Мышиная нора | АРХИВ |

Я обязательно допишу границы я обязательно допишу. . . . .

На все

А какие конкретно

У меня триггер на слово границы

- Это тело... Это всего лишь границы! Границы, Душенька! У меня из моего - только глаза, представляешь? Обсидиан скачет далеко вперëд. Кружится, хихикает глупо, а иногда застывает на месте. Лиловые глаза смотрят прямо в душу, врезаются внезапно в каштановые, вгрызаются как шрапнель в мягкую плоть. Взгляд цепкий, как репейник: пока не заметишь, не отодрëшь никогда. А в спину иногда так и целится, между лопаток, как снаряд примеряет. Какой больнее вдарит, какой мощнее и разрушительнее? Обсидиан порой пугает. Нет, Душенька сам тоже хорош, и видел кучу всякого, но... Он это контролирует. Обси же кажется двинутым на голову психом, который про самоконтроль слышал только пару веков назад, и тут же выбросил его из своей обветрëнной головы. Он пестрит яркими красками, странными фразами, внезапной бранью на иномирном языке, а иногда - умильным ропотом и воркованием, устроив чужую голову у себя на груди и цепляясь пальцами за тëмные кудряшки. Да. Пальцы. Пальцы у Обсидиана странные. Душенька готов рассматривать его руки целую вечность, всë равно он их под перчатками часто прячет. Они длинные и костлявые: синие вены текут совсем близко к бумажно-светлой коже, с едва заметным голубоватым отливом. Эта же кожа то прохладная, как мартовская льдинка, то горячая и сухая, будто песок в далëкой пустыне. Многолетние мозоли впечатаны в ладони, их не свести совершенно никак, и Душеньке остаëтся только скользить между ними своим пальцем. Обси его не понимает. Он впринципе с себя боится снимать что-то. Перчатки - ладно, перчатки - дело десятое. Они часто рвутся, портятся, сжигаются, отсыревают. Расходный материал, который не жаль зашвырнуть куда-то и забыть навеки. Но остальная одежда - это совершенно иная беседа. Он панически боится еë трогать. Вздрагивает особо сильно, когда ткань на пергаменте кожи сдвигается. (Хреновина, недописанная, одна штука)

