Восстановление исторических объектов в СПб

191 год со дня освящения Смольного собора Сегодня исполняется 191 год со дня освящения Смольного собора — события, которое поставило точку в одной из самых долгих строительных историй Санкт-Петербурга. Заложенный по указу императрицы Елизаветы Петровны в 1748 году по проекту Бартоломео Растрелли, собор строился почти 90 лет. Смена эпох, нехватка средств и остановка работ привели к тому, что десятилетиями величественное здание оставалось незавершённым: без внутренней отделки, с лесами внутри, разрушающимися конструкциями и водой в подвалах. Лишь при императоре Николае I было принято решение завершить строительство. Руководство работами поручили архитектору Василию Стасову, которому предстояло решить непростую задачу: сохранить грандиозный замысел Растрелли, одновременно приспособив его к техническим и художественным требованиям XIX века. В 1835 году собор был достроен. По утвержденному в 1835 году императором Николаем I «Положению о соборе», храм получил статус «Собора всех учебных заведений» в память о матери императора, императрицы Марии Федоровны, и таковым он оставался до 1917 года. На его алтарной стене золотыми буквами значились названия всех школ и институтов, входивших в Ведомство учреждений императрицы Марии Федоровны, и все воспитанники и учащиеся ежегодно собирались в храме на торжественных молебнах и богослужениях. Собор обеспечивался из средств Государственного Казначейства и был приписан к Ведомству учреждений императрицы Марии, ему был выделен приход из жителей близлежащей округи. 20 июля 1835 года Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим освятил храм во имя Воскресения Христова. Северный придел был освящен во имя св. праведной Елизаветы, в память основательницы монастыря императрицы Елизаветы Петровны, южный - во имя св. Марии Магдалины, в память императрицы Марии Федоровны. За прошедшие почти два столетия собор пережил закрытие, утрату исторического убранства, десятилетия использования в иных целях и, наконец, возвращение к своей главной миссии. Сегодня, спустя 191 год после освящения, Смольный собор вновь является действующим храмом и остаётся одним из главных символов Санкт-Петербурга, соединяя в себе память о замысле Растрелли, труде Стасова и истории нескольких эпох.

Мозаика словно придумана именно для того, чтобы противостоять времени: если масляная живопись выцветает и осыпается за несколько столетий, то смальта – глухое, непрозрачное цветное стекло – способна пережить тысячелетия почти без изменений. В Петербурге это свойство мозаики использовали дважды с разницей в сто лет – и в обоих случаях речь шла о двух главных соборах города. Первым, кто попытался вернуть искусство мозаики в Россию, был М.В. Ломоносов. К середине XVIII века секрет изготовления смальты, которым веками владели итальянские мастера, в России был полностью утрачен – мозаичное дело процветало здесь лишь в домонгольскую эпоху. Ломоносов восстановил технологию с нуля: проведя, по разным оценкам, до трёх тысяч опытов, он нашёл способ получать смальту практически любого цвета. В 1753 году Елизавета Петровна пожаловала учёному мызу Усть-Рудица под Ораниенбаумом, и здесь заработала фабрика со станками собственной конструкции Ломоносова. Наладить сбыт бисера, стекляруса и посуды не удалось, и с начала 1760-х годов производство сосредоточилось на мозаике. Из мастерской вышло около сорока картин и портретов, самая известная работа – панно «Полтавская баталия» площадью почти 31 квадратный метр, набранное из более чем миллиона кусочков смальты. Панно завершили в 1764 году, но задуманная Ломоносовым серия из двенадцати мозаик для мемориала Петра I в Петропавловском соборе после его смерти в 1765-м так и осталась нереализованной. Второе возрождение мозаичного дела в городе случилось почти столетие спустя. Архитектор Огюст Монферран, строивший Исаакиевский собор, столкнулся с климатическими особенностями Петербурга: резкие перепады температуры и влажности между летом и зимой губительно сказывались на масляной живописи