Штирборт

Эту дивную легенду Сплошь окутывает мрак. Что случилось, то случилось, А случилось это так: Там, где звездные алмазы Тонут в бездне голубой, Три души предстали сразу Пред Верховным Судией. Грянул гром, как полагалось, Грозный грохот. Дивный гул. И из звездного пространства Свет пронзительный блеснул. И когда они предстали Там, в небесной вышине, То они затрепетали, Что естественно вполне. И над первой грянул Голос, Предвещающий грозу: - Кем была? И с кем боролась? И что делала внизу? Безупречен и достоин, Был ответ отменно тих: «Я был витязь, я был воин И защитник малых сих. Но, от раны умирая, Я мечтал, что будет день И войду я в двери Рая, В упоительную сень...». И раздался Глас повторный, Обращенный ко второй. И ответ души покорной Был как крик души живой: «Мне всегда был чужд и тесен Мир земного бытия. Я певец, и, кроме песен, Ничего не видел я. Но, созвучьем очарован, Я не клял судьбу свою, Ибо знал, что уготован Мне приют в Твоем раю...» — Ну, а ты каким деяньям Сопричастницей была? ...И наполнилась страданьем Неба дымчатая мгла. И душа вздохнула честно, Так вздохнула в первый раз, Что у ангелов небесных Слезы брызнули из глаз. И ответною слезою Был исполнен шепот слов: «Я... увы... была душою... Устроителя балов...». А!.. сочувственно звенели В горних сферах голоса. И все более светлели, Прояснялись небеса. И божественным глаголом Преисполнилася высь: «Отойди, о воин, голый, И, певец, посторонись! Ты одна, душа святая, Будешь вечный мир вкушать!» И открылись двери Рая, И захлопнулись опять. Дон Аминадо. 1927 год.

На земле—война... А в тучах Три валькирии летучих День и ночь поют над ней. Взмылив облачных коней: «Власти — спорят, люди — страждут. Короли господства жаждут. Власть — первейшее из благ. Добродетель — в звоне шпаг. Хэй, несчастные, поверьте: Не спасёт броня от смерти. Пал герой, глаза смежив. Лучший мёртв, а худший — жив. Флаги. Арки. Стол накрытый. Завтра явится со свитой Тот, кто лучших одолел И на всех ярмо надел. Вот въезжает триумфатор. Бургомистр или сенатор Подлецу своей рукой Ключ подносят городской. Хэй! Венцы, гирлянды, лавры! Пушки бьют, гремят литавры. Колокольный звон с утра. Чернь беснуется: «Ура!» Дамы нежные с балкона Сыплют розы восхищённо. И, уже высокочтим, Новый князь кивает им». Генрих Гейне, перевод Л. Гинзбурга. На иллюстрации фрагмент одного из работ Птичника.

Королева Британии тяжко больна, Дни и ночи ее сочтены. И позвать исповедников просит она Из родной, из французской страны. Но пока из Парижа попов привезёшь, Королеве настанет конец... И король посылает двенадцать вельмож Лорда-маршала звать во дворец. Он верхом прискакал к своему королю И колени склонить поспешил. — О король, я прощенья, прощенья молю, Если в чем-нибудь согрешил! — Я клянусь тебе жизнью и троном своим: Если ты виноват предо мной, Из дворца моего ты уйдешь невредим И прощенный вернёшься домой. Только плащ францисканца на панцирь надень. Я оденусь и сам, как монах. Королеву Британии завтрашний день Исповедовать будем в грехах! Рано утром король и лорд-маршал тайком В королевскую церковь пошли, И кадили вдвоем и читали псалом, Зажигая лампад фитили. А потом повели их в покои дворца, Где больная лежала в бреду. С двух сторон подступили к ней два чернеца Торопливо крестясь на ходу. — Вы из Франции оба, святые отцы? — Прошептала жена короля. — Королева, — сказали в ответ чернецы, Мы сегодня сошли с корабля. — Если так, я покаюсь пред вами в грехах И верну себе мир и покой! — Кайся, кайся! — печально ответил монах. — Кайся, кайся! — ответил другой. — Я неверной женою была королю. Это первый и тягостный грех. Десять лет я любила и нынче люблю Лорда-маршала больше, чем всех! Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах, Ты пред смертью меня не покинь!.. — Кайся, кайся! — сурово ответил монах. А другой отозвался: — Аминь! Зимним вечером ровно три года назад В этот кубок из хрусталя Я украдкой за ужином всыпала яд, Чтобы всласть напоить короля. Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах, Ты пред смертью меня не покинь!.. — Кайся, кайся! — угрюмо ответил монах. А другой отозвался: — Аминь! — Родила я в замужестве двух сыновей, Старший принц и хорош и пригож, Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей На урода отца не похож. А другой мой малютка плешив, как отец, Косоглаз, косолап, кривоног!..— — Замолчи! — закричал косоглазый чернец. Видно, больше терпеть он не мог. Отшвырнул он распятье, и, сбросивши с плеч Францисканский суровый наряд, Он предстал перед ней, опираясь на меч, Весь в доспехах от шеи до пят. И другому аббату он тихо сказал:— Будь, отец, благодарен судьбе! Если б клятвой себя я вчера не связал, Ты бы нынче висел на столбе! Перевод народной английском баллады С. Я. Маршака. 1938 год.