(Та же самая ау, немного вскрываю контекст) "И песню свою отправляя в полёт, - помните. О тех, кто уже никогда не споёт, - помните" Чья-то лёгкая рука аккуратно касается его локтя. Выше не достанет - только ушки с пол головы тревожно навостряет, да хвостом напряжённо машет. Скользит вниз по рукаву, за край аккуратно берётся, в ладонь вкладывается и короткими коготками цепляется. Поджимает губы, мнёт их друг другом, клычками закусывает. Молчит, потупя взгляд янтарно-золотых глаз. - Это... это ведь братская могила, да? Он кивает, на секунду прикрывая свои глаза. Подставляет пол лица, не прикрытые шарфом и волосами сентябрьскому порыву ветра и тяжело вздыхает. Подходит ближе к надгробию, щурится, вчитываясь на гравировку поверх гранита. Руки невольно букет в руках крепче стискивают. От этого текста в нём просыпается что-то, скручивается в груди тугим комом, шипит над ухом противно. Рычит разьярённым ящером, хвостом внутренности раздирает. Он смотрит на аккуратные, округлые грани надгробия. На тёмную землю вокруг, небольшие алые и фиолетовые фонарики, понатыканные в рыхлую землю, вперемешку с сорной травой и одуванчиками, что ещё не устали бороться с осенней прохладой. На ум невольно приходит сравнение, что они - будто эти одуванчики. Те, кто погребён под этой благородной землёй, навсегда упокоился в сосновом бору чужой навсегда земли. Чьи тела не смогли опознать из-за их же глупости и гордыни, идиотских предрассудков. Кого не вернули на родину, попросту не успев закинуть в кузов ещё одно тело. Ещё одно, которое сбросили сюда. В эту глубокую, и ныне мягкую могиоу. Они пытались выстоять. Отстреливались, отступали, закрывались, прятались по лесам, скользили сквозь высукую траву по полям, однако не выстояли. Пали под градом пуль, будто худосочные цветочки под натиском заморозков и северных ветров. Он криво усмехается, игнорируя непонимающий взгляд фенька рядом. Выпускает когтистую ладошку из своей в кожаной перчатке, качает устало головой. Мда. Он навсегда останется имперцем. Называть "врагом" того, кто буквально спас тебя, вытащил из беспросветного ада, и это только из-за военного конфликта, который произошёл почти более сотни лет назад... Хотя, наверное, в этом его вины особо и нет. Он пытается бороться с этими противоречивыми чувствами, на этом с него взятки гладки. Что тут поделать, если им с самого детства вдалбливали что их южные соседи - мрази и твари, которые бесчеловечно выбрасывали едва ли не на помойку трупы бедных солдатушек, которые из-за верности государству и своим "народным" верованиям выгрызали ранее чётко выведенные коды, по которым можно было бы распознать личность, потому что считали что это - "код смерти". Хотя это был просто практически случайный набор цифр, впечатанный в их кожу небольшой иглой и не самыми качественными чернилами... Иронично. Даже слишком. От этой иронии зубы скрипят, а рот в нелепую улыбку разьезжается. От этого хочется или захохотать, или заорать от злобы, что изнутри рвётся. На всё злоба, на всё подряд: и на этих солдатов-идиотов, которые своими глупыми "уверованиями" дали ещё одну причину Империи ненавидеть Майншилд, и властями самого Майншилда, которые не захотели перегружать технику лишними неопознанными телами, которые можно было бы отвести на родину, да и самой Империей априори. Вместо этого он тяжело выдыхает, вновь застывая под порывом сентябрьского ветерка. И этот ветерок такой спокойный, такой прохладный и щадаще-свежий, что вместе с ним из головы выдуваются и большая часть неприятных мыслей. Ему остаётся только положить цветы на могилу, прошептать что-то на родном языке и скрыться с кладбище вместе с товарищем. Больше им нечего тут делать. Только ветер средь надгробий гуляет, разнося тихую, природную песнь и перезвон деревьев.

Обси из этой ау кстати хехехе #арт

Он подставил сам себя. Даже в демократичной и прекрасной стране, полной свободы, он не смог убежать от стальных пут, что давно его сковали. Надежда на спасение, побег оттуда была ложной. Ярчайший свет на проверку оказался всего лишь прожектором, за которым находилась лишь безпробудная тьма. (Нежнейше обожаю этот текст и эту ау в принципе)

