МышАтник🐀

ОК, но отношение эндрю к добрым людям. его дружба с рене, та самая, которая вводит в замешательство лисов и провоцирует их делать ставки, потому что это просто не имеет смысла. его очевидная близость с бетси, он радостно принимает сообщения от неё. фотография би в костюме пчёлы! он слушается ваймака! иногда! эндрю не воспринимает доброту других людей, как слабость, и это так важно. в своей жизни он не получил много доброты, но он признаёт её. и он может не знать, как отплатить той же монетой по-нормальному, но тем не менее он делает это. и даже если это всё вперемешку с угрозами, ножами и сигаретным дымом, эндрю понимает, как выглядит этот обмен, и он учится принимать это. и это против недоверия нила к добрым людям. он никогда не питал тёплых чувств к бетси, говоря, что не доверяет ей из принципа, потому что она психотерапевт и стала бы копаться во множестве множеств его секретов. но, судя по всему, больше всего на свете он не доверяет её доброте. добрые люди - это ложь, а нил знает, что такое ложь. он почти сразу же невзлюбил рене и присоединился к замешательству лисов по поводу её дружбы с эндрю. он не доверяет добросердечному, дружелюбному ники (ещё до поцелуя в эдеме). обратная сторона в том, что он не боится монстров, которые физически угрожают ему. и в этом-то вся загвоздка. он знает, как бороться с физическим насилием. он занимается этим всю свою жизнь. он боится разоблачения собственной лжи. ударь его и это нормально, - он в порядке, - но доброта просит его сказать правду, а он не может этого сделать. кто-то: [добр к эндрю] эндрю: теперь этой мой человек, я, честное слово, умру за него кто-то: [добр к нилу] нил: [шипит] они так хорошо сочетаются с друг другом К ТОМУ ЖЕ действительно любопытно то, что лисы (в основном старшекурсники) любят нила и берут его под своё крыло, не смотря на то, что он так противится доброте и то, что они ненавидят эндрю и называют его «монстром», когда эндрю вроде как... я не знаю как это описать, но так ЛЕГКО увидеть его «добрую сторону» даже если он в самом деле не демонстрирует её я думаю, что единственным исключением из этого является аарон но это имеет совершенно иные обстоятельства, я это не рассматриваю это так печально, что эндрю буквально посвятит себя любому, кто искренне добр к нему (после того, как тот увидел его «плохие» стороны) и всё же так мало людей действительно добры к нему? типа я понимаю почему, потому что эндрю не облегчает себе задачу и активно борется против этого, ну, понимаете, травма но есть причина, по которой эндрю так сильно влюбился в нила нил не отвернулся от него, нил не называл его монстром, нил никогда не брал просто так, не отдавая взамен нил сказал эндрю, что он достоин того, чтобы его защищали так же, как он защищает всех остальных & нил ВИДИТ эндрю & в любом случае остаётся рядом вот дерьмо, я бы тоже в него влюбился #aftg #ври #neiljosten #andrewminyard #andreil оригинал

ладно, я сдаюсь. завтра будет третий марафон, который, я надеюсь, будет финальным. Там точно не будет стекла, я обещаю.

Как-то раз, когда Ники лежал на диване в гостиной и смотрел телевизор перед своей ночной сменой в баре, Эндрю подошёл к нему и положил стопку листов на столик. - Что это? - Посмотри и узнаешь, - просто сказал Эндрю и сел рядом. Ленивая нега противилась каждому движению, но Ники заставил себя двинуться. В последнее время Эндрю начал писать музыку и песни и всегда показывал свои труды ему. Ники нравилось быть первым, кто видел эти будущие шедевры. Текст на листах явно не был песней или нотные записи. Заумные сухие буквы, кажется, в ответ смотрели на Ники, пока он читал их. - Что это? – вновь спросил он, садясь прямо и сжимая документ. - Договор о стипендии, - просто сказал Эндрю и хмыкнул, когда искусственный смех прокатился по гостиной, когда персонаж пролил сериала пролил свой кофе. – Нам предложили учебное место и стипендию в университете Пальметто с уклоном на хоровое исполнение и аккомпанирование. - Нам? – Ники оторвал взгляд от листов стоимостью в жизнь и удивлённо уставился на брата. Ники знал, что он не подавал никаких заявок, он не делал этого с того самого момента, как окончил школу. - Ваймак предложил мне место в своём оркестре, - Эндрю бросил на него равнодушный взгляд, но быстро вернул его на экран глупого ром-комма, который до этого смотрел Ники. – Я сказал, что пойду только с тобой. Он достал ещё одно место. - Композитор Ваймак сделал что? Эндрю закатил глаза и пнул его ногой. - Просто подпиши, и с сентября собирайся на учёбу. Я устал.

