперфузии порой оказывается жёстче самой ишемии. Классический Кустодиол (HTK) справлялся с этой задачей десятилетиями. Хорошая, проверенная схема. Но у неё были слабые места. И именно под них заточен Кустодиол-N. ⚗️ Fe²⁺ + H₂O₂ → неприятности (или: почему железо — это не всегда про гемоглобин) В ишемизированной клетке ферритин деградирует, свободные ионы Fe²⁺ накапливаются в цитозоле. Приходит кислород — запускается реакция Фентона, и на выходе гидроксильный радикал, самый агрессивный из всего семейства ROS. Ни маннитол, ни витамин C в физиологических концентрациях с ним особо не справляются. Десфероксамин в составе Кустодиол-N связывает Fe²⁺ ещё в фазе холодовой консервации. Убирает спичку до того, как появился газ. 🔌 Глицин — и это не про таблетки под язык Синусоидальный эндотелий печени гибнет при реперфузии не через апоптоз, а через некротический путь с участием глициновых рецепторов на мембране. Ионный хаос, набухание, разрыв. Глицин в высоких концентрациях парадоксально блокирует этот путь — стабилизирует мембрану как конкурентный агонист. Эффект описан ещё в моделях Ding и Bhimani, и именно он стал одним из обоснований включения глицина в состав. 🌡️ N-ацетилгистидин против обычного гистидина (разница есть, хотя с виду — просто приставка) При гипотермии буферная ёмкость классического гистидина падает, а сам он проявляет слабую митохондриальную токсичность при длительной экспозиции. N-ацетилгистидин сохраняет буферные свойства в холодовом диапазоне и лишён этого эффекта. При холодовой ишемии 10–12 часов разница может быть клинически ощутимой. 🛡️ NAC + аланин — потому что одного антиоксиданта мало N-ацетилцистеин восполняет истощённый при ишемии глутатион — главный внутриклеточный антиоксидант. Аланин работает иначе: субстрат глюконеогенеза и протектор эпителия проксимальных канальцев почки через поддержание энергетического статуса клетки. Дуэт, а не дублирование. 🫧 PEG — коллоид без вязкости (HTK наконец получил то, чего ему не хватало) Классический Кустодиол — чисто кристаллоидный раствор, и при длительной перфузии эндотелий набухает. Полиэтиленгликоль создаёт онкотическое давление — без той вязкости, которая характерна для гидроксиэтилкрахмала в растворе UW и которая усложняет промывку микроциркуляции. Каждый компонент — ответ на конкретный механизм повреждения. Не «улучшенная формула» ради маркетинга, а попытка закрыть известные молекулярные бреши. Завершённых клинических данных в прямом сравнении с UW пока нет — и делать окончательные выводы рано. Но логика молекулярного дизайна заслуживает внимания. Следим за NCT03627013 🔬​​​​​​​​​​​​​​​​

Это сотрудничество привело к разработке EVLP, раствора Steen Solution и методов консервации сердца. В 2001 году FDA одобрило Perfadex для консервации лёгких. Четыре раствора, четыре философии: интраклеточная защита (UW), минималистичный буфер (HTK), гибридный антиоксидантный подход (IGL-1), реологический приоритет (Perfadex). Ни один не универсален. Лёгкое не терпит высокого калия — вазоспазм лёгочных артериол. Почка держит и UW, и HTK. Печень предпочитает низкую вязкость при промывании воротной вены. Поджелудочная железа — отдельный разговор. И за каждым из этих растворов — простая человеческая история, либо случайное открытие в свекольном соке, либо пациент, которому дважды подарили чужой орган. Возможен ли идеальный перфузионный раствор и каким он должен быть?

