Воздушные избы

Инструменты городского планирования в Петербурге будущего 🗺 ​​Почему генеральный план Петербурга вызывает так много споров? На какие запросы времени он даёт эффективные решения, а на какие вызовы не способен ответить? Нужен ли Петербургу мастер-план вместо генплана и какие ещё существуют форматы управления городским будущим? На эти и другие темы поговорим с экспертами на круглом столе. «Генплан vs мастер-план: как управлять будущим Петербурга?» 28 июня, 12:00-13:30, Зал А Марина Ракова — профессор «МААМ» (Московское отделение международной академии архитектуры), член союза архитекторов России. Сергей Косенко — заместитель председателя Комитета по градостроительству и архитектуре Санкт-Петербурга. Евгения Арефьева — управляющий партнёр Института территориального планирования «Урбаника», член Экспертного совета «АСИ». Яна Голубева — руководитель архитектурного бюро «МЛА+». Гавриил Малышев — городской планировщик, архитектурный антрополог, исследователь в «МЛА+». Модератор: Даниил Веретенников — городской планировщик, архитектор, выпускник программы Архитекторы.рф. Зарегистрироваться на «Не только архитектор» и узнать подробности о мероприятии можно на сайте: https://www.klauzurastudio.com/event/

Приходите завтра послушать меня (спойлер — будет прот горы!)

Инструменты городского планирования в Петербурге будущего 🗺 ​​Почему генеральный план Петербурга вызывает так много споров? На какие запросы времени он даёт эффективные решения, а на какие вызовы не способен ответить? Нужен ли Петербургу мастер-план вместо генплана и какие ещё существуют форматы управления городским будущим? На эти и другие темы поговорим с экспертами на круглом столе. «Генплан vs мастер-план: как управлять будущим Петербурга?» 28 мая, 12:00-13:30, Зал А Марина Ракова — профессор «МААМ» (Московское отделение международной академии архитектуры), член союза архитекторов России. Сергей Косенко — заместитель председателя Комитета по градостроительству и архитектуре Санкт-Петербурга. Евгения Арефьева — управляющий партнёр Института территориального планирования «Урбаника», член Экспертного совета «АСИ». Яна Голубева — руководитель архитектурного бюро «МЛА+». Гавриил Малышев — городской планировщик, архитектурный антрополог, исследователь в «МЛА+». Модератор: Даниил Веретенников — городской планировщик, архитектор, выпускник программы Архитекторы.рф. Зарегистрироваться на «Не только архитектор» и узнать подробности о мероприятии можно на сайте: https://www.klauzurastudio.com/event/

Приходите завтра послушать меня (спойлер — про петербургские горы!)

Друзья, на следующей неделе состоится новое мероприятие в рамках городской гостиной МЛА+! ➕В этот раз мы хотели бы рассказать о судьбе первого российского мастер-плана спустя 15 лет. ➕Поговорим о том, соблюдает ли Пермь стратегию компактного развития, какие проекты реализуются в городе сегодня, и что будет в перспективе? ➕Впервые эта лекция прозвучала в г. Перми, на родине мастер-плана, но у вас будет уникальная возможность послушать её из любой удобной точки в онлайн формате! Приглашаем вас присоединиться к нам 11.06 (чт) в 18:00 по Санкт-Петербургу (UTC+3)! Зарегистрироваться на мероприятие - ссылка. ➕

Редкая возможность услышать постпроектную рефлексию от его создателя!