Следующие события смешиваются в кашеобразную картину. Заправка. Приезд Би и близнецов. Опять машина, но на этот раз заднее сидение и объятья Аарона, не позволяющие дёрнуться. До в Пальметто. Спальня. Ники не выходил несколько дней, просто лежал, то проваливаясь в сон, то пытаясь съесть что-то из того, что приносила Би. Он не хотел её обижать, поэтому правда старался есть. Медленно, он начал впускать к себе близнецов. Сначала они просто ложились с ним на кровать и лежали так несколько часов: Аарон рядом с ним на подушке, крепко обнимая за талию, а Эндрю – за спиной, облокотившись спиной на стену. Они в основном молчали, разбавляя тишину шёпотом Аарона о весёлых событиях этого года. Ники знал, что иногда улыбался, слушая его – в такие моменты глаза Аарона загорались искорками, и он начинал вдаваться в подробности упомянутого инцидента. А потом Эндрю притащил с собой гитару и под ворчание брата начал перебирать аккорды. Его навыки сильно улучшились. Наверное, помощь этой девочки, Рене, с которой в последнее время зависал Эндрю (Аарон сказал, что она студентка в их городском университете, приходила в школу с презентацией перед днём открытых дверей). Ники нравилось, как играл его брат. Когда Ники впервые вылез из комнаты, Би встретила его улыбкой и домашним бургером. Он ел так, будто голодал несколько лет. Всё лето Ники провёл в стенах дома и даже не отреагировал, когда получил уведомление на электронную почту о поступлении в университет. Аарон, увидевший это, радостно выхватил телефон и зачитал вслух приглашение. - Почему ты не радуешься? Это же университет в Нью-Йорке! - Я всё равно не поступлю туда, - Ники пожал плечами и передал Эндрю чесночных хлеб, на которой тот смотрел последние тридцать секунд. – Папа не подпишет кредитный договор, а мне нет восемнадцати, так что я в пролёте. Вся радость мигом покинула тело Аарона. Эндрю бросил недовольный взгляд на близнеца. - Ты можешь поступить в следующем году, - Би приободряюще улыбнулась. - У меня нет денег на оплату кредита, - Ники покачал головой. Он не понимал, почему его ответы заставляют всех хмурится. – Устроюсь на работу для начала, съеду от вас, чтобы не нахлебничать, а там посмотрим. - Ты нам не мешаешь! - Тебе не нужно съезжать. - Ты останешься. Одновременно произнесли все трое и переглянулись странным взглядом. Ники почувствовал тепло благодарности от этой единодушности, но не ответил. По совету Би, он начал посещать психолога – мужчину возраста Бэтси, с которым она вместе проходила ординатуру. Ники устроился на работу в библиотеку и ночной клуб, где сейчас работал Роланд. Он ничего не почувствовал, встретив его. Улыбка Роланда из приветливой быстро стала неловкой, но Ники не нашёл в себе сил обратить на это внимание. Он не чувствовал ничего из-за этой встречи, будто Роланд был незнакомцем, а не его первой осознанной влюблённостью. Наверняка его психолог нашёл бы этому какое-то заумное объяснение, но Ники не собирался ему об это говорить. Ники работал, помогал Би по дому – он так и не съехал, - помогал Аарону и Эндрю с учёбой, занимался с Эндрю музыкой, даже если тому больше не нужна была его помощь, ходил к врачу. Два долгих года слились в один простой алгоритм, который был достаточно сносным, чтобы вновь начать чувствовать. Его врачу это не очень нравилось, он говорил что-то о защитном механизме и отрицании, но Ники не слушал его. Он бы с радостью отказался от этой бесполезной терапии, если бы это не заставило Би переживать. За это время Лютер и мать Ники приезжали несколько раз, пытались поговорить, но после того, как Эндрю разбил им фары битой, а Аарон закидал машину и их самих яйцами, они не появлялись. Ники тогда так сильно смеялся, что у него заболели щёки. Приближался выпускной близнецов, и Ники чувствовал себя таким гордым, что не мог не ухмыляться их достижениям. Они не очень делились с ними своими планами (Ники догадывался, что их как таковых нет), но всё равно был рад, что его братья подают надежды на светлое будущее.

Вечер приятен, даже если отдаёт налётом грусти и молчаливого прощания. Они расходятся, как обычно, на перекрёсте, каждый отправляется в свой дом. Ники не оборачивается, не машет как обычно, но идёт намного медленней, чем обычно. Дома, ожидаемо, все в сборе. Ники отказывается от ужина и спешит в свою комнату, чувствуя себя слишком неуютно от взгляда отца. Ночь почему-то тревожная, ему не спиться. Он пытается сконцентрироваться на мысли, что завтра впервые за почти целый год увидит кузенов, но даже это не помогает избавиться от тревоги. Утром следующего дня за завтраком Лютер важно объявляет о том, что сам довезёт его до Би. Это необычно. Рука Ники застывает на полпути ко рту, но он только кивает и упирается взглядом в тарелку. Он заметил, что мать так и не показалась ему на глаза за эти несколько часов, хотя обычно всегда старалась проводить его перед дорогой. Тревожные звоночки громче звучат в голове. Они сменяются на вой сирены в тот момент, когда Лютер проезжает знакомый поворот на Пальметто и блокирует двери в тот момент, когда Ники удивлённо смотрит на него. - Ты разочаровал меня, Ники, - холодно произносит Лютер, глядя на дорогу. – Мало того, что вновь заразился этой грязью, так ещё и запачкал Лиама этой мерзостью и сбил его с пути. Кровь стынет в венах в этих слов. Паника охватывает разум, не даёт думать. Ники не может выцепить ни единой разумной мысли, но зато каким-то образом умудряется выбраться из машины, когда они стают в небольшой пробке. Сумка с вещами остаётся на заднем сидении, Лютер выскакивает из машины и орёт ему в след, но Ники не фиксирует ничего из этого. Как можно быстрее он бежит меж медленно движущимися автомобилями, перепрыгивая через ограждение и скрываясь в лесу. Нет. Он больше не вернётся туда. Ни за что. Он падает без сил, когда набредает на поредевшие ели, сквозь которые видна вывеска обшарпанной заправки на трассе. На улице уже стемнело, яркий свет вывески режет глаз даже сквозь тени ветвей. Ники устал. Медленно, он понимает, что его телефон вибрирует в кармане джинс. Трясущимися от обезвоживания пальцами, ему удаётся его достать. Аарон. Аарон звонит ему. - Ало? – пытается произнести Ники, но его горло такое сухое, что он только хрипит. - Наконец-то! Где ты?! Подожди, Эндрю, - слышится какая-то возня. – Ники, где ты? Лютер звонил нам, спрашивал, приехал ты или нет. Эндрю послал его. Но тебя всё не было, мне переживаем. С тобой всё в порядке? Аарон говорил быстро и слишком громко, но Ники только сильнее сжимал металлический корпус телефона, прижимая его к уху. - Аарон… - Где ты? - Я не знаю. Я… - Что ты видишь? – спросил Аарон более спокойно, но только на первый взгляд. Ники чувствовал тщательно скрываемую ярость в этих словах. Эндрю. - Лес. Кругом лес и вывеска заправки. - Что за заправка? - Я не вижу. Я так устал, Эндрю, - шептал он, чувствуя, как тяжелели веки. - Не спи. Слушай мой голос, - чуть более сбивчиво говорил Эндрю, видимо, двигаясь. – Ники, мне нужно, чтобы ты встал и дошёл до этой заправки. Ты сможешь это сделать? - Я не… - Ты сможешь? - Я не знаю. - Да или нет, Ники. Надрыв в последнем слове что-то дёргает внутри него. Ники хватается за колючую кору дерева и опирается на уставшие ноги. - Да, Эндрю. Я смогу, но это будет медленно. - Хорошо. Ты молодец, Ники. Нет, Би, ему нужно время, - последнее звучит приглушённо, но Ники не обращает внимания. Он медленно переставляет ноги, запинаясь едва ли ни на каждом шаге. – Ники, нам нужно, чтобы ты говорил со мной, пока идёшь. Би говорит, что ты можешь сейчас плохо думать – это нормально. Считай шаги, хорошо? Ники не отвечает, он вновь спотыкается и падает, больно царапая открытые руки и подворачивая ногу. Шум, видимо, пугает Эндрю. Он выкрикивает его имя, впервые повышая голос на памяти Ники. Ники не может не рассмеяться. - Я упал, - Эндрю выдохнул. - Можно я полежу? - Я досчитаю до тридцати, и ты встанешь, хорошо? - Только медленно, - фыркает Ники и поворачивает голову в бок, чтобы больше не чувствовать привкуса земли на губах.