Как мы писали ранее, Том Старзл пошел в медицину после болезни и смерти мамы, Францишку Нету де Ассис после гибели в листе ожидания племянника, а Жорж Лопес - после того, как его отец был дважды трансплантирован. В 1968 году французский пациент Жорж Гастон Лопес получил донорскую почку. В 1998-м — донорскую печень. Его сын, Жорж Антуан, поставил задачей регить проблему качества донорских органов и основал компанию Institut Georges Lopez — IGL. Внук Александр, PhD по физиологии, сегодня ею руководит. Три поколения, один мотив. Эта история — снова повод поговорить о самом малозаметном участнике любой трансплантации: о растворе, в котором орган едет от донора к реципиенту. До 1988 года почки консервировали в растворах Коллинса и его модификациях: Euro-Collins, Sacks. Работало неидеально. Потом Фолькер Бельзер и Джеймс Саусхард в Висконсине создали UW-раствор (Viaspan). Интраклеточный тип: высокий калий, лактобионат как основной империант, HES как онкотический агент, аденозин — предшественник АТФ, глутатион — антиоксидант. Вязкость высокая, как у сиропа, прольешь - все липкое и блестит. Зато почка держит 36 часов холодовой ишемии, печень — 24. По меркам 1988 года это был переворот. UW стал стандартом, который до сих пор никто официально не отменял. В нашем канале запрещено понятие "золотой стандарт", хотя некоторые так его называют. Недостаток HES выяснился позже: агрегация эритроцитов, замедленная отмывка. Практики жаловались на это годами. Параллельно в Германии Хорст Бретшнайдер разрабатывал HTK (Custodiol) — изначально для кардиоплегии, не для трансплантологии. Экстраклеточный по натрию, почти нет калия в сравнении с UW, низкая вязкость, гистидиновый буфер как основа защиты. Заходит в орган быстро, отмывается легко. Перенесён в трансплантологию почти случайно — немецкие центры начали применять по аналогии с кардиохирургией, получили результаты и остались. По базе данных UNOS HTK сегодня используется примерно в 40% трансплантаций почки в США. В начале 2000-х IGL-1 был введён в клиническую практику для консервации абдоминальных органов. По духу — попытка взять лучшее из обеих систем. Экстраклеточный тип (натрий высокий, как у HTK), но антиоксидантный щит от UW: глутатион и аллопуринол в тех же концентрациях. Главное отличие — вместо HES используется PEG 35 кДа (полиэтиленгликоль). Вязкость ниже UW, но выше HTK. Это практически важно: лучше отмывает микроциркуляторное русло при флаше. Ретроспективный анализ 1943 трансплантаций (Бельгия, 2000–2018) показал результаты, сопоставимые с UW и HTK, несмотря на более высокую исходную тяжесть доноров в группе IGL-1. Дорога к Perfadex началась в 1945 году в Упсальском университете, когда группа учёных под руководством Андерса Грёнваля и Бьёрна Ингельмана искала загрязнения в свекольном соке для Шведской сахарной компании. Случайно обнаружили, что полисахарид декстран можно использовать как заменитель плазмы. Луи Пастер первым описал декстран ещё в 1861 году как побочный продукт брожения вина. Никто тогда не думал о трансплантологии. Связь с лёгочной трансплантацией возникла через профессора Стига Стина из Лундского университета. В 1989 году Стин разработал свиную модель трансплантации лёгкого, а в 1994-м опубликовал результаты, демонстрирующие безопасную консервацию в течение 24 часов с использованием LPD-раствора. Шесть свиных левых трансплантатов после 24-часового хранения в Perfadex при 6–8°C сохраняли нормальную функцию: pO₂ около 25 кПа, pCO₂ около 5 кПа. Животные были на 100% зависимы от трансплантированного лёгкого — контралатеральная пневмонэктомия выполнялась сразу. Принцип Perfadex прост и принципиально отличается от UW: низкий калий (как во внеклеточной жидкости), декстран-40 вместо HES или PEG — антиадгезивный агент, уменьшающий агрегацию эритроцитов в лёгочных капиллярах. Это критично для лёгкого: его капиллярная сеть несравнимо более уязвима к реологическим нарушениям, чем паренхима почки или печени. В 1998 году Магнус Нильссон приобрёл права на Perfadex и основал XVIVO, продолжив сотрудничество со Стином.