внутри храма, и живописные образа начинали портиться почти сразу после написания. Решением стала постепенная замена настенной живописи на мозаичные копии – материал, устойчивый к любым колебаниям микроклимата. В 1851 году при Академии художеств учредили специальное мозаичное отделение: талантливых выпускников отправили изучать технику набора в Рим, а в Петербург, в свою очередь, пригласили итальянских специалистов, чтобы наладить производство на месте. Для 62 мозаик Исаакиевского собора в мастерской выплавили смальту палитрой более 12 тысяч оттенков, включая особое золотое стекло с настоящим сусальным золотом внутри. Современники высоко оценивали техническое мастерство петербургских мозаичистов: работа над мозаиками Исаакиевского собора считалась к 1880-м годам последним словом мозаичного искусства в Европе по точности воспроизведения оригинала. Убранство собора Воскресения Христова на Крови в основном исполнила частная мастерская Александра и Владимира Фроловых, основанная в 1890 году бывшими мастерами Академии художеств, – в работе участвовало и Мозаичное отделение Академии. Подход здесь изменился принципиально: если для Исаакиевского собора мозаика была лишь долговечной копией живописи, то эскизы В.М. Васнецова, М.В. Нестерова и других художников для Спаса на Крови изначально создавались с расчётом на мозаичное воплощение. Масштаб поражает и сегодня: мозаикой облицовано около 400 квадратных метров фасадов и более 7000 квадратных метров внутренних поверхностей – одно из крупнейших мозаичных собраний Европы. Именно это покрытие позволило собору пережить советские десятилетия без потерь, сопоставимых с утратами других петербургских храмов: смальта, в отличие от штукатурки и живописи, была равнодушна к сырости и заброшенности. Мастерская, основанная при Академии художеств в середине XIX века, работает и сегодня – здесь по-прежнему варят смальту по рецептуре, изначально заимствованной у римских мастеров и позднее усовершенствованной петербургскими технологами. Именно отсюда, уже в советские и постсоветские десятилетия, вышли мозаичные панно многих станций петербургского метрополитена.

Идея о том, что забота о брошенных детях должна стать делом не только церкви, но и государства, пришла в Россию вместе с эпохой Просвещения – и именно этой идее Петербург обязан появлением одного из самых крупных и одновременно самых трагических благотворительных учреждений своей истории. До середины XVIII века попечение о сиротах и брошенных детях в России традиционно возлагалось на монастыри и приходы: ещё указ Петра I 1712 года обязывал церковные учреждения содержать небольшие приюты – «гошпитали». Качественно иной подход предложил И.И. Бецкой – он считал, что через правильно организованное воспитание можно сформировать, по его собственным словам, «новую породу людей» – граждан, свободных от пороков, унаследованных от их непросвещённого окружения. Разработанный им «Генеральный план императорского Воспитательного дома», утверждённый Екатериной II 1 сентября 1763 года, стал основой сразу двух учреждений – сначала московского, открытого в 1764 году, а затем и петербургского. Открытие столичного дома состоялось 1 сентября 1770 года, когда сюда привели первую воспитанницу – уже к концу месяца в доме находилось восемь детей. Первоначально заведение разместили в постройках у Воскресенского (Смольного) монастыря – месте неудачном: сырость от близости Невы и регулярные наводнения приводили к высокой заболеваемости среди детей. В 1778 году Екатерина II передала дому здание на Миллионной улице, где по проекту архитектора Ю.