Состояние постмодерна: почему урбанина больше не торкает? ___ Недавно я вернулся в Таллин — город, с которого много лет назад началось мое становление как урбаниста. Тогда, гуляя по новым районам европейских городов, я испытывал настоящий культурный шок и восхищение. Каламая и Ротерманни — вот мои университеты! Урбантуры были важнейшей образовательной практикой, способом развивать насмотренность — качество, считавшееся обязательным для проектировщика. И вот, оказавшись в Таллине спустя десять лет, я особенно остро почувствовал перемены — не столько в городской среде, сколько в самом себе. Разумеется, сразу по приезде я пошел смотреть урбанину — но уже скорее по привычке. Здесь больше не прирастить знания: все это я уже где-то видел. Практика эта стала ритуалом. Среду и архитектуру, прежде вызывавшие восторг, теперь можно встретить почти в любом российском городе. Так устаревает то, что совсем недавно казалось современным: шаблон больше не рвется, а наоборот — закрепляется. То, что когда-то подрывало статус-кво, само стало мейнстримом. Будущее наступило, но не принесло ожидаемого удовлетворения — лишь породило желание чего-то другого. Именно это состояние Лиотар называл постмодерном. *** Утрата языка Самое интересное в этом состоянии — невозможность пока помыслить новое. Есть только ощущение, что с реальностью что-то не так. Друзья, побывавшие в этом году на Всемирном урбанфоруме в Баку, рассказывали о похожем чувстве. Со сцены звучали те же слова, что еще недавно казались свежими: sustainability, smart city, social inclusion, participatory design. Но теперь в этом слышались заезженные мантры, утратившие смысл. Хочется возразить — но языка для возражения нет. Современность, о которой мы мечтали, сбылась. И дальше есть несколько путей. 1. Стать ее носителем и распространять эту реальность дальше — в те уголки мира, где она все еще нова. Популярный, но морально непростой выбор: ты уже знаешь, что эта современность не оправдает возложенных на нее надежд. Да и смена роли визионера на ремесленника болезненна для эго. 2. Искать новое будущее. Это самый интересный и самый рискованный путь. Настоящее визионерство редко оплачивается, часто высмеивается и вовсе не гарантирует результата. Искренне восхищаюсь людьми, которые продолжают этим заниматься. 3. Выйти из игры больших нарративов и заняться чем-то маленьким и вневременным: помогать конкретным людям, восстанавливать конкретную избу, осваивать керамику... *** Постмодерная этика Сложнее всего для меня сейчас — не начать смотреть на установившийся мейнстрим свысока. Дать людям, в чьи города он только приходит, прожить собственный опыт очарования современностью. Не брюзжать им под ухо. Состояние постмодерна субъективно и распространяется не одновременно. Важно уважать тех, кто, как нам кажется, застрял в модерне. Хорошо бы хоть тут избежать иерархии. Мне не хочется повторения трагедии капрома, когда образ современности вестернизированной элиты вытеснил другой, едва успевший укорениться. Людей оставили недоигравшимися, заклеймили носителями устаревшего вкуса, отринув их опыт и демократические начала. Потому состояние постмодерна даже приятно. Новая война за культурную гегемонию еще не началась. Статус-кво уже не вдохновляет, но ты пока не готов его низвергать, потому что еще не понимаешь, чем заменить. И главное пожелание себе и всем нам — когда новое будущее все-таки замаячит, возникнут новые идеи и образы: не стать их фанатиками. Не начать нести их как единственно верные — как урбанисты-крестоносцы в 2010-е. *** Прививка модерном Соблазн будет огромным. Но нынешний опыт разочарования может помочь его преодолеть! Состояние постмодерна — хороший урок против веры в универсализм. Хочется даже сказать: давайте больше не очаровываться урбаниной. Но я не буду! Не хочется лишать людей того счастья, энергии и задора, которыми когда-то питала и нас вера в возможность изменить мир красивыми домиками, лавочками и велодорожками. Вот и наше поколение модернизаторов узнало, чем заканчивается модерн. Скорее всего, проживание этого опыта — свойство нашей профессии.

Параллельные вселенные православного зодчества: как Линтульский Троицкий храм раздвоился. (Редчайший пример русской церкви в стилях Северный Модерн и Модернизм!) ___ Квантовая физика вполне допускает существование параллельных вселенных: согласно одной из популярных трактовок, каждое действие расщепляет реальность, создавая множество копий мира. Поэтому, оказываясь перед любым выбором, мы можем быть спокойны, зная, что у нас будет свой квантовый близнец, предпочётший альтернативный вариант. Впрочем, история такая штука, что расщепления случаются и в одной реальности. Так, в мире существует два храма Троицы Живоначальной Линтульского монастыря. И оба этих квантовых близнеца — уникальной архитектуры, демонстрирующие альтернативные пути развития православного храмового зодчества. *** 1️⃣ Первый — единственная в своем роде православная церковь в стиле северный модерн. Располагается она в поселке Огоньки под Петербургом. Но возвели ее здесь в 1919, когда поселок назывался Линтула и входил в состав Финляндии, по проекту архитектора Ивана Баха. Стиль выбран неслучайно — это, очевидно, заигрывание русских эмигрантов с финским национальным романтизмом: они внезапно оказались этническим и религиозным меньшинством на осколке еще недавно своей страны. Храм был уничтожен в ходе Зимней войны 1939-го. Оказавшийся вновь внутри России, но теперь Советской, монастырь был закрыт. Но все его прихожане, монахини и священники ушли в Финляндию, где возобновили его деятельность. Так Линтульская обитель мигрировала из под Питера в окрестности финского Йоэнсуу. 2️⃣ Здесь в 1973 была построена новая версия Троицкого храма — в стиле финского функционализма, по проекту Вильхо Суонмаа, а иконостас расписал японец(!) Ивао Сасаки. Это удивительное сочетания: русское православное зодчество полностью пропустило модернизм, поэтому так необычно видеть церковь такой, лаконичной и строгой, как библиотека Алвара Аалто. Только главка с крестом и намек на закомары выдают что-то родное. 3️⃣ Впрочем, история на этом не остановилась. В 2000-х, в уже пост-советской России, монастырь был возрожден на том же месте, в Огоньках. А в 2014 на сохранившемся гранитном фундаменте был вновь отстроен Троицкий храм. Редчайший пример столь точного воскрешения утраченной постройки! *** Так и получилось, что линтульских храма теперь два: один в Финляндии, другой — в России. Они раскрывают замечательную ценность архитектуры: показывать альтернативные версии реальности и неисповедимые пути истории. Квантовые расщепления на макроуровне!