"Свет в конце туннеля оказался прожектором" Грузовик горит долго. По расчётам - около семи часов, учитывая количество топлива внутри. Искуственный труп будет тлеть на протяжении шести с половиной часов. Его начнут искать в течении ближайших пяти часов. До границы и перелаза он успеет добежать, с учётом вещей с собой, за три с половиной часа. Время - песок, что течёт сквозь пальцы. Берцы цепляются за низкие ветки в снегу, утопают в сугробах, сминают под собой хрустящий декабрьский наст. Он бежит, не останавливаясь, сметая полами пальто мягкие белые холмики на гигантских ёлках, мчит быстрее по узкой, едва заметной тропинке. Ойкает тихонько, проваливаясь глубже обычного и угождая в ручей под метровым сугробом. Лёгкие горят. Ноги гудят. Плечи и спина ноют. Тяжелая перчатка опускается ему на плечо, хлопает дружественно, чемоданы и рюкзак забирает аккуратно, швыряет уже небрежно в кузов. Закрепляет бережно, брезентом укрывает. Хохочет, поправляя алую звезду на груди, что, мол, не в первый раз конечно беженцев принимает, но таких важных - ещё никогда ранее. Он улыбается, давясь жгучими слезами. Крик рвётся из горла, дерёт голосовые связки, обжигает нёбо, выбивает зубы изнутри. Он смог. У него получилось. Он смог уехать. Другие, конечно, нет... но главное что он смог. Среди людей неуютно. Солнце, отражённое в сотнях витрин длиннющих рядов магазинов на проспектах и свежевыпавшем снеге слепит тёмные глаза, что давно привыкли к серому смогу небес. Он жмётся к своему спасителю, едва ли не за руку его берёт. Тот смотрит понимающе, но тут же переводит взгляд на своего друга, и хохочет с его очередной байки. Друг этот - странный, и в тоже время похожий. От него пахнет мёдом и морозом, куда заметнее, чем от всех других. На левом глазу шрам, а лицо - часто безучастное и отстранённое. Но стоит ему глянуть на своих спутников - расцветает неловкой улыбкой под бородой, ухмыляется то хитро, то ободряюще. Указывает на очередной бутик, протягивает чёрно-фиолетовый шарф, помогает ему замотаться получше, хмыкает довольно. Объясняет что-то, завораживающе так, что слушать вечно хочется. И даже утягивает его в диалог. Развязывает туго перетянутый мрачными годами язык. На первом собрании - тяжело. Стоит в стороне, изредка чертежи подавая. Морщится, шарф на лице поправляет, сглатывает тихонько, когда на него смотрит кто-то. Молчит, не понимая, что делать. Мнёт в руках сумку, жмурится. Не понимает, зачем его вообще сюда потащили. Взгдрагивает, когда к нему подходит кто-то. Тоже в маске, тоже с пыльными глазами. За пылью правда огонь таится, огонь жуткий, бесовской. Он видел его только в лаборатории, на полевых испытаниях. Напалм - жуткая штука, горит долго и больно. Ожоги потом едва сведёшь, а иногда - вообще не выйдет. Он заводит диалог, тихий, спокойный. Чтобы не мешать другим, но не прям таинственный шёпот на скрытое под волосами ухо. Спрашивает, кто таков, откуда будешь? Хмыкает смешливо, да так, что механические крылья за спиной вздрагивают. Поправляет болотно-зелёную куртку, медальон серый - военный - на шее. Хороший человек. Из другой партии, которая его спасителя на месте загрызть хочет, но кого это волнует? Газета с тихим шлепком падает на стол. Сердце ухает в пропасть, а ложка под задеревеневшими пальцами - гнётся. Весь его едва устоявшийся мир рушится. И вот нужно ему было шагнуть в сторону? Зачем нужно было показывать край своего гадкого носа? Чёрные пышные волосы дерутся с головы, слёзы подкатываются к горлу. Мозг плавится под натиском воспоминаний и угроз. Тихих, но таких аггресивных и злобных слов, которые будто клеймо впечатались ему в голову. Видеозаписей того, что случилось с теми, кто сбежал с его родины и кого потом вернули. Жуткие картины запытанных досмерти, изуродованных трупов "предателей Империи." Его бьёт крупная дрожь. Что-то тёплое струится меж пальцев и волос, хрустит под ними. Альцест хватает его за плечи, пытается отодрать руки от головы, шепча: "Обсидиан, Обси, парень, успокойся...". А волосы всё рвутся, тянутся. Губы дрожат, складываются неловко в тихий лепет. Шёпот, полный ужаса.

- Не отпускай меня. Обсидиан хрипит, вцепившись ему в толстовку. Ткнувшись носом в шею, царапая когтями спину сквозь ткань. Сжав всего, будто тряпичную куклу, закинув ноги на бëдра и навалившись всем своим немаленьким весом. Обсидиана трясëт от страха. Он в ужасе жмурится, даже не пытаясь сдержать слëзы - нет. Ему уже нечего сдерживать. Всë, дамбу прорвало, ему плевать. Пускай сейчас хоть все услышат его вой - ему будет всë равно. - Пожалуйста, не оставляй меня одного. Только не снова. Не снова. - Держись за меня. Я рядом. Душенька судорожно сглатывает, хватая ртом спëртый воздух запертой гостинной. Когда твой... Очень близкий товарищ внезапно прибегает к тебе рано утром, трясясь с головы до ног и не в силах перестать бормотать о какой-то мучительной комнате, это страшно. Становится ещë страшнее, когда вспоминаешь, что этот товарищ практически никогда не проявлял слабости. Он всегда старался мягко обходить эту тему, как-то аккуратно огибать, сглаживать углы. Вытирать быстренько сопли, и сваливать в закат с безумной лыбой, заталкивая все тревоги глубоко внутрь. Но теперь заталкивать некуда. Место кончилось. А пихать нужно ещë ого-го сколько. И чаша внезапно перевесила, сосуд лопнул, оставив после себя вееричные брызги слëз по щекам, смешанные с грязью. - Шшш, тише. Я здесь, Обси. Я не уйду от тебя. Я рядом... Спина хрустит от ещë одного нервного импульса, поразившего руки Тайма, который только сильнее ухватился за родного. Душенька морщится, но ничего поделать не может. Только гладит Обси, что буквально на нëм устроился, по спине. И плевать, что тот его тяжелее раза в полтора, и выше на две головы. Перед страхом все равны. Что мал, что велик. И если Обсидиану резко понадобилась защита и поддержка - Душенька сможет еë дать. Ведь сам прекрасно понимает, какого это, когда конечности судорогами от истерики сводит, а голова идëт кругом от страха.