М. Фельтена возвели специальный корпус, включавший также ломбард – впоследствии в этом здании разместились казармы лейб-гвардии Павловского полка. Задачи, которые ставил перед собой Бецкой, были не только благотворительными, но и просветительскими в самом широком смысле. Воспитанники оставались в доме до 21 года, получая образование и обучаясь ремёслам, иностранным языкам, рисованию, даже основам театрального искусства – при выпуске каждому полагались паспорт, одежда и небольшая денежная сумма, а тем, кто добивался успеха в профессии, дом впоследствии выплачивал более крупное вознаграждение. При Воспитательном доме были также учреждены вдовья и сохранная казны на пожертвования самого Бецкого, а в 1771 году появился Родильный госпиталь для неимущих матерей – предшественник будущего родовспомогательного заведения со школой сельских повивальных бабок. Однако замысел просветителя столкнулся с реальностью – в эпоху, когда не существовало ни антисептики, ни санитарного контроля, младенческая смертность была огромной. Дом регулярно страдал от вспышек дизентерии, оспы и других инфекций, а нехватка кормилиц и квалифицированного медицинского персонала усугубляла положение. Согласно сохранившимся данным, из 25 тысяч детей, поступивших в дом с 1770 по 1796 год, выжило лишь около пяти тысяч – за ним закрепилось горькое прозвище "фабрика ангелов" – так эти учреждения впоследствии называли врачи-педиатры. Екатерина II сочла деятельность Бецкого неудовлетворительной, и в 1790-х годах он отошёл от управления делами. Новый этап в истории учреждения начался в 1797 году, когда попечение над всеми воспитательными домами империи приняла на себя императрица Мария Фёдоровна, супруга Павла I. Под её началом заведения были реорганизованы: усилился врачебный контроль, была выстроена система округов, куда отправляли детей к сельским кормилицам под наблюдением лекарей – к 1804 году Петербургская губерния была разделена на девять таких округов, к началу XX века их число выросло до трёх с лишним десятков. Управление благотворительными заведениями, начатыми при Бецком, впоследствии оформилось в самостоятельное Ведомство учреждений императрицы Марии – одну из крупнейших благотворительных структур дореволюционной России, объединявшую не только воспитательные дома, но и институты благородных девиц, больницы и училища. В 1868 году во дворе Воспитательного дома установили бюст его основателя, а в 1871–1872 годах здесь появилась домовая церковь во имя святой Марии Магдалины– знак того, что заведение, начинавшееся как эксперимент, к концу века стало неотъемлемой частью городской жизни Петербурга.

На Лермонтовском проспекте, неподалёку от Никольского собора, стоит здание, которого в имперской столице долго не должно было существовать вовсе: Большая хоральная синагога – крупнейшая в Европе на момент постройки и один из немногих в городе образцов мавританского стиля. Проживание евреев в столице империи было ограничено законом: указ Екатерины I закрывал им въезд в Россию вообще, и лишь купцы, врачи и финансисты особой значимости могли появляться здесь временно. К середине XIX века положение изменилось – при Александре II некоторым категориям еврейского населения разрешили селиться в Петербурге за пределами черты оседлости, и к 1869 году усилиями барона Евзеля Гинцбурга, первого председателя общины, царь дал разрешение на строительство синагоги. Дальше начался процесс, растянувшийся почти на четверть века. Подходящий участок искали десять лет: в 1879 году община приобрела землю на углу Офицерской улицы и Большой Мастерской (ныне Декабристов и Лермонтовский проспект). В 1880 году конкурсная комиссия, которую возглавлял художественный критик В.В. Стасов, выбрала проект архитекторов И.И. Шапошникова и Л.И. Бахмана. Александр II, однако, счёл первоначальный замысел слишком грандиозным и потребовал уменьшить здание. Архитекторы бесплатно переработали проект, и лишь в мае 1883 года чертёж окончательно утвердил уже Александр III. Куратором строительства стал глава Петербургского общества архитекторов Н.