Меняется страна Америка. Придут в ней скоро Негры к власти. Свободу, что стоит у берега, под негритянку перекрасят. Начнут посмеиваться Бедные Над всякими Миллионерами. А некоторые будут Белые пытаться притвориться Неграми. И уважаться будут Негры. А Самый Черный будет славиться. И каждый Белый будет первым при встрече с Негром Негру кланяться. Владимир Уфлянд. 1958 год

Последние римляне И был Октябрь. Звонили телефоны. Имел хожденье русский пневматик. И был билет. И ставка на мильоны. И жизнь была. И рюмка. И шашлык. И, несмотря на массу осложнений, На полный мрак, на кризис мировой, Какое-то беспутство или гений Спасали нас от бездны роковой. А между тем под сланцами, под мглистым Покровом глыб, безумьем обуян, Уже дышал дыханием нечистым, Уже пылал и пенился вулкан. И желт был дым в фарватерах, в воронках... И, помолясь безжалостным богам, Вставал монгол и шел на плоскодонках От устьев рек к безвестным берегам. Из тундр пешком спешили алеуты, И пел шаман в убийственной тоске. И вел киргиз худой и необутый, Киргизский вождь в коровьем башлыке. И шум стоял во всем авиахиме, И горизонт был сумрачен и хмур, И говорил словами, и плохими, Какой-то тип, оратор и манчжур. События шли стремительно и быстро, Гремела сталь, и цокал пулемет, Во всей Европе не было министра, Который спал бы ночи напролет... А мы, глупцы, переводили стрелку, Платили тэрм, писали пневматик И покупали кошку или белку, — Для жен. Для шуб. На женский воротник... Дон Аминадо. 1933 год.

Я на мир взираю из-под столика, Век двадцатый — век необычайный. Чем столетье интересней для историка, Тем для современника печальней. Николай Глазков, 1950 год.

«Моей любимой невдомек, — Подумалось недавно мне, — Что сделал я и чем помог Своей измученной стране». Померкло солнце предо мной, И ускользающую нить Ловя, припомнил я с тоской, Как трудно это объяснить, Как восклицал я каждый год, Овладевая тайной слов: «Теперь она меня поймет, Я объяснить готов». Но если бы и вышло так, На что сгодился б вьючный вол? Я бы свалил слова в овраг И налегке побрел. Уильям Батлер Йейтс.

Король был на острове Фуле; По гроб он был верен душой. Ему, умирая, подруга Вручила бокал золотой. Всей жизни бокал стал дороже! Его, что ни раз, осушал. Он жадно вонзал в него очи И жадно до дна выпивал. Когда же почуял кончину, Король города сосчитал, - Всё отдал наследнику царство, Не отдал дареный бокал. И сел он за пир, как бывало. С ним рыцари сели кругом - В высоком, наследственном зале, Там - в замке, на бреге морском. Вставал он тут, бражник старинный, Последний бокал осушал, - И разом он в волны бросает Святой, заповедный бокал! И видел, как несся, сверкая, Как в бездну пошел он ключом. Закрылись тогда его очи, Ни капли уж не пил потом. Гëте. Перевод В.И. Краснова. 1841 год.

Когда тревога свяжет И холодно в груди, К ступеням Эрмитажа Ты в сумерки приди, Где без питья и хлеба, Забытые в веках, Атланты держат небо На каменных руках. Держать его махину Не мед — со стороны. Напряжены их спины, Колени сведены. Их тяжкая работа Важней иных работ: Из них ослабни кто-то — И небо упадет. Во тьме заплачут вдовы, Повыгорят поля, И встанет гриб лиловый, И кончится Земля. А небо год от года Всё давит тяжелей, Дрожит оно от гуда Ракетных кораблей. Стоят они, ребята, Точеные тела, Поставлены когда-то, А смена не пришла. Их свет дневной не радует, Им ночью не до сна, Их красоту снарядами Уродует война. Стоят они, навеки Уперши лбы в беду, Не боги — человеки, Привыкшие к труду. И жить ещё надежде До той поры, пока Атланты небо держат На жилистых руках. Александр Городницкий, 1965 год.