« Наблюдай, как я разлагаюсь, держи мою распадающуюся руку, смотри в мои стеклянные глаза » Он стискивает его обгоревшую ладонь, отколупывает плавенный пластик, который прилип к хрустящей и обугленной коже. В карих глазах - слëзы и боль, искреннее сочувствие и тоска. Щека в саже, колени в угле. Пепел летит поветру, окутывая их обоих в плащи и пледы из едкой пыли, от которой плакать только сильнее хочется. Он подползает ближе, пытаясь ослабшими и трясущимися ногами получше оттолкнуться от жухлой земли и треснувшей брусчастки. Тихо шипит, когда совсем свежими ожогами елозит по рассыпающейся толстовке. В лиловых глазах - всë тот же едкий пепел, только в сотню раз ядовитей и больней. А вместе с ним - адские искры усталого веселья и безумия. - Я был готов к этому, Душенька... Ну ты чего.. Всë хорошо! Он давит всхлип в самом горле, вместо этого жмурясь, и смаргивая солëные слëзы. Соль ощущается везде: на глазах, в носу, на языке и на теле. Всë кислое и едкое, совсем как реальность, которая медленно расползается вокруг кроваво-красным закатом. Он садится совсем рядом, беря за хрупкую ладонь. Кажется, если он слегка надавит - бледная конечность рассыпется ему на одежду ворохом из крошечных кусочков обсидиана. Обси сам весь такой. Лежит, без сил подняться, задрав голову и уперев свой безумный взгляд прямо на него. Глаза - как два запылëнных, не очищенных аметиста. Не те, которые торчат в жеодах, и изрекают из себя чарующие звуки, стоит немного задеть. Они грязные, замызганные, в черноте горелого угля и радиоактивной пыли. Обси не выглядит грустным. Обси выглядит очень усталым. Маска медленно осыпается с его покорëженного, изрезанного старыми шрамами лица, и Душеньке открывается вид на его улыбку. Чокнутую. Это даже не улыбка, это обжигающий, неконтролируемый и безумный оскал, который напоминает Душеньке тлеющий уголëк. Такой же тусклый, но жгучий и болезненный. Слëзы катятся всë чаще по слегка смуглым щекам, прямо из каштановых глаз. Ему больно при взгляде на это тело. Ему тоскливо от мыслей, что он влюблëн в этого безумца. Ему совсем не хорошо от понимания, что его практически не спасти. Пока одна рука едва-едва сжимает ладонь, другая нежно проходится по бугристой и неровной щеке парня, по границе шрама, по кончикам века, по лëгкой горбинке носа. Всë выглядит так, будто Душенька уже готов с ним распрощаться. Обси хихикает. Смех выходит булькающим и хриплым, потому что лëгкие уже начинают забиваться хлопьями обжигающей пыли, которая отслаивается от поражëнной и разодранной в клочья ударной волной трахеи. Он не чувствует и половины своих органов, ему плохо настолько, насколько это вообще возможно. Обсидиан понимает, что скоро умрëт. Конечно, он возродится на собственной кровати, но... Будет ли всë вокруг прежним? Сейчас этот вопрос не волнует его. Он будет разбираться с ним потом. Потом. Когда грудная клетка не будет ныть при малейшем движении; когда плечо перестанет гореть изнутри с такой силой, будто его кости превратились в чистую лаву; когда он сможет смотреть на этот отвратительно красный мир без чëрных пятен, которые возникают посреди глаза и не дают насладиться зрелищем нежных, коричневых глаз практически напротив. В голову приходит только одна мысль. И она мгновенно срывается с губ. - Душенька, убей меня.