Коттеджи на краю света: как и зачем Абрамович преобразил села Чукотки, и что из этого вышло.  Выложил запись лекции про пост-проектное антропологическое исследование жилищной реновации в Арктике на Ютуб! Приятного просмотра! (без ВПН можно посмотреть на Яндекс.Диске, ссылка в комменте к посту)

Пенопластовые иглу: альтернативный путь арктической архитектуры ___ Изучая фотографии канадских арктических поселений 1950-х, внимательный зритель насторожится: белоснежные иглу стоят среди летней тундры, без следа снега вокруг. Фотошоп? ИИ? Нет — пенопласт. Именно из него сделаны эти жилища, в рамках эксперимента, с помощью которого канадское правительство пыталось обеспечить инуитов жильем, учитывающим их культуру и привычки. *** Последний шанс иглу: симбиоз традиции и модерна Проект родился из сотрудничества Джеймса Хьюстона, пришлого управленца, и Питера Питсеолака — коренного интеллигента и лидера. Поначалу они задумали использовать инновационный материал для демонстрации инуитской архитектуры на выставке в бесснежной Оттаве. Элегантно выкрутившись, они поняли, что потенциал конструкции куда больше. Партнеры закупили пенопласт и привезли его на Север, где, скрепляя блоки деревянными шпажками и смолой, быстро обучили строительству всё сообщество острова Дорсет. Сегодня это звучит абсурдно, но коренные жители Нунавута приняли проект с энтузиазмом. И неудивительно: пенопластовое иглу стало всесезонным: не нужно было каждую весну строить новую летнюю палатку, а осенью — снежное жилище. При этом жилище оставалось мобильным, и даже упрощало кочевье и строительство ввиду легкости материала. Теплопроводность пенопласта ниже, чем у спрессованного снега, а прочность — выше, что позволяло возводить бОльшие по площади иглу: спасение для растущих семей, переживших первый демографический переход. Доставить пенопласт в удалённые общины тоже не составляло труда. Короче, почти идеально. *** Смерть иглу: огонь, вода и высокий модернизм Проблем было две. Первая — пожароопасность: пенопласт вспыхивал мгновенно, а внутри иглу горели жировые лампы с открытым огнём. Вторая — парадоксально, та самая превосходная теплоизоляция: в пенопластовом иглу становилось так жарко, что приходилось раздеваться, а частые выходы на мороз вели к росту простуд. По этой же причине внутри скапливалась влага: на влажных пенопластовых стенах вырастала плесень. Всё это, в принципе, поддавалось доработке, программу закрыли по политическим причинам. Пенопластовое иглу слишком хорошо поддерживало полукочевой образ жизни — а именно это и стало недопустимым для государства. По мере разгорания Холодной войны и открытия арктических нефтяных месторождений в 1960-е канадская политика взяла курс на оседлость и интеграцию арктических общин, с целью укрепить суверенитет над регионом. Инуитов переселили в каркасные коттеджи, экспортированные с юга страны — куда менее приспособленные и к климату, и к традиционному укладу. Главное, такие дома местные жители уже не могли строить и ремонтировать самостоятельно. Им теперь было нужно постоянное участие государства: так утрачивалась автономия. *** Коренизация — забытая альтернатива и новая надежда Удиивтельно, но архитектурную историю всех арктических держав можно разделить на два этапа. Первый — как правило короткий период начального освоения, когда колонисты учатся у местного населения, заимствуют коренные знания и адаптируют к ним свои технологии. За ним вскоре следует второй этап ускоренного “догоняющего развития”, когда те же колонисты стремятся привести образ жизни коренных народов в соответствие с нормами центра. Местные знания клеймятся как архаика и полностью игнорируются. Чукотка проходила первый этап в 1920–30-е, когда советские поселенцы строили метис избы и яранги — круглые щитовые домики Свиньина, к концу 1940-х полностью вытесненные типовыми срубами. Канада наступила на те же грабли тридцатью годами позже. Поскольку период продуктивного взаимодействия локальной и привнесённой архитектуры обычно очень короток, он плохо изучен и почти не задокументирован — а потому редкие зафиксированные примеры особенно ценны. Именно этап коренизации — ценнейший источник вдохновения сегодня, когда изъяны модернистского подхода давно очевидны: он напоминает, что существовал и другой путь, за пределами возведения европейской строительной культуры в единственно верный здравый смысл.