Л. Бенуа, а непосредственно работами руководил архитектор Алексей Малов. Купол на главный корпус подняли в 1888 году, но отделка интерьеров продолжалась ещё пять лет. Торжественное освящение состоялось 8 декабря 1893 года: главы общины отперли центральную дверь серебряным ключом и внесли в зал семь свитков Торы – первый нёс председатель правления барон Гораций Гинцбург. Архитектурное решение здания непривычно для петербургского центра, застроенного барокко и классицизмом: Шапошников и Бахман обратились к мавританскому стилю – стрельчатые арки, парные колонны у центрального портала, сферический купол над средокрестием. Внутреннее пространство подчинено требованиям религиозного обряда: мужчины молятся в главном зале первого этажа, женщины – на галереях второго яруса. Вестибюль здания обладает неожиданной акустикой: сказанное шёпотом слышно на расстоянии более десяти метров. Судьба синагоги в советское время сложилась не так, как у большинства культовых зданий города. В 1929–1930 годах последовала кратковременная попытка закрытия – Ленсовет принял соответствующее постановление, но после жалобы во ВЦИК синагогу открыли вновь уже через несколько месяцев. Здание не превращали ни в склад, ни в клуб, ни в бассейн, как это происходило со многими петербургскими храмами – богослужения не прекращались даже в блокаду. Перед Олимпиадой-80, когда синагога вошла в число объектов, показываемых иностранным гостям, государство впервые выделило средства на её реставрацию. Полное восстановление здания и интерьеров завершилось уже в 2000-х годах, а окончательный вид ограда вокруг синагоги – с ажурными воротами, повторяющими орнамент средневековой рукописи из собрания Российской национальной библиотеки, – приобрела ещё в 1908 году. Сегодня Большая хоральная синагога остаётся не только памятником архитектуры федерального значения, но и действующим центром религиозной, образовательной и благотворительной жизни петербургской еврейской общины.

Между двумя одинаковыми доходными домами, отступив вглубь участка от линии застройки Невского проспекта, стоит небольшой купольный храм бело-голубого цвета. Это церковь Святой Екатерины Армянской апостольской церкви – редкий для главной улицы империи случай, когда иноверческий храм оказался не на периферии, а в самом центре города. Армянская община Петербурга сложилась почти одновременно с самим городом: первые письменные упоминания об армянских купцах и ремесленниках на Неве относятся к 1708 году, а уже в 1711 году Пётр I поручил Сенату всячески способствовать армянским переселенцам. Собственного храма община добивалась десятилетиями. Первое прошение о постройке церкви подал в 1714 году архимандрит Минас – и получил отказ. В 1725 году община, насчитывавшая тогда 30 дворов, добилась разрешения лишь на деревянный молитвенный дом на Васильевском острове. В 1740 году Анна Иоанновна позволила построить небольшую каменную церковь, но после её смерти строительство остановилось. Перемены начались при Екатерине II – в 1763 году был издан манифест о свободном отправлении церковных обрядов всеми народами, поселившимися в России, и обеим столицам предписали выделить участки под иноверческие храмы. Пользуясь этим правом, глава петербургской армянской общины Ованес Лазарян подал прошение, и 2 мая 1770 года Екатерина II выделила общине землю на северной стороне Невского проспекта, на месте бывшей придворной конюшни. Строительство финансировал сам Лазарян. Строительство церкви велось по проекту архитектора Ю.М. Фельтена и заняло несколько лет – с 1771 по 1779 год. Освящение состоялось 18 февраля 1780 года архиепископом Иосифом Аргутинским в присутствии князя Григория Потёмкина. Храм освятили во имя великомученицы Екатерины – небесной покровительницы императрицы, разрешившей его строительство. За такую услугу общине Лазарян получил право построить на церковной земле собственный дом, примыкающий к храму с южной стороны, – сегодня это дом 40 по Невскому проспекту. Расположение здания в глубине участка определило и необычную ориентацию храма: главный вход обращён не на запад, как принято, а на юг, к Невскому проспекту, тогда как апсида смотрит на восток. Фасад Фельтен строил на приёмах, уже опробованных им в лютеранской церкви Святой Екатерины на Васильевском острове, но здесь заметно усилил декор. На фронтоне портика – рельеф, изображающий сцену, единственную в своём роде для города: крещение царя Великой Армении Трдата III в 301 году, когда страна первой в мире приняла христианство официально. Стены между окнами Фельтен