Если в контроле непропорционально много пациентов с ГЦК, расширенными критериями донора или высоким MELD — никакой пропенсити-матчинг не исправит ситуацию, пока набор переменных выбирает тот же исследователь. Третье — механизм эффекта. Авторы акцентируют снижение рецидива ГЦК при IFLT: в подгрупповом анализе разрыв 82,35% против 42,03%. Если весь эффект на выживаемость объясняется ГЦК-популяцией, мы имеем дело не с универсальным преимуществом метода, а с его возможным преимуществом в специфическом контексте — что интересно, но требует отдельной гипотезы и отдельного исследования. Воспроизводимость: восемь лет и один итальянский случай После публикаций в J Hepatol и Lancet, после восьми лет ни один центр в мире — ни King's College, ни Берн, ни Ганновер, ни Питтсбург, ни Торонто — не опубликовал независимую серию пациентов по протоколу IFLT. В 2024 году хирурги из Генуи описали один случай и сами написали: «это первый и, насколько нам известно, единственный случай IFLT в западных странах». И тут же признали: технология организационно и технически требовательна, и именно это объясняет отсутствие распространения. Причина не политическая — структурная. IFLT требует одновременной работы двух NMP-аппаратов, двух перфузионистов и двух скоординированных операционных бригад. В исходных протоколах прямо указано: в исследование включались только доноры, находившиеся в том же госпитале, поскольку аппарат нетранспортабелен. Это исключает весь децентрализованный донорский пул Европы и США, где донор почти никогда не оказывается в том же здании, что и реципиент. Без решения этой проблемы IFLT — технология для единиц гиперцентрализованных учреждений в мире, и Гуанчжоу среди них в уникальной позиции. Итог Гуо Чжиюн и его группа —  не шарлатаны. Технология реальная, идея правильная, ранние маркёры снижения ИРП объективны. Но восемь лет работы дали следующее: одно РКИ на 65 пациентах без значимого улучшения выживаемости, одно когортное исследование с аномально плохой контрольной группой, ноль независимых серий, один итальянский кейс-репорт и институциональный журнал для части публикаций. Это не революция и не чудо. Это технология с нерешёнными вопросами воспроизводимости, упакованная в революционную риторику. Когда появится независимая серия из Москвы, Берна, King's или Питтсбурга — разговор изменится. Пока её нет.

IFLT: китайское чудо или методологическая иллюзия? Но, конечно, главным ньюсмейкером ILTS2026 были не поезда, а машинная перфузия. Этот пост родился из одного разговора у фонтана Же-До. Восемь лет назад из Гуанчжоу пришло сообщение, которое должно было перевернуть трансплантологию: пересадка печени без ишемии. Полностью. От первого разреза на доноре до последнего шва у реципиента — непрерывная нормотермическая перфузия. Никакого холодового хранения, никакого реперфузионного удара, никакого ишемически-реперфузионного повреждения. Группа Гуо Чжиюна и Сяошуня Хэ из Первого аффилированного госпиталя Университета Сунь Ятсена назвала это ischemia-free liver transplantation — IFLT. Идея биологически безупречна. Данные — разговор отдельный. Что они сделали Орган эксплантируется под in situ нормотермической перфузией прямо в теле донора, немедленно переключается на ex situ NMP для транспортировки, а затем — снова под перфузией — имплантируется реципиенту. Анастомозы накладываются на работающем органе. Холодовой ишемии — ноль. Тёпловой ишемии — ноль. Группа действует методично. Первый человеческий случай — 2017 год. First-in-human trial в Lancet Regional Health — 2021. РКИ в Journal of Hepatology — 2023. Пятилетнее наблюдение в JHEP Reports — 2025. Протокол упрощённой версии в Nature Protocols — февраль 2026. Параллельно учреждён собственный журнал Organ Medicine при Седьмом аффилированном госпитале того же университета, где Гуо входит в редакционную коллегию. Выглядит как блестяще выстроенная пиар-компания. РКИ 2023: суррогаты блестят, выживаемость молчит Единственное рандомизированное исследование IFLT опубликовано в Journal of Hepatology в 2023 году. Выборка — 65 пациентов: 32 IFLT против 33 стандартной холодовой консервации. Первичная конечная точка — ранняя дисфункция трансплантата (EAD). Ранние маркёры действительно впечатляют. EAD: 6% против 24%. Постреперфузионный синдром: 9% против 64%. Пик АСТ за первые семь суток: 365 против 1445 МЕ/л. Неанастомотические билиарные стриктуры через год: 8% против 36%. Всё это объективные данные: орган, не переживший ишемии, функционирует иначе в раннем послеоперационном периоде. Но там, где считают жизни, различий нет. Выживаемость трансплантата через год: 89,5% против 81,5%, p = 0,326. Выживаемость пациентов: 92,1% против 82,3%, p = 0,142. Авторы объясняют это недостаточной мощностью исследования. Это честно — и одновременно разрушает весь нарратив о революции: J Hepatol, Lancet, громкие заявления — и ни одного статистически значимого улучшения по тому, что реально важно. Отдельного внимания заслуживает контрольная группа. Частота неанастомотических билиарных стриктур в ней — 36%. Для трансплантации от донора со смертью мозга при стандартной холодовой консервации мировые данные — 5–15%. Откуда взялись 36% — авторы не обсуждают. 5-летнее наблюдение 2025: откуда 30 процентных пунктов Когортное исследование в JHEP Reports: пятилетняя выживаемость 86,8% в группе IFLT против 56,9% в группе стандартной трансплантации. HR 0,246 — риск смерти в четыре раза ниже. Если верить буквально — важнейшее достижение трансплантологии за двадцать лет. Смотрим на дизайн. 38 против 130 пациентов, без рандомизации. IFLT проводилась при наличии аппарата и перфузиониста, а не по клиническим показаниям — это прямо написано в методах. Смещение отбора гарантировано, направление — неизвестно. Теперь о контрольной группе. Пятилетняя выживаемость 56,9% при трансплантации от донора со смертью мозга — это на 15–20 процентных пунктов ниже данных UNOS и ELTR. Это плохой результат, который требует объяснения. Объяснений три, и ни одно не работает в пользу авторской интерпретации. Первое — временно́е смещение. IFLT-группа концентрирована в более поздних годах программы, CLT-группа начинается с 2017 года. Команда в 2017-м и команда в 2023-м — это разный уровень. Learning curve работает против контроля по определению. Второе — состав групп. 130 пациентов контроля при 38 в основной группе.