Кочевой детский сад для чукотской тундры — незамеченная революция ___ В ежедневном потоке всяких ужасов незаметной прошла удивительно хорошая новость с Чукотки. В начале года здесь запустился кочевой детский сад! *** Это — настоящая революция в отношении коренных жителей региона и государственных институтов. И большая победа этнографов и чукотских активистов: наконец официально признано, что кочевой образ жизни — это вид нормы, и политика должна адаптироваться к нему, а не наоборот. Самой печальной темой моих бесед с жителями чукотских сёл были интернаты. Дело в том, что кочующие оленеводы вынуждены с первого класса, а иногда и раньше, отправлять своих детей на многие месяцы в посёлок. Дети тяжело переживают отрыв от семьи, а главное, не усваивают тех привычек, знаний и навыков, которые необходимы, чтобы продолжать дело родителей. Из-за этого традиционный уклад оказался на грани исчезновения:

"оленеводством может захотеть заниматься только тот, кто полюбил это с детства".

И вот теперь сделан первый шаг к тому, чтобы это исправить — если эксперимент с дошкольной группой признают успешным, практику распространят на начальную, а затем, быть может, и среднюю школу. Проект, который пилотно запустили в Амгуэмской тундре, интересен тем, что он, по-сути, является формой базового дохода для коренных: воспитательницей в кочевом саду становится мама, которая проходит образовательные курсы, и дальше просто продолжает заниматься тем, что традиционно делала бы и так — воспитывать детей, своих и из соседних яранг. Просто получая за это зарплату, трудовой стаж и отпуск, а также учебные пособия, и регулярные консультации с педагогами по спутниковому интернету. Кроме того, из бюджета оплачивается детское питание. *** Невыполнимый в тундре стандарт, по которому школа или детский сад обязательно должны быть зданием с забором и детской площадкой — больше не универсален! Это прорыв, который может открыть дорогу новым локально-специфичным политикам. Например, местные мужики, которые и так сейчас занимаются ремонтом домов в удаленных арктических сёлах — могут стать ЖКХ-экспертами на зарплате, с доступом к строительным курсам и регулярной поставкой стройматериалов... мечта! О том, почему чукотский контекст не терпит типовых для решений, а нуждается в подобных уникальных политиках, в завтрашней лекции, приходите! https://archizba.timepad.ru/event/3882763/

Коттеджи на краю света: как и зачем Абрамович преобразил села Чукотки, и что из этого вышло ____ Открытая лекция про пост-проектное антропологическое исследование жилищной реновации в Арктике наконец и в Питере! В 2000-е годы Чукотка стала ареной масштабной реновации, которую проводил губернатор Роман Абрамович. В этом удаленном и труднодоступном арктическом регионе привычные для российского села деревянные избы и бараки были заменены на обшитые сайдингом коттеджи, как из кино про американскую субурбию. За короткий промежуток времени посёлки чукчей и эскимосов преобразились — но как такое эстетическое «похорошение» жилищ повлияло на их жителей? Я провел большое исследование, и на примере Чукотки попытался выяснить — почему архитектура и благоустройство так часто становятся инструментами модернизации, зачем такие проекты затеваются, как реализуются и каких результатов достигают. Обо всем этом, и о том, зачем нужны и как проводятся пост-проектные антропологические исследования — расскажу на открытой лекции в МЛА+ в Санкт-Петербурге! 26.03 (четверг) в 18:00 По адресу Санкт-Петербург, 17-я линия В.О. д 54, корп.4, офис 11 Регистрируйтесь и приходите: https://archizba.timepad.ru/event/3882763/

Антропология урбанистов: неопределившиеся профессионалы (+ папка урбанистических ТГ-каналов!) __ У великого урбаниста Петра Иванова в журнале "Фольклор и Антропология города" недавно вышла замечательная статья, которая открывает новое направление в антропологии профессии: исследования урбанистов. Авторы провели 21 глубинное интервью, и особенно забавными мне кажутся три вывода из них: 1️⃣ Урбанисты — леваки и этатисты. Они опираются скорее на регионы и государство, а не на бизнес и местное самоуправление: муниципалитеты скорее воспринимаются тем, кого надо учить, а не тем, кто выражает запросы граждан. 2️⃣ Урбанисты — немного шизофреники. Они разрываются между двумя противоречащими друг другу основаниями: урбанизм как точная наука — и урбанизм как практика. С одной стороны, сохраняется вера в наличие универсально "хороших решений":

Законы физики работают одинаково по всему земному шару, и, раз урбанизм — наука, его выводы также должны быть конвертируемы. Здесь рождается мысль о переносе уже доказавших свою эффективность проектных решений в в другие регионы