"Сколько бы я дверей не открыл, я возвращаюсь в этот коридор." Обсидиан молчит. Он смотрит на медленно мерцающую в пустоте дверь. Её очертания плывут, подёргиваются рябью и блестят, просвечивая межпространственную пыль. Он вздыхает. Рука - вернее сказать, лапа или отросток - заносится над резной ручкой. Она круглая, возможно медная, и в опустевшей голове тут же всплыват формула сплава, из которого она возможно состоит. Всплывает - как трупы по весне. Или прелые листики на пруду осенью. Тут с какой стороны посмотреть. С одной стороны - он не помнил, когда в последний раз сюда заходил. Ему кажется, в этом - возможно опустевшем, всеми покинутом и заброшенном мире - давно уже забыли, как он выглядит. Забыли смех, блеск глаз, которые сквозь мешанину пикселей улыбались, повадки и движения. С другой стороны - может, всё замерло в ту же секунду, как он шагнул по ту сторону. Может, с его отсутствия прошло совсем ничего. Недели, дни, часы, минуты - всё это сыпется ему в руки. Не как песок, а скорее как нагромождение кучи совершенно несовместивых, и при этом удивительно хорошо складывающихся предметов. Они сыпятся ему в руки, расслаиваясь, рассыпаясь и впитываясь в полуосязаемую плоть. Наполняя вены и кожу, заставляя кровь ярче биться под слоем плоти, а лёгкие сильней вздыматься, наполняя мозг головокружительной смесью газов, или их подобия. Или что там вообще в межпространственном коридоре находится. Он чувствует себя. Обсидиан наконец становится собой. Ощущает, как кончики пальцев покалывает от онемения, как венка на шее пульсирует, прогоняя кровоток по давно задубевшим венам. По конечностям проходит сладкая дрожь, и он переступает с ноги на ногу, в нетерпении хватаясь за эту несчастную дверную ручку. - Выглядишь, как ребёнок, который наконец-то дорвался до сладкого. Обсидиан тут же замирает. Всё вновь застывает, охлаждается, и ощущения - будто вода, прорвавшая дамбу - вновь стремительно покидают тело. Он оборачивается, даже не особо ощущая себя, и не чувствуя, как вообще повернулся. ОН стоит, скрестив руки на груди. Открытого - ни черта, только коричневые ушки стоят на макушке. Глаза - закрыты очками. Тело - толстовка-балахон, да ядрёно-малиновые штаны. Лицо - под такой же балаклавой, как и у самого Обсидиана. - Ну да, я снова иду в мир, где могу не сойти с ума от одиночества. Где у меня есть тело. И что? Ты от этого сдохнешь что ли? Он чувствует чужое раздражение. Был бы хвост у этого эфирного чуда - разрезал бы уже пространство, хлеща самого себя по ногам. - Ты слишком расслабился. Видел вообще, что в последнее время народу выкатывал? И не стыдно? - Стыдно?! Теперь они оба смотрят друг на друга с раздражением. Один - устал от одиночества, от рябящего кода, который струится сквозь дыры в пространстве, как бы показывая: он тут среди декораций. Всё вокруг - искусственное, не живое. Всего лишь отлично слепленная имитация. Второй устал от безделия. У него руки чешутся разнести какой-нибудь мир, разодрать пространство в клочья, промчатся по проторенным дорожкам, уничтожая всё на своём пути. Под столом стало давным-давно тесно, настолько давно, что они оба уже и не вспомнят, когда это было. Теперь аппетиты обоих разрослись до невероятных размеров. Вот только делиться никто не собирается. Правда, второй иногда забывал, кто тут действительно хозяин. Ощущения бьют в глаза, сыпятся искрами и звёздами в глазные яблоки, прошибая тело током насквозь. Наверное, будет сложно объяснить Диамкею, почему он - контуженный, ошарашенный и туго соображающий - свалился ему на голову с потолка пещеры, после двух недельного отсутствия... Хотя, какая к чёрту разница. На сколько этот парень не пропадал бы, участники "Майншилда" знают: он всегда вернётся. А Обси знает. Сколько бы времени ни прошло, он всегда вернётся к этой межпространственной двери, ведущей в такой тёплый мир, как "Майншилд". P.S. очень люблю это.....