Так, оно выходит опять слишком скомканным, но я правда не собираюсь с этим что-либо делать. Я ВООБЩЕ НЕ ПЛАНИРОВАЛА ПИСАТЬ ТАК МНОГО (АГРЕССИВНО ХОЧУ ПОСЛЕДНЮЮ ЧАСТЬ, ИЗ-ЗА КОТОРОЙ ВСЁ И ПОШЛО). Дальше будет ещё больше скомкано, иначе я сегодня не закончу. Постараюсь сделать не сильно позорно, но там как получится

И Лиам правда выглядит грустным, но Ники лишь мотает головой. - Всё хорошо. Спасибо, что сказал, - он в последний раз быстро целует его губы и отходит на несколько шагов, создавая меж ними приемлемое обществом расстояние. – Получается, это наш последний день, да? Завтра я уеду к близнецам на выходные, а когда вернусь, тебя уже не будет. Хотел бы я знать раньше, придумал бы что-нибудь интересное на прощание, - острая улыбка разрезает его губы, когда Ники ухмыляется и бросает на Лиама игривый взгляд. – Но, увы, могу лишь предложить резиновые блинчики на заправке и час поцелуев в туалете того же заведения после. - Я с радостью приму твоё предложение, - тонкие губы Лиама слабо улыбаются в ответ, хотя его глаза продолжают оставаться печальными. И Ники смеётся, звонко и громко, так, как он умеет. Он не хочет, чтобы Лиам чувствовал себя плохо. Не сегодня. Он не бросает Ники, Ники не чувствует себя брошенным (не больше, чем обычно). У них был договор, который в любой момент должен был закончится. И хорошо, что он заканчивается здесь и сейчас, а не при иных обстоятельствах. - Тогда пойдём?

- Мои не отправят меня в лагерь. Максимум – выгонят из дома, но у меня есть тётка в Бостоне, доберусь до неё в таком случае. - Оу, это что, привилегированность? Лиам бросил в него скомканную салфетку. - Уверен, что ты неправильно использовал это слово. - Откуда тебе знать? Наше занятие английского отменили. - Придурок. История Ники была довольно известна в узких кругах их семьи, наверное, каждый прихожанин церкви его отца знал о «чудесном исцелении сына верой», которой подвергся Ники. Лиам был одним из немногих, кто открыто признался Ники, что считает всё это чушью и жестоким обращением. Не то чтобы они часто обсуждали эту тему, но не избегали её, как постыдного секрета. Это ободряло. Итак, Ники предложил свою помощь. Сначала это были разговоры о том, что именно привлекает взгляд Лиама, что он чувствует, чего хочет и что собирается делать. Ники не был специалистом по ориентациям, но он много читал, когда разбирался в том, почему он «неправильный», что это значит и как это лечить. Они гуляли по паркам, торговым центрам, кафе и библиотекам, указывая на прохожих парней и спрашивая друг друга о мнении. Они шутили, делились фантазиями, посещали занятия и ходили в церковь вместе с родителями. В конце апреля, спустя два месяца исследований, Ники предположил, что Лиаму нужно попробовать обнять парня или взять его за руку, чтобы исключить эстетическое восхищение своим полом. Лиам смутился и нахмурился, тараторил о том, что не может попросить об этом одолжении случайного прохожего – их город не был таким маленьким, но тем не менее все знали друг друга, а ему не хотелось, чтобы слухи о его «странном» поведении дошли до родителей. Ники посмотрел на него, как на идиота, и спросил, зачем ему искать кого-то, если у него есть как минимум один безопасный вариант для экспериментов. Тем вечером они впервые взялись за руку, обнялись и неловко поцеловались. Это отличалось от ощущений лета и поцелуев Роланда, в конце концов, Ники не был влюблён в Лиама, но тем не менее, это не было плохо. Самому Лиаму тоже понравилось. Они начали свой эксперимент. Опять же – чувств не было, романтических по крайней мере, однако они оба, кажется, подсаживались на наркотик прикосновений друг друга, едва сдерживаясь от того, чтобы держаться за руки в углу церкви, пока Лютер читал своей пастве или пока их учитель объяснял новый материал на дополнительных занятиях. Опыт отличался от летнего, но тем не менее это был опыт. Ники знал, что всё не сможет продолжаться долго, поэтому старался брать максимум. Страх перед отцом отступил на второй план, заменяясь ощущением реальной жизни, в которую погружался с каждой неуклюжей попыткой интимного прикосновения. Ники помнил об этой опасности, как и своём обещании Би, но надеялся, что отсутствие чувств достаточный защитный барьер, который убережёт его от того краха на её кухне. Они никогда не заходили дальше торопливой дрочки где-то в укромном уголке школы дополнительного образования или общественного туалета какого-то общественного центра, довольствуясь тем освобождением, которое дарили друг другу. Они не строили иллюзий на счёт своего будущего и каждый раз нервно оглядывались через плечо. Они не любили, но поклялись не делать ничего, чтобы навредило другому. И это работало долгих два месяца, пока в один раз, в день последнего экзамена, Лиам не прошептал ему в губы, оторвавшись от поцелуя: - Я уезжаю на следующей неделе. Поеду к тётке, буду жить с ней. Она пригрозила моим службой опеки, если они не перестанут посещать церковь или не отпустят меня и младшую сестру к ней. Лёд окутывает каждую клеточку тела Ники в этот тёплый летний день, пока они продолжают стоять под тенью дерева на окраине небольшого городского парка. Ему удаётся улыбнуться и провести пальцем по раскрасневшимся острым скулам на этом миниатюрном лице. - Я рад за тебя, - шепчет он и чувствует отвратительную зависть. Она разъедает вены, бурлит под кожей и кричит громкое: «А как же я?!», но Ники глушит её так сильно, как может. - Я хотел бы сказать раньше, но узнал утром.