С другой стороны, работая как практики на земле, урбанисты всякий раз сталкиваются с уникальными контекстами, и превращаются из демиурга в медиатора, где вынуждены каждый раз отступать от своих научных убеждений в пользу локальных ценностей. (здесь мне не хватило еще урбанистов-гуманитариев — а мы куда?) 3️⃣ Урбанисты (почти) не читают. Да, они могут понеймдропить именами Лефевра, Джейкобс и Глазычева, но с трудом смогут объяснить, какие идеи они подчерпнули из работ авторов. Зато они читают друг друга! ➕Урбанистические телеграм-каналы — важнейший источник знаний и площадки обмена опытом для нашей молодой и неопределившейся сферы. Отсутствие устоявшегося канона и множественность взглядов — не слабость, а сила профессии! Урбанист сегодня волен выбирать: быть скорее архитектором, дизайнером, транспортником, историком, антропологом, или соединять подходы этих дисциплин. ❗️Папка каналов "Код Города" Для того, чтобы собрать это разнообразие оптик в одном месте, недавно сделали папку каналов: «Код Города», куда попали и Воздушные избы! Добавляйте, читайте и миксуйте оптики: урбанистика — редкая профессия, которую каждый всё еще может собрать под себя, создав свою уникальную нишу

Палимсест вместо аутентичности: не пора ли нам изменить отношение к наследию? ——- Давно не открывал для себя интересных зданий в Питере, и тут внезапно наткнулся на ЭТО — и встал, разинув рот. Как эта башня НИИ Лесного хозяйства (1980 г.) до сих пор не включена в путеводители по петербургскому совмоду? Или даже раннему постмодернизму? — думал я, восхищенно разглядывая гигантские колонны зелёного цвета, очевидно, отсылающие к лесу и деревьям (предмету изучения в стенах). Колористика поразила меня больше всего — так модно смотрелось это излюбленное Майклом Грейвсом сочетание кирпичного красного, мраморного белого и этого благородного цвета медной патины. Но, подойдя ближе, я обнаружил, что за акцентный зеленый отвечала вовсе не медь — а недавно аккуратно натянутая фасадная сетка, защищающая головы лесных ученых от осыпающейся плитки. Обманули! Надули! Красота палитры здания оказалась не задумкой архитектора, а следствием заботы ЖКХ, гравитации и времени. Все это было так красиво, что навело меня на мысли о нашем странном отношении к наследию. Почему «сохранить» здание — означало бы стереть эти зелёные признаки времени? *** Авторитарная химера подлинности При всей кажущейся гуманистичности, дискурс Наследия ведь сейчас работает применено также, как его заклятый враг Снос: стирает память о прошлом. Просто делает это гораздо незаметнее, борясь с микроисторией. Но если мы согласимся, что история повседневности не менее важна, чем большие нарративы — тогда работа реставратора и вовсе становится равной по вредности работе бульдозериста. Ценность подлинности, аутентичности, которая в наши головы закладывается дискурсом наследия —переносится потом на всю архитектуру. И вот мы уже боремся за неизменность капрома, которой вообще-то часто и создавался как нечто адаптивное и временное. Нам продолжает казаться, что у архитектора с его изначальным замыслом больше прав на внешний облик здания, чем у граждан, которые проживают в этом доме и рядом с ним. И с этим хорошо бы что-то сделать, ведь это, возможно, самое антидемократическое начало в современной архитектурной политике. Сложившаяся практика сохранения памятников в виде «восстановления первоначального облика» не может и не должна быть абсолютизирована, распространена на всю архитектуру. Когда каждый самовольно застекленный балкон, сайдинг на избе — начинают считаться проблемой, ‘маленький человек’ окончательно лишается права распоряжаться собственным жилищем. Чтобы стоять на месте, нужно очень быстро двигаться: реставрация — эта погоня за химерой подлинности, стоит больших денег и доступна лишь профессионалам, облеченным экспертизой и статусом. Дискурс наследия отдает им все больше и больше власти. Так и рождается постполитика. *** Сберечь present perfect Что делать? Полюбить палимпсест, научиться видеть в нём красоту! Это здоровый компромисс: уже не тотальное уничтожение и замещение, как было в годы модернизма, а забота о прошлом. Но о прошлом, которое present perfect: текучее, наглядно связанное с настоящим, а не статичное past simple. Палимпсест говорит нам об истории и времени гораздо больше, чем якобы оригинальный облик здания: о сложных переплетениях социальных фактов, непредсказуемости, а не о героическом мифе и изобретенной традиции. Эти наслоения часто дают больше знания о простом человеке, а не о творце — чего никогда не расскажет «исходный облик» или чертеж. И в этом знании гораздо больше практической пользы: это записанный коллективный опыт приспособления к переменам, дневник классны удачных находок и ошибок. Сегодня, когда архитекторы озабочены лишь тем, чтобы объект был реализован как они задумали, а последующая пост-проектная жизнь никого не волнует, полюбить здания стареющими, трансформирующимися под новые потребности живущих в них людей — вот настоящий архитектурный бодипозитив, столь необходимый цеху. *** Надеюсь, когда придёт пора наконец заменить осыпавшуюся плитку на столбах этого НИИ, ей не вернут «оригинальный облик», но её новым цветом станет этот зеленый, подсказанный заботливой фасадной сеткой. Надо учиться у палимпсеста!