- А если.. А если они нас найдут, Обси?! Если они нас найдут, то... - То что? Душенька мечется по землянке беспокойно. Отбивает кедами какой-то судорожный ритм, на месте застывая, или едва не пробегая стремительно из одного угла в другой. Заламывает себе запястья, заусенцы с мясом выгрызает, скулит едва слышно от страха. Он шумно сглатывает, рвëтся хоть за что-нибудь взглядом зацепиться, и не находит за что. Обсидиан сидит на кровати. Сгорбившись, нахмурившись, потемнев будто ещë сильней. Раны под одеждой ноют, саднят, тлеют потухшими углями на отмершей коже. Они потихоньку сгнивают, покрываются тëмной коркой грязи и чего-то ещë. А он даже не смотрит, не пытается затылком ощутить целостность конечностей. Только скрестил перед собой свои тонкие, бледные, все в нелепо-розовых пластырях пальцы - и всë. Разве что элитрами, что со спины на кровать раскинулись, подрагивает тихонько. Сидит теперь, как каменное изваяние, и слушает тревожные бздики. - Всë! Это будет конец, Обси! Они убьют нас! Зарежут, и всë! А если и нет? Вылечат, или в лаборатории запихнут, как с Диамкеем было, или как над ним эксперименты ставить будут, или... Разные варианты событий всë сыпятся и сыпятся из его рта, вскруживают и без того плывущий рассудок, режут будущее на лоскуты возможных вариантов. И каждый из этих лоскутов - темнее предыдущего, всë мрачнее и мрачнее. Начиная от "лечения" Дара, заканчивая изгнанием или заключением в тюрьму. Душенька не видит, как Обси всë темнеет и темнеет. Он не замечает, как поджимаются под маской губы, пролегает между густыми бровями морщина. Он не видит, как плечи только вперëд подаются, а имперец в какой-то момент себя за плечи хватает, он вздрагивает и заправленно оборачивается, когда со стороны Обсидиана звучит: - ДУШЕНЬКА, ХВАТИТ! Испуганным зайцем верещит, когда чëрная фигура к нему подскакивает. Пищит тихо, когда в объятия загребают. Всхлипывает, ощущая как прямой с небольшой горбинкой нос утыкается в изгиб его шеи, а элитры обнимают вместе с руками. - Душенька, родной, я просто не позволю им этого сделать... Просто не дам, понимаешь? Если что, если мы не сможем договориться - мы всегда сможем сбежать в какой-нибудь другой мир, слышишь? Заячье сердце кровью обливается от дрожи в таком родном голосе. Он неуверенно обнимает Обсидиана в ответ, не сумев подавить ещë один всхлип. - Не мы. Ты сможешь убежать. Я не могу по своей воле скакать по мирам. Имперец с горькой усмешкой отмечает, что и у самого Душеньки голос дрожит не меньше его. Тëмно-фиолетовые глаза потихоньку пелена слëз застилает. - Мы. У меня хватит сил переместить двух. В мир, где мы сможем чувствовать себя в безопасности. Где нас не тронут, где можно быть спокойным за свою жизнь, где можно будет почувствовать себя по-настоящему дома... Представляешь? У Обсидиана всë переворачивается внутри, когда на элитры кладут дрожащие ладони, и проводят аккуратно по линии перьев. - Нет, не представляю. Я и забыл, какого это чувство. Хотя... На свежие, только что нанесëнные раны сыпется кислота, вперемешку с солью. Слëзы стекают на чужую тëмную толстовку, делая еë только темней. - Хотя? - Да, хотя. Я чувствую себя дома с тобой.

Ну что ж, время раскапывать текста...

Капец вы конечно 😳

Что ж. Интерактив. 35 ноготочков (💅) на этот пост, и я выгружаю старые, залежавшиеся куски текстов. Всë остаëтся за вами 👁👁

Иногда здесь появляются и ОСы, прикиньте #арт