- Мои не отправят меня в лагерь. Максимум – выгонят из дома, но у меня есть тётка в Бостоне, доберусь до неё в таком случае. - Оу, это что, привилегированность? Лиам бросил в него скомканную салфетку. - Уверен, что ты неправильно использовал это слово. - Откуда тебе знать? Наше занятие английского отменили. - Придурок.

Лиам, кажется, тоже искал место, где спрятаться, и очень обрадовался, когда приметил этот тёмный уголок под сводом арки, ведущей к задним дверям. Однако, его тонкие губы дрогнули, когда он подошёл ближе и заметил Ники. - Я здесь прячусь, - сразу же пояснил Ники и сделал шаг в сторону, освобождая чуть больше места. – Ты можешь присоединиться, я не настроен на болтовню. Лиам кивнул и, оглядевшись по сторонам, юркнул к нему в уголок, с облегчением выдыхая. Кажется, ни у одного Ники были проблемы с потаканием прихотям родителей. Они стояли в тишине: Ники – верный своему слову, Лиам – наслаждающийся долгожданной тишиной. Сложно было следить за временем в этих песнопениях и речах патера (величественные выступления отца заставляли Ники скучать больше обычного), чередующихся с такой частотой, что казалось, будто им нет конца. Но, кажется, всё действительно подходило к концу, если шевеление Лиама и явно более бодрый настрой были правильным сигналом. - Рад был увидеться, Ники, - хлопнул он его по плечу и сделал пару шагов в направлении зала. – Завтра в тоже время в том же месте? – пошутил он и помахал на прощание, оставляя Ники стоять там с широко раскрытыми глазами и чувством приятного удивления. Ники не думал, что его вспомнят. Без предрассудков, просто не думал, что это возможно. Лиам был одним из главных вокалистов, занимающим всегда одну из ведущих ролей, он никогда не общался ни с кем, считая, что это будет отвлекать его от практики и занятий. Ники же? О, он обладал небольшой круг друзей в церковном хоре, но они были, скорее, фоновой компашкой, хихикающей только тогда, когда оставались по-настоящему одни и вне священных стен. Ну, а ещё Ники был обычным вокалистом, которого постоянно швыряли то в тенор, то в бас из-за того, что ему поддавалось и то, и то в равной приемлемой степени. В девять лет, когда первыми голосами выбирали других мальчишек, которые даже не посещали их церковь, это было тем ещё ударом, однако сейчас Ники был рад, что был массовкой, а не героем. Он бы не справился, ни с такой ответственностью. Так что да, он был приятно удивлён тем, что Лиам вспомнил и узнал в нём того несуразного смугленького мальчика, прячущегося за спинами более высоких мальчиков. А ещё он был приятно удивлён, когда на следующий день Лиам уже ждал его в этом углу и приветливо махал рукой, когда он подходил. Они также молчали весь этот вечер, как и следующий и ещё один. Это было приятно и достаточно комфортно, чтобы Ники громко фыркнул во время выступления собственного отца. Он быстро спохватился и скрыл все признаки недовольства, но Лиам, кажется, всё равно заметил. - Приятно знать, что он не промыл тебе мозг, - сказал он и приободряюще улыбнулся, когда Ники недоверчиво посмотрел на него. Оказывается, Лиам знал не только Ники, но и его отца (конечно же он знал Лютера), и страстную любовь того к религии. А ещё Лиам ходил с ним на одни и те же курсы по подготовке к экзаменам, которые начались в январе. Было приятно завести нового-старого друга, который бы понимал все тонкости жизни в семье религиозных фанатиков, даже если родители самого Лиама были, скорее, из категории безобидных и набожных только на словах. Они учились, гуляли, тусовались в церкви подальше от глаз своих родителей, и могли расслабиться достаточно, чтобы совершать те ошибки, которые не могли позволить себе в обычной жизни. Ники не заметил, как начал чувствовать что-то, что явно не должен был. И не только по тому, что его отец обязательно убьёт его, узнай он об этом ещё раз, сколько в том, что он обещал Би больше не делать подобного. Как-то раз, когда их занятие отменили в последний момент, и они оба решили не спешить с возвращением домой, Лиам признался, что в последнее время чувствует себя странно. Натурал, который раньше встречался только с девушками, начал странно смотреть на парней, по крайней мере, на одного из них. - Это нормально до тех пор, пока твои родители не знают об этом, - Ники подмигнул и откусил блинчик, которые они ели в этом странном дешёвом кафе на окраине. Лиам нахмурился и фыркнул.