Палимсест вместо аутентичности: о том, как я разлюбил дискурс наследия ——- Давно не открывал для себя интересных зданий в Питере, и тут внезапно наткнулся на ЭТО — и встал, разинув рот. Как эта башня НИИ Лесного хозяйства до сих пор не включена в путеводители по петербургскому совмоду? Или даже раннему постмодернизму — думал я, восхищенно разглядывая гигантские колонны зелёного цвета, очевидно, отсылающие лесу и деревьям (предмету изучения в здании). Колористика поразила меня больше всего — уж больно модно смотрелось это излюбленное Майклом Грейвсом сочетание красного кирпича, белой плитки и этого благородного цвета медной патины. Но, подойдя ближе, я обнаружил, что за акцентный зеленый отвечала вовсе не медь — а недавно аккуратно натянутая фасадная сетка, защищающая головы лесных ученых от осыпающейся плитки. Обманули! Надули! Красота палитры здания была не следствием задумки архитектора, а следствием заботы ЖКХ, гравитации и времени, которые осыпают плитку с фасада. Все это было так красиво, что навело меня на мысли о нашем странном отношении к наследию. Почему «сохранить» здание — означало бы стереть эти признаки времени? *** Авторитарная химера подлинности При всей кажущейся гуманистичности, дискурс Наследия ведь сейчас работает применено также, как его заклятый враг Снос: стирает память о прошлом. Просто делает это гораздо незаметнее, борясь с микроисторией. Но если мы согласимся, что история повседневности не менее важна, чем большие нарративы — тогда работа реставратора и вовсе становится равной по вредности работе бульдозериста. Ценность подлинности, аутентичности, которая в наши головы закладывается дискурсом наследия —переносится потом на всю архитектуру. И вот мы уже боремся за неизменность капрома, которой вообще-то часто и создавался как нечто адаптивное и временное. Нам продолжает казаться, что у архитектора с его изначальным замыслом больше прав на внешний облик здания, чем у граждан, которые проживают в этом доме и рядом с ним. И с этим хорошо бы что-то сделать, ведь это, возможно, самое антидемократическое начало в современной архитектурной политике. Сложившаяся практика сохранения памятников в виде «восстановления первоначального облика» не может и не должна быть абсолютизирована, распространена на всю архитектуру. Когда каждый самовольно застекленный балкон, сайдинг на избе — начинают считаться проблемой, ‘маленький человек’ окончательно лишается права распоряжаться собственным жилищем. Чтобы стоять на месте, нужно очень быстро двигаться: реставрация — эта погоня за химерой подлинности, стоит больших денег и доступна лишь профессионалам, облеченным экспертизой и статусом. Дискурс наследия отдает им все больше и больше власти. Так и рождается постполитика. *** Сберечь present perfect Что делать? Полюбить палимпсест, научиться видеть в нём красоту! Это здоровый компромисс: уже не тотальное уничтожение и замещение, как было в годы модернизма, а забота о прошлом. Но о прошлом, которое present perfect: текучее, наглядно связанное с настоящим, а не статичное past simple. Палимпсест говорит нам об истории и времени гораздо больше, чем якобы оригинальный облик здания: о сложных переплетениях социальных фактов, непредсказуемости, а не о героическом мифе и изобретенной традиции. Эти наслоения часто дают больше знания о простом человеке, а не о творце — чего никогда не расскажет «исходный облик» или чертеж. И в этом знании гораздо больше практической пользы: это записанный коллективный опыт приспособления к переменам, дневник классны удачных находок и ошибок. Сегодня, когда архитекторы озабочены лишь тем, чтобы объект был реализован как они задумали, а последующая пост-проектная жизнь никого не волнует, полюбить здания стареющими, трансформирующимися под новые потребности живущих в них людей — вот настоящий архитектурный бодипозитив, столь необходимый цеху. *** Надеюсь, когда придёт пора наконец заменить осыпавшуюся плитку на столбах этого НИИ, ей не вернут «оригинальный облик», но её новым цветом станет этот зеленый, подсказанный заботливой фасадной сеткой. Надо учиться у палимпсеста!