«Рядовой Борисов!» — «Я!» — «Давай, как было дело!» — «Я держался из последних сил: Дождь хлестал, потом устал, потом уже стемнело… Только — я его предупредил! На первый окрик «Кто идёт?» он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался, и не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор». — «Бросьте, рядовой, давайте правду — вам же лучше! Вы б его узнали за версту…» — «Был туман… узнать не мог… темно, на небе тучи… Кто-то шёл — я крикнул в темноту. На первый окрик «Кто идёт?» он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался, и не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор». — «Рядовой Борисов, — снова следователь мучил, — Попадёте вы под трибунал!» — «Я был на посту — был дождь, туман, и были тучи, — Снова я упрямо повторял. — На первый окрик «Кто идёт?» он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался, и не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор». Год назад — а я обид не забываю скоро — В шахте мы повздорили чуток… Правда по душам не получилось разговора: Нам мешал отбойный молоток. На крик души «Оставь её!» он стал шутить, На мой удар он закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался — я был обижен, зол, — Чинарик выплюнул, нож бросил и ушёл. Счастье моё, что оказался он живучим!.. Ну, а я — я долг свой выполнял. Правда ведь, был дождь, туман, по небу плыли тучи… По уставу — правильно стрелял! На первый окрик «Кто идёт?» он стал шутить, На выстрел в воздух закричал: «Кончай дурить!» Я чуть замешкался, и не вступая в спор, Чинарик выплюнул — и выстрелил в упор. В.С. Высоцкий. 1969 г.

Звенит надо мною цикада — Веселый арабский фурзит: «Под сенью туниского сада Тебе ничего не грозит. Какая война угрожает Покою столетних олив?» Веселый фурзит напевает Знакомый арабский мотив. Ах, нет — не поёт, не стрекочет Звенит надо мною фурзит. Звенят многозвездные ночи И месяц двурогий звенит. «Не знаем откуда и чей ты, Но будь нам начальник и брат», Звенят африканские флейты Моих темнокожих солдат. Николай Туроверов. 194? год.

Серые глаза – рассвет, Пароходная сирена, Дождь, разлука, серый след За винтом бегущей пены. Чёрные глаза – жара, В море сонных звёзд скольженье, И у борта до утра Поцелуев отраженье. Синие глаза – луна, Вальса белое молчанье, Ежедневная стена Неизбежного прощанья. Карие глаза – песок, Осень, волчья степь, охота, Скачка, вся на волосок От паденья и полёта. Нет, я не судья для них, Просто без суждений вздорных Я четырежды должник Синих, серых, карих, чёрных. Как четыре стороны Одного того же цвета, Я люблю – в том нет вины – Все четыре этих цвета. К.Симонов. Пересказ стихотворения Киплинга «Четыре цвета глаз».

Они кричат: за нами право! Они клянут: ты бунтовщик. Ты поднял стяг войны кровавой, На брата брата ты воздвиг! Но вы, что сделали вы с Римом, Вы, консулы, и ты, сенат! О вашем гнёте нестерпимом И камни улиц говорят! Вы мне твердите о народе, Зовёте охранять покой, Когда при вас Милон и Клодий, На площадях вступают в бой! Вы мне кричите, что не смею С сенатской волей спорить я, Вы, Рим предавшие Помпею, Во власть секиры и копья! Хотя б прикрыли гроб законов Вы лаврами далёких стран! Но что же! Римских легионов Значки — во храмах у парфян! Давно вас ждут в родном Эребе! Вы — выродки былых времён! Довольно споров. Брошен жребий. Плыви, мой конь, чрез Рубикон! Брюсов, август 1905 года.

Обняв тебя, любовь моя, Всю красоту обнял вдруг я, Что канула во тьму времен: Жар ослепительных корон, Сокрытых в сумраке озер; И томных вымыслов узор, Что девы по канве вели,- Для пированья гнусной тли; И нежный, тленный запах роз Средь волн уложенных волос; И лилии - у алтарей, Во мраке длинных галерей, Где так настоен фимиам, Что слезы - на глазах у дам. Как ты бледна и как хрупка! О, ты пришла издалека, Из прежних, призрачных эпох! За каждым поцелуем - вздох… Как будто красота скорбит, Что все погибнет, все сгорит, Лишь в бездне бездн, в огне огней Чертог останется за ней, Где стражи тайн её сидят В железном облаченье лат, На меч склонившись головой, В задумчивости вековой. Уильям Батлер Йейтс.