Лиам, кажется, тоже искал место, где спрятаться, и очень обрадовался, когда приметил этот тёмный уголок под сводом арки, ведущей к задним дверям. Однако, его тонкие губы дрогнули, когда он подошёл ближе и заметил Ники. - Я здесь прячусь, - сразу же пояснил Ники и сделал шаг в сторону, освобождая чуть больше места. – Ты можешь присоединиться, я не настроен на болтовню. Лиам кивнул и, оглядевшись по сторонам, юркнул к нему в уголок, с облегчением выдыхая. Кажется, ни у одного Ники были проблемы с потаканием прихотям родителей. Они стояли в тишине: Ники – верный своему слову, Лиам – наслаждающийся долгожданной тишиной. Сложно было следить за временем в этих песнопениях и речах патера (величественные выступления отца заставляли Ники скучать больше обычного), чередующихся с такой частотой, что казалось, будто им нет конца. Но, кажется, всё действительно подходило к концу, если шевеление Лиама и явно более бодрый настрой были правильным сигналом. - Рад был увидеться, Ники, - хлопнул он его по плечу и сделал пару шагов в направлении зала. – Завтра в тоже время в том же месте? – пошутил он и помахал на прощание, оставляя Ники стоять там с широко раскрытыми глазами и чувством приятного удивления. #зарисовка

Ники знал, что поступал, как трус, только это не помогало столкнуться с проблемой лицом к лицу. Стоило переступить порог родительского дома, скромно позавтракать с матерью и пересказать ей все события лета (опуская всю основную часть), он направился к себе и написал три коротких сообщения: Аарону и Эндрю – что добрался и что всё хорошо (он проигнорировал то, как сжалось сердце от трёх сообщений от Эндрю, пришедших, пока он был в дороге. Похоже, он сильно напугал кузена); для Би – слова благодарности и извинения за то, как всё получилось. Глаза слипались, но сон не шёл. Достав учебники, которые отец купил ему во время отсутствия, Ники засел за учёбу, решая отвлечься от ненужных мыслей и внутренних терзаний. Прошлым вечером он дал слабину больше, чем обычно, и последствия этого придётся разгребать длительное время, но ничего, не в первый раз. Выпускной класс – это стресс в полном своём проявлении. Помимо того, что учителя старательно пытались подбадривать и твердили, что они обязательно все выпустятся и поступят в желаемые университеты (они, кажется, не понимали, что этим только сильнее пугали учеников), возросших требований Лютера – теперь Ники был почти взрослым, поэтому должен был брать на себя больше ответственности, - бесконечной череды внеклассных занятий, которые он был обязан посещать, чтобы иметь возможность видеться с кузенами, Ники не мог перестать задаваться вопросом о том, что собирается делать со своей жизнью. Его мать каждую неделю приносила всё новые и новые брошюрки различных университетов поблизости, то ли правда не замечая громадных ценников на образование, то ли слишком верила в силы и способности своего сына. Ники же рвал каждую брошюрку и возвращался к домашним заданиям. У него было время, чтобы разобраться с этим позже. Хотя, скорее всего, его отец, как и обычно, просто сам выберет всё за него и не станет даже интересоваться мнением самого Ники. Повезёт, если это будет не какая-нибудь церковная школа. Ники погружался в учёбу с головой, помогал матери в её благотворительных акциях, собирал деньги на нужды церкви вместе с отцом, участвовал в школьных мероприятиях и даже нашёл себе подработку, которую мог совмещать со своим плавающим графиком. Всё было чудесно. Даже если пропущенных звонков от близнецов становилось больше, тревожные сообщения от Би заваливали его электронную почту, а воспоминания о Роланде причиняли боль каждый раз, когда Ники случайно натыкался на его страничку на FaceBook. Простудившись в канун Рождества, Ники с тоской на сердце позвонил Аарону и хриплым голосом сообщил, что не приедет на каникулах после праздника. Он извинялся и сильно кашлял, но не мог чувствовать того стыда, который ожидал, даже когда голос Аарона был тревожным и грустным, даже когда Эндрю выхватил у брата телефон и потребовал объяснить, что, чёрт его дери, происходит с Хэммиком. Хрипло рассмеявшись, Ники опять закашлял. - Мой дорогой кузен, это называется выпускной класс. Поймёшь через два года. Минус сто из десяти, не советую. Итак, Ники остался дома. Впервые с тех пор, как Би взяла близнецов. Это было также ужасно, как он помнил – скупые поздравления утром, формальный обмен ненужными подарками, церковь, церковь, церковь. К сожалению, его простуда отступила достаточно, чтобы выбираться на улицу, но не настолько, чтобы отправиться в путешествие в соседний город. В один из таких церковных вечеров, Ники прятался в самом тёмном углу, стараясь спрятаться от посторонних глаз и впервые за день перевести дух. Он надеялся, что Лютер не найдёт его здесь. У отца, кажется, была чуйка на местонахождение Ники в момент, когда у того выдавалась свободная минутка и он собирался присесть. Ники наслаждался недолгой передышкой, когда увидел его, мальчика из церковного хора, который они посещали ещё детьми. Сложно было не узнать его, даже если и прошло уже больше трёх лет. Лиам не сильно изменился, просто стал выше и стройнее, наконец, избавился от дурной привычки горбиться и опускать голову, позволяя окружающим видеть его аккуратное личико с бледной кожей, на которой сильно выделялись широкие брови и длинные ресницы.