Антропология ЖК Эдем. Есть ли в Раю архитектура? ___ Нет вопроса, лучше раскрывающего противоречивость нашей дисциплины! Задайте его любому знакомому архитектору, откиньтесь в кресле — и наблюдайте. *** ♠️ Функциональность (польза) противоречит идее райской гармонии: если здесь нужно что-то строить, значит Творец что то сделал не так. Архитектура — следствие грехопадения: она возникает тогда, когда человеку приходится защищаться от природы и скрывать себя от других. Если Эдем — это безопасный сад, то там возможен разве что ландшафтный дизайн. ♠️ Но с эстетическим началом (красотой) еще сложнее. Рай, по Бердяеву, обещает полное высвобождение творческой свободы человека. Но если архитектура — это творчество, то как оно выглядит в обществе, где нет классов, статусов, неравенства и конкуренции? Мастерство в нем становится невозможным, ведь оно предполагает иерархию — нечто недопустимое для Эдема. Утописты прошлого предлагали два выхода из этого противоречия. Во-первых, архитектура в таком случае должна быть совершенно одинаковой. Если процесс познания завершен и идеал познан, то все, что создаст любой человек в Раю, будет идентичным (божественным). Именно поэтому модернистские утопии от Томаса Мора до советских градостроителей так грезили типовой архитектурой. Либо, напротив, архитектура должна быть абсолютно уникальной. Причем это разнообразие должно быть вызвано не желанием "выпендриться" (социальные различия исчезли вместе с необходимостью в культурном капитале), а простой детской фантазией, игрой, в которой акт творения есть форма познания мира. Но тогда у человека в Раю должно сохраняться жажда этого познания — а не простого созерцания божественного. Значит, Рай должен таить загадку. Но ведь тогда кто-то неизбежно будет знать больше, а кто-то меньше... ♠️ В общем, рассуждая так, мы можем вывести главные условия существования архитектуры — дискомфорт, неравенство, непознаваемость. Сущий ад. Жаль, мы не можем проверить эти гипотезы в поле... или можем? *** В 2002-2007 годах под Москвой построили Экспериментальный жилой комплекс Эдем. Идеальный полигон для нашего размышления — казалось бы, здесь снимались все вышеописанные проблемы. ♠️ Абсолютный комфорт: коттеджи и таунхаусы проектировало бюро Бюробинстрой, наследник советского Бюро по обслуживанию иностранцев (Бюробин) — организации, созданной в 1920-е для размещения дипломатов, и занимавшейся переоборудованием особняков бывшей аристократии в посольства. В общем, качество строительства, доступное в СССР только иностранцам, теперь было обещано простым (условно) российским гражданам! ♠️ Абсолютное равенство: проект изначально позиционировался не элитным, а адресующим нужды стремительно зарождающегося московского среднего класса. Нет бедных и богатых — ну чем не утопия? ♠️Абсолютное познание: как и положено утопии, дома в поселке были типовыми. Несколько многократно повторенных вариантов таунхауса в духе модерна, из пенобетона, покрытого штукатуркой одинаковых желто-белых цветов. В общем, Рай. Но что мы видим спустя 20 лет? Поселок не узнать: в нем нет ни одного одинакового дома! От желтой штукатурки не осталось и следа — вся отделка уникальна, фасады перестроены, архитектура жива! Жители Эдема явно не захотели довольствоваться тем, что им когда-то дал Творец-застройщик, а решили соперничать друг с другом, и по максимуму реализовать свою творческую свободу. Как так вышло? Просто из Рая в какой-то момент изъяли Творца. Девелопер Эдем-инвест, который по плану должен был иметь свою управляющую компанию, отвечающую за содержание поселка, обанкротился. Власть в ЖК взяли сами жители, решая все вопросы путем ТСЖшной прямой демократии. *** Эдем — редкий пример вернакулярной трансформации коттеджных поселков, построенных по единому плану. Сегодня, в эру всесильных урбанистов, унификации и дизайн-кодов такое себе сложно представить. И это дает нам ответ! Архитектура возникает там, где люди начинают сомневаться в совершенстве данного им мира — и имеют право переделать его под себя. Есть ли такие условия в Раю?

Китополитика: лекция о китобойном промысле на Чукотке —— А вы знали, что Чукотка — единственное место в России, где разрешено охотиться на китов? (И одно из немногих в мире). Почему так вышло, и как это на протяжении веков (и сегодня) определяло жизнь и вид прибрежных поселений чукчей и эскимосов — рассказал в лекции для участников Олимпиады ПАнДан в ЕУ (к ней ещё не поздно присоединиться!). Китобойный промысел — это занятие, в котором удивительно переплетены этика, антропология, экономика, глобальное и локальное, мода и архитектура. Как он устроен — смотрите в лекции! https://youtu.be/PuFBs1dBLYM?si=FFfqd7tfsdiMNuYA

🔸 Стрелка на Арктику: Дерево против мерзлоты Продолжаем цикл «Стрелка на Арктику» дискуссией «Дерево против мерзлоты: можно ли построить северный город из дерева?». Деревянное строительство в Арктике получает полярные оценки. Для одних это экологичный и технологичный материал будущего, для других – рискованный выбор в экстремальном климате. Обсудим: – Можно ли строить из дерева в условиях вечной мерзлоты?  – Реалистичен ли деревянный город в Арктике к 2050 году? – Насколько дерево безопасно и конкурентоспособно в строительстве? – Какие технологии уже работают и что сегодня ограничивает развитие отрасли? Спикеры: ❄️ Алексей Бодров, заместитель генерального директора ООО «Лесинвест» по домостроению; ❄️ Евгений Макаренко, основатель Мастерской деревянной архитектуры, член совета партнерства Ассоциации деревянного домостроения, преподаватель МАРШ, выпускник и тьютор Архитекторы.рф; ❄️ Гавр Малышев, городской планировщик, архитектурный антрополог, руководитель исследовательской лаборатории МЛА+ Санкт-Петербург, аспирант факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, автор телеграм-канала «Воздушные Избы»; ❄️ Евгений Циулин, основатель и руководитель архитектурно-строительной компании ЕТС, проектирует и строит гибридные здания с применением древесины. Модератором выступит Екатерина Малеева, младший партнер КБ Стрелка. 25 февраля, 19:30 мск Москва, ВЭБ Центр, Новинский бульвар, д. 31 Регистрация – по ссылке. Подробнее о наших первых встречах здесь. КБ Стрелка

