Aleksless.Books18+

—Хорошего вечера, мессир. Мадонна. — Без единой толики раздумий и стеснения Фабио коснулся моей руки. Коротко поцеловал тыльную сторону ладони, поднял на меня глаза, и на этот раз в них блеснул смешливый огонек.Мне захотелось броситься в этот огонь безрассудным мотыльком

От этой картины моя душа проваливается куда-то в пятки, я смотрю и не могу поверить в то, что вижу. Глухая боль сдавливает грудную клетку, мне хочется оттащить эту девку от него, вцепиться ей в волосы. «Она не смеет его трогать! Никто не смеет!» – шипит внутренний голос. Но тут же появляется еще один, который посмеиваясь добавляет: «Ты сама оттолкнула его. Не удивительно, что он с другой, чего ты вообще ожидала?»

Если эти уроды хоть на шаг к ней приблизятся, я проломлю им бошки. Это очень неожиданная мысль заставляет меня оцепенеть. Я отчетливо понимаю, что если с ее головы упадет хоть один волос, я лично расквитаюсь с каждым. И мне, черт возьми, не нравится так думать. Я ведь ненавижу, презираю ее за то чья она дочь, чья кровь в ней течет. Но стоит на секунду представить, что отморозки Коршуна до нее доберутся, внутри все леденеет от ужаса

Она заставит время уступить. Перепишет любую архивную строку, разыщет нужный день среди миллионов вариантов и удержит Васю в нём обеими руками. Одиннадцать лет больше не казались отсрочкой. Это была целая жизнь, которую ещё можно прожить правильно и развернуть предначертанное. Ей хотелось всего, что могло быть с ним: ждать из армии, сердиться из-за сигарет, слушать песни, которые он станет исполнять сотни раз, делить маленькую квартиру, деньги, одеяло и утренний чай. Хотелось знать его не неделю — до седых волос, до старых фотографий, до того дня, когда они перестанут помнить, кто первым взял другого за руку.

ак ты можешь меня любить после того, что сделал мой отец? Знаешь, а любовь такая сука...

Я думал, что видел всё, и меня уже ничем не удивить. Но когда Арин стояла передо мной — бледная, с тёмными кругами под глазами, с увечьями на босых ногах, — я понял, что ничего не знаю о настоящей жестокости. Моя личная наука выживания оказалась пылью перед тем. По сравнению с тем, что родитель способен сделать с собственным ребёнком. Сейчас Келли спит на моей груди. Она вздрагивает во сне, и её пальцы инстинктивно сжимают мою футболку. Арин рядом, но внутри меня тлеющее чувство, не дающее закрыть глаза. Но не злость. Злость — это закрыть дверь и выдохнуть. А ярость, это когда дверь внутри остаётся открытой и оттуда дует сквозняком. Я перебираю в голове всё, что знаю о Патрике. Священник. Уважаемый человек в Ратморе. Вдовец, растивший дочь в одиночку. Он проповедует с амвона, благословляет. И никто не видит того, что вижу я, — следы кипятка на ногах Арин.