Я просто хочу, чтобы вы не сдавались, если что-то идёт не так, если чёрная полоса затягивается и ей не видно конца. Не думаю, что добралась бы до этого этапа без близких мне людей, даже, можно сказать, это они дотащили меня сюда своей верой и поддержкой. И, конечно, я бы не справилась, не будь у меня своего маленького убежища, где есть все вы и ваши добрые слова. Я люблю вас и безумно благодарна за то, что вы есть🩷

🪐 В продолжение к этому посту, что, собственно, произошло. Предупреждение: длиннопост. После университета я, как и любой угрюмый взрослый, работала и пыталась понять, чего вообще хочу от этой жизни (спойлер - до сих пор не поняла), пыталась как-то существовать, разобраться в себе и понять, почему работа, которая хоть и не является любовью всей моей жизни, но интересная для меня, перестала радовать. Поняли, разобрались, уволились. Спустя время нашла новую - не шикарно, но пойдёт для того, чтобы не терять стаж. Платили копейки, задачи не радовали, перспектив развития не было, но зато перестала испытывать стресс от постоянного общения с начальством и отношения к себе, как к вещи. Примерно год все было более-менее, даже если продолжала сидеть на шее у мамы (живу с ней с тех пор, как окончила университет и вернулась домой), получала копейки, не знала, чего хочу и кем хочу быть. Я люблю свою семью, но не могу находиться с ними 24/7, а живя в одной квартире - это неизбежно. И тут фишка не в том, что просто хочу "быть взрослой и самостоятельной" (ну ладно, может чуть-чуть играет, так как за 4 года привыкаешь быть сам по себе), но и в том, что мне морально тяжело быть в окружении людей, даже если я их люблю, даже если мы не разговариваем, даже если чисто бытовые дела. Это душит и высасывает энергию. Решение? Переезд. Снимать квартиру не вариант (я жмот, да и прям нужды нет), так что путем переговоров убедила всех, что я - лучший претендент на однушку в соседнем доме, которую мы сдаём. Новая проблема - там нужен ремонт. Решение? Меняем работу на более оплачиваемую (завод, твой выход) забиваем огромный болт на образование и стаж, ибо на рынке труда специалистов моего профиля пруд пруди и меня не замечают, и начинаем копить. Образ жизни меняется полностью. Это сложно описать словами, когда меньше чем за неделю тебе нужно полностью перестроить график жизни, по которому ты комфортно существуешь. Если ёмко - тяжело. Привыкнуть к простому физическому труду по 12 часов в смену не так сложно, сложно понять, как организовать вне рабочее время, когда всё, чего хочется - это лежать амебой и спать. Опять же, сделала, справилась, пошла дальше. Особенно бесили шуточки знакомых, которые узнавали о моем месте работы и чувствовали себя обязанными ткнуть в то, что у всех успехи только в гору, а у меня - прямо по спуску. И типа, окей, вы высказались, но разве нет банального человеческого понимания того, что работа - это работа? Любой труд должен уважаться, ибо если оно делается, то в этом есть смысл и польза. Не понимаете? Хорошо, я сокращаю круг знакомств. Работа, самостоятельная учёба, забиваю на то, что нужно искать новое место, передвигаю планы об этом на конец весны, коплю деньги и живу мечтой о ремонте и переезжде. Наступает январь. Уведомление на почту. Приглашение на интервью, спустя час - на собеседование. Иду на работу, душу мысли о том, что в этот раз может получится. Прохожу собеседование. Довольна собой, даже если получу отрицательный результат (приятная атмосфера и добрые люди очень хорошо помогают поверить в свои силы). День перед ночной сменой, звонок. Мне предлагают оффер. Я соглашаюсь и едва ли не плача звоню сестре. Увольняюсь одним днем с завода, через выходные еду в офис в Москву и подписываю документы. Начинаю работать и кайфовать от знакомого графика, формата работы и отсутствия общения. Прошло всего несколько дней, но я уже успела словить паничку, распереживаться, разочароваться в себе, понять, что умственная работа - это моё, получить похвалу от начальника, осознать, что мои требования к себе не соответствуют требований окружающих ко мне и, наконец-то, выдохнуть. Не скажу, что все мгновенно стало лучше, но у меня появились силы и желание что-то делать и чего-то добиваться. Даже если я до сих пор не знаю "кем хочу быть, когда выросту", даже если я понимаю, что долгожданный переезд не стал ближе, даже если я в полной заднице от количества информации, которую надо усвоить за короткий срок😂 К чему всё это? Да я без понятия. Просто захотелось рассказать о событиях, съедающих меня последние два года😨

На сегодня всё🙂 Можно сказать, мы прошли половину (самую грустную). Завтра постараюсь дописать и сделать это чуть более качественно, чем сейчас. воть🐱