Попробую антропологизировать дискуссию строителей, приходите, кто в Москве!

Провал модульной архитектуры, или о важности семиотики. Почему одно чукотское село против реновации взбунтовалось ___ Многие думают, что семиотика архитектуры и представления о доме — это праздные рассуждения теоретиков. Но у нас на Чукотке произошел случай, доказывающий, что это очень даже практическая задача. Игнорирование которой может закончиться для вас уголовкой. Итак, предостерегаю! *** Акт 1. Жители Конергино просят дома У меня есть любимый ТГ канал: Доска позора Чукотки. Это такой портал для жалоб, какие раньше были в каждом городе. На Чукотке с ее низкой дистанцией власти — этот инструмент прямой демократии во всю работает до сих пор. На радость антропологам! Здесь я и нашел этот сюжет. При Абрамовиче далеко не все чукотские села подверглись реновации. Так, не повезло Конергино. Люди здесь продолжали жить в брусовых домиках 60-х годов постройки (по местным меркам это дремучая древность). И вот, в 2020 году на "Доске позора" появился пост о сложной жилищной ситуации в селе. И народ услышали! Акт 2. Жители Конергино получают дома Уже спустя год администрация объявила о том, что Конергино ждет реновация. А в 2022, главная улица села преобразилась: всего за месяц снесли старые дома и выстроили 8 разноцветных коттеджей. Со времен Абрамовича не было таких строек! Но праздника не случилось. Акт 3. Жители Конергино отвергают дома Вместо этого, на Доске позора жители Конергино публикуют коллективное обращение.

"Нас собираются переселять из наших аварийных домиков 1950-60х годов постройки в домики для вахтовиков... Мы не хотим жить и растить детей в вагончиках"

В комментариях — недовольство, призывы жаловаться в прокуратуру и даже угрозы:

"А давайте коренные на пол-года запретят копать на своей Чукотке золото и уголек, посмотрим через пол года, какие тогда дома им предложат.

Их снова слышат: спустя год в отношении замглавы администрации района будут расследовать уголовное дело о халатности. *** Архитектурный эксперимент для Арктики Ассоциация с вагончиками, контейнерами и бытовками вахтовиков не случайна — это был архитектурный эксперимент, модульные мобильные дома! Разработанные в уральской фирме Вагондома, коттеджи площадью 42 м2 состояли из двух блоков. На заводе они снабжались чистовой отделкой, сантехникой, тёплым полом, дверьми и окнами — и в таком виде кораблями везлись на Чукотку. Стальные полозья позволяли выгрузить их на необорудованный берег, дотащить бульдозером до нужного места, собрать и поставить без фундамента. Словом, для строительства даже не нужен кран и бригада строителей на участке. Казалось бы, идеальное решение для удаленных поселений Арктики. Если не учитывать семантику! Почему люди отвергли архитектуру? Жители эксперимент не оценили. Адаптивная технология была воспринята как личное оскорбление. "Это же два обшитых морских контейнера скрепленных между собой на санях". В комментарии на Доску позора пришел лично архитектор домов Михаил Батуев, но словил хейта, пытаясь объяснить свои решения. Да, звучали и практические опасения: заносы снегом, мерзлотные деформации, проблемы заземления. Но ключевой линией спора стало именно несоответствие здания представлениям о достойном доме. "Покажите интересно кто в таких сараях в Москве живёт, гастробайтеры?" — этот вопрос местного жителя ставит под удар все достижения архитектурной мысли, которая пришла наконец к необходимости отказа от типовых решений и разработки зданий с учетом локальной специфики. *** Задача для архитектурной антропологии Архитекторов принято ругать за невнимание к контексту. Но все чаще агентами универсализма становятся и сами жители, которые хотят жить на одном (воображаемом) уровне с остальной страной. Соцсети и мобильность усиливает это запрос, отрывая представления о достойном жилье и от повседневных практик, и от условий существования. И это ставит перед планировщиками чрезвычайно сложную задачу. Каким должно быть жильё, которое потянул бы бюджет без средств олигарха, чтобы оленеводу в Конергино было не просто удобно, но при это он еще и чувствовал, что его уважают? Зовите архитектурного антрополога, выясним!