Облезлое золото золотых критериев Золотые стандарты могут так называться только саркастически. Не потому что они плохие — а потому что они слепые. Милан видит сантиметры и количество узлов. BCLC распределяет пациентов по стадиям, как сортировщик на почте — по размеру посылки, не по содержимому. АФП 10 и АФП 10 000 — одинаково «в Милане», одинаковый доступ к органу, разный рецидив. Оба инструмента родом из 1990-х. Оба не умеют читать биологию опухоли. BCLC скажет вам «стадия B» — и ничего не скажет о том, ответит ли эта опухоль на лечение, будет ли она рецидивировать после трансплантации, и стоит ли вообще тратить на неё дефицитный орган. Именно эту дыру закрывает TRAIN-AI — нейросеть для предсказания рецидива ГЦК после трансплантации. Как устроено. Архитектура DeepSurv — глубокая нейросеть поверх модели Кокса. Обучена на 3 326 пациентах из 17 центров четырёх континентов. Вводишь семь параметров: время в листе, размер и число очагов, АФП, MELD, радиологический ответ по mRECIST, тип донора, объём центра. На выходе — персональная кривая риска рецидива. TRAIN-AI превзошёл всех конкурентов: concordance AFP-French model — 0,68; Metroticket 2.0 — 0,68; Миланские критерии — 0,63. Прирост точности против Миланских критериев по Brier Skill Score — +14,26%.  Главное отличие от формул. Авторы честно предупреждают: это нелинейный регрессор. Высокий АФП при полном ответе на ТACE — совсем другой прогноз, чем высокий АФП при прогрессии. Формула этого не поймёт. Модель живая — продолжает обучаться по мере поступления новых данных от центров-участников.  Не пробуйте, используйте: https://train-ai.cloud Циркуль, линейка и стадийная таблица уступают место нейросети. Давно пора.​​​​​​​​​​​​​​​​

На самом деле, из больших новостей, оттенивших бесконечную перфузию, одна из ключевых - TRAIN AI score, новая система прогнозирования при раке печени, и это событие

В Женеве апогей ILTS2026 и это поезд Цюрих-на-Женеву, о котором пела Ева Польна. Какое он имеет отношение к трансплантации печени?