Сложно сказать, сколько они просидели так, в объятьях друг друга. Ники чувствовал, как в какой-то момент Би начала клевать носом. Кажется, это было, когда он перестал так сильно трястись. В какой-то момент они переместились на пол, поэтому теперь он полностью держал на себе вес женщины, но он не возражал. Солнце медленно поднималось над горизонтом, освещая кухоньку и сам дом. Ники удалось дотянуться до шали так, чтобы не разбудить Би, и натянуть её ей на плечи. Он был доволен. Слёзы, как и паника, отступили, оставляя после себя чувство опустошённости. Пустую оболочку без чувств и ощущения реальности. Это было приемлемо. Эндрю спустился вниз в начале восьмого, непривычно рано для него самого, и удивлённо уставился на их скрючившиеся тела на полу. Ники удалось по-настоящему улыбнуться, даже если улыбка эта была слабой. - Можешь отвести её в кровать? Я боюсь разбудить её, - прошептал он, стараясь игнорировать то, как Эндрю смотрел на его опухшее лицо. Эндрю ничего не ответил, по крайней мере не вербально. Кивнув, он тихо подошёл к Би, обхватывая её руками и что-то прошептал на ухо, что заставило её двигаться, но не открыть глаза. Ники продолжал сидеть на полу, наблюдая за тем, как они медленно брели к лестнице на второй этаж, и улыбаясь той слабой улыбкой, которую смог изобразить для брата. Стоило их шагам затихнуть, он быстро поднялся, игнорируя покалывание и онемение в тех частях тела, которые последние несколько часов держали его основной вес. Как можно тише он продвигался к себе в комнату, надеясь на то, что удастся достичь цели до того, как Эндрю закончит возню с Би. Его сумка была собрана ещё с прошлого вечера, даже если Ники планировал выезжать позже. Он подобрал её, схватил лежащий на комоде блокнот и быстро накалякал записку о том, что он уезжает раньше из-за семейных проблем, чтобы Эндрю не переживал слишком сильно. Конечно, Ники отправит ещё сообщение, но стоило убедиться, что его маленькие кузены не будут переживать до этого времени. На улице было прохладно, даже если это было летнее утро. Наверное, Ники выглядел глупо в пижаме с рюкзаком и опухшими глазами, но он игнорировал все эти взгляды. Игнорирование – то, в чём он был хорош в последнее время. Ему срочно нужно было покинуть Пальметто до того, как спадёт заморозка на чувства и это эмоциональное оцепенение. Он должен был сделать это, пока ещё готов принять все удары родителей в маске отстранённости. Не сделай он этого сейчас, навряд ли сможет вернуться потом. Оплатив билет, Ники зашёл в полупустой автобус и занял самое дальнее место, надеясь, что обезвоживание и эмоциональное опустошение будут достаточно сильными, чтобы усыпить его на эти несколько часов поездки.

- Ты в порядке? – спрашивает она и протягивает к нему руку так медленно, как делает это с Эндрю. Ники не пытается отстраниться, он слишком оцепенел для этого. Всё это тело замирает, будто подвергшись обморожению, а потом приходит в движение. Хриплый истеричный смех срывается так легко и громко, что он пугается. Зажимает рот обеими руками и всхлипывает, когда понимает, что не может дышать. Слёзы опять текут по щекам, на этот раз более жгучим и быстрым потом, вынуждая его закусить губу изнутри, отрезвить себя чувством боли. Би выглядит напуганной и растерянной, так не похожей на саму себя. И с этого опять хочется смеяться, но Ники из-за всех сил подавляет этот порыв. Из горла всё равно вырываются смешки, но с примесью всхлипов. Он чувствует себя ужасно. Он такой бесполезный. - Я в порядке, - произносит он с улыбкой, но это так, так глупо, учитывая его состояние, что самому тошно. Конечно, Би не верит ему. Она кладёт вторую руку ему на плечо, выпуская свою шаль, отправляя её в полёт до самого пола. И Ники опять плохо. Он знает, как она любит эту шаль, она из шерсти и сделанная вручную её подругой, которая умерла от рака, когда Би ещё училась в университете, но он не может сделать ничего, кроме как разреветься ещё больше. И это отвратительно. Теплота чужих объятий ошеломляет. Это похоже на удар по голове тупым предметом. Неожиданно, непривычно, желанно. Ники хватается за спину женщины так сильно, что царапает её кожу сквозь пижаму. - Всё хорошо, - шепчет она ему в волосы так нежно и мягко, что делает только больнее. – Отпусти это. Всё хорошо, я здесь. - Я… не могу, - хрипит он, отвергая саму мысль о том, чтобы отпустить контроль, даже если он ускользает сквозь пальцы подобно потокам проворной воды. - Это нормально, - и вновь её шёпот в его волосы и тёплый, едва ощутимый сквозь все эти режущие раны поцелуй в макушку. И это? Это убивает. Ники разваливается медленно, крупными кусами, отходящими от его фасада по давно намеченным трещинам, с грохотом разбиваясь о твёрдый непробиваемый пол. - Я гей, Би, - слова обжигают так, будто он кричит. Возможно, это так. Ники не знает, он вообще ничего не слышит, кроме биения своего сердца и сдавленных собственных вдохов. – Я гей, и я влюблён в Роланда. Мои родители… Они не приняли меня. Они думают, что лагерь «исправил» меня. Я не могу… Я боюсь возвращаться туда. Плотину прорывает. Ники говорит, говорит и говорит, вываливает всё, что копилось последние годы. Он знает, что едва ли половину можно разобрать – его рыдания так сильны, что это сказывается на речи, но он не может остановиться. Не тогда, когда впервые освобождает всё это. - Я не хочу потерять их, Би. Только не Аарона и Эндрю. Пожалуйста, не забирай их, - он отстраняется, пытается заглянуть ей в глаза, но чёртовый слёзы продолжают закрывать обзор, как бы тщательно он их не смаргивал. – Я больше не буду, обещаю. Я был слаб, этого не повториться, только не запрещай… - Т-ш-ш, - она накрывает его губы рукой, качая головой и вновь укладывая его себе на плечо. – Всё хорошо. Всё хорошо, Ники. Я не сделаю ничего из этого, никогда не встану между вами, слышишь? Всё хорошо. - О-обещаешь? – он хватает её руки, трясёт головой и смотрит максимально чётко, как только может. - Обещаю, - твёрдо отвечает Би, перехватывая его руки и сжимая их. – Никогда. Но я хочу, чтобы ты услышал кое-что: ты не испорчен, не слаб. Ты – это ты. И это нормально. Я здесь, мы здесь, чтобы принять тебя. Слышишь? Отпусти это. Она продолжает говорить, почти также много, как сам Ники говорил до этого, но он не слышит её. Она не заберёт у него близнецов. Она пообещала. Эндрю говорил, что она никогда не обманывает. Ники верит Эндрю, значит, он верит Би.

насколько всё плохо, если я пишу и плачу?

Он пытался сводить всё в шутку, делал вид, что не понимал. Но он понимал. Он хотел. Роланд ему нравился. Ники был в дерьме. Вечера, когда они тусовались вдвоём (близнецы каким-то образом всегда ретировались в процессе прогулок) становились чаще и дольше; намёки Роланда – яснее; чувства Ники – сильнее. Когда-то это должно было сломаться. Когда Роланд поцеловал его в первый раз, Ники оцепенел. Он замер на длительные секунды, за которые были приняты неверно. Роланд отстранился и немного панически уставился на него, принялся извиняться и отходить, но Ники, поддавшись безумному порыву бунтарства и чувств, схватил его за руку и поцеловал. По-настоящему, прямо в губы неловким чмоком. Но он поцеловал. Он не знал, сколько прошло времени, знал только, что губы Роланда на вкус как жаренная курочка, которую они ели недавно, язык у него скользкий и немного шершавый, а слюна – это что-то, с кем надо научиться справляться. Ники вернулся в дом Би немногим позже обычного, с опухшими губами и счастливой улыбкой. Близнецы встретили его на кухне и странно переглянулись, но не сказали ни слова. Если они предпочли игнорировать это, то Ники тем более. Хорошо, что Би работала допоздна, он не знал, как смог бы объяснить ей это. Лето, прогулки, братья, музыка, свобода, Роланд, поцелуи, свидания. Два долгих месяца были такими счастливыми, что Ники с ужасом осознавал приближение начала последнего школьного года. Он не хотел возвращаться, не хотел терять всё это, но знал, что у него нет выбора. Он должен. Слава богам, он был достаточно умным, чтобы объяснить все тонкости до того, как они начали «это» с Роландом – обозначить сроки и условия. Пусть каждое возвращение домой и сопровождалось неприятное болью и грустью, Ники старался радоваться, что Роланд – этот неземной мальчик, познакомивший его с человеческим теплом – не выглядел так, будто разделял эти чувства. Это было хорошо. Это было правильно. Даже если самому Ники до слёз хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Последний день свободы был подобен невидимым кандалам, облепляющим его конечности. Ники знал, что близнецы это видели, но игнорировал их попытки заговорить и менял тему. Роланд тоже видел это, почти не отпускал его руку за время их свидания и шептал пустые обещания о том, что всё будет хорошо. Ники хотел ему верить, но не был настолько наивен. Вернувшись в дом Би, он так и не смог уснуть, даже если было уже далеко за полночь. Долго ворочавшись на кровати, он всё-таки оторвался от неё и в три ночи побрёл на кухню. Теплый свет маленького ночника был его спутником, пока Хэммик сидел за столом и пил чёрт знает какой стакан воды, с силой сжимая стакан и отгоняя все плохие мысли. Казалось, стоит ему переступить порог своего дома, родители всё поймут. Увидят по его лицу и расслабленным плечам. Узнают, что он испорчен также, как и до того злополучного лагеря. Отправят его обратно. Когти царапали стенки горла от этих мыслей. Жгучие слёзы собирались в уголках глаз, вынуждая его усиленно тереть их руками в попытке избавиться. Выходило всё с точностью наоборот – Ники едва сдерживал всхлипы, раз за разом проводя рукавом по влажным щекам. Он не хотел. Он не хотел обратно. Ни домой, ни в лагерь. Он не выдержит. Тихие шаги звучат сродни выстрелам.

Би часто наблюдала за их занятиями и мягко улыбалась, показывала Ники большие пальцы, когда он смотрел на неё, и выглядела такой гордой, будто была их матерью. Ники откидывал эти мысли и возвращал всё внимание Эндрю. Тот факт, что Бэтси хорошо относилась к близнецам, не делал из неё хорошего человека. Ники встречал таких «идеальных» людей, он знал, что они не такие хорошие, какими хотят казаться. Он просто надеялся, что никогда не настанет тот день, когда Аарон скажет, что она их обидела, а сам Ники не будет в состоянии забрать их. К середине лета Эндрю смог добиться того, чтобы играть несложные песни, а Ники даже подпевал ему иногда. Это было приятно: вид вечно угрюмого кузена, который в эти моменты так горд собой, что даже немного приподнимает уголки губ, когда смотрит на него. - У тебя хороший голос, - как-то раз произнёс он, укладывая гитару на диван и разминая пальцы, - ты мог бы петь. Ники настолько удивился этому, что даже не смог отреагировать. Было приятно получить комплимент от кого-то вроде Эндрю – честного и прямого, - но Ники знал, что всё немного не так. Эндрю был предвзят, он не слышал никого другого вживую, а ещё он был учеником Ники, так что априори не мог сказать ему что-то плохое. Но всё равно это было приятно. Как приятно и то, что к концу июля Аарон присоединился к ним. Он не обладал ни слухом, ни голосом, но ему нравилось просто сидеть рядом и быть участником процесса. Его присутствие успокаивало и Эндрю, и Ники, даже если по большей части именно Аарон был тем, кто разводил смуту своими едкими шутливыми комментариями. Все каникулы Ники проводил у них дома, а, следовательно, до этого момента был тем идеальным сыном для родителей, о котором они всегда мечтали, ведь условие Лютера было чётким и ясным, как день – нет проступков, он может ехать куда хочет. И всё было идеально, пока не настало лето выпускного класса. Ники, как обычно, приехал к Бетси, занимался с Эндрю, дурачился с Аароном и гулял с ними по городу (он едва сдерживал слёзы в каждый свой приезд видя, как сближались близнецы за время его отсутствия). Они, как обычно, шатались по любимым местам Миньярдов, когда наткнулись на их общего друга, который работал в кафе-мороженом, где они часто проводили время. Роланд был красив, ровесник Ники, он не только хорошо выглядел, но и хорошо себя вёл, был открытым и хорошо относился к колючим характерам близнецов (они так и не научились быть менее колючими к кому-то вне семьи). А ещё Роланд был геем и не стеснялся этого. Больше – он не стеснялся показывать это Ники и делать ему не однозначные намёки. Это было катастрофой.