украсил барочными барельефами с путти, а колонны портика получили ионические капители необычного рисунка. Внутреннее убранство поражало современников не меньше фасада: монументальная живопись, цветной мрамор колонн и полов, лепные карнизы. В 1887 году живописец Иван Айвазовский подарил общине картину «Христос на Тивериадском озере». В 1915 году в церковь передали частицы мощей апостола Фаддея и Григория Просветителя. Судьба храма после революции повторила участь многих зданий города. В мае 1930 года церковь закрыли, а вскоре разделили внутренними перекрытиями на два этажа. В разные годы здесь размещался штаб противовоздушной обороны, а после войны – мастерская декораций Театра музыкальной комедии. Только в 1990 году, после ходатайства армянской общины во главе с отцом Езрасом, здание вернули верующим. Реставрация растянулась на десятилетие, и новое освящение храма состоялось летом 2000 года – тогда же Эрмитаж возвратил общине изъятые в советское время мощи святого Георгия. Сегодня церковь Святой Екатерины – действующий кафедральный собор Ново-Нахичеванской и Российской епархии Армянской апостольской церкви и один из немногих сохранившихся памятников раннего классицизма на главной улице города, изначально задуманный как храм для общины.

Умение отличить один ордер от другого превращает прогулку по центру Петербурга в чтение архитектурного текста: колонна на фасаде – не просто украшение, а знак, сообщающий о характере здания. Ордерная система сложилась в античной Греции и включает три классических типа – дорический, ионический и коринфский. Различие между ними определяется пропорциями и рисунком капители – верхней части колонны, принимающей на себя вес антаблемента. Дорический ордер – древнейший и самый строгий. Его колонна массивна, лишена базы и сразу поднимается от основания, а капитель предельно проста: округлая подушка (эхин) и плоская плита сверху, без единого завитка или растительного узора. Витрувий сравнивал этот ордер с фигурой мужчины, несущего тяжесть, – и сравнение прижилось: тяжеловесность здесь читается сразу, безо всякого искусствоведческого объяснения. В Петербурге в этом ордере построена колоннада Конногвардейского манежа, возведённого Джакомо Кваренги, и здание Горного института. Ионический ордер стоит на противоположном полюсе. Колонна здесь тоньше и выше, снабжена профилированной базой, а её капитель украшена двумя спиралевидными завитками – волютами, напоминающими уложенные локоны. Именно эта деталь делает ионическую колонну узнаваемой издалека: увидев два завитка над стволом, можно сразу назвать ордер, не разглядывая остальные детали фасада. В городе этот ордер использован в здании Академии наук на Васильевском острове и в Публичной библиотеке – учреждениях, для которых уместнее была лёгкость и ясность, а не подавляющая монументальность. Коринфский ордер сложился позже двух предыдущих и вобрал в себя черты обоих: пропорции колонны близки к ионическим, но капитель превращена в подобие корзины, оплетённой стилизованными листьями аканта. Это самый нарядный из трёх классических ордеров, и не случайно в русском классицизме он стал любимым инструментом для парадных построек. Колоннада Казанского собора, выстроенная А.Н. Воронихиным, выполнена именно в коринфском ордере: 96 колонн изогнутой дугой охватывают площадь перед Невским проспектом – масштаб и пышность капителей здесь работают на образ главного храма города, каким его задумывал заказчик. Римляне, унаследовав греческую систему, добавили к ней ещё два варианта. Тосканский ордер – упрощённая, укороченная версия дорического: гладкий ствол без каннелюр, минимум декора, ощущение основательности без всякой тяжеловесности рисунка. Композитный ордер, напротив, соединил в одной капители волюты ионического ордера и акантовые листья коринфского – получилась подчёркнуто пышная гибридная форма, которую применяли там, где требовалось превзойти по эффектности даже коринфский образец. В петербургской застройке эти два ордера встречаются реже классической триады, но их присутствие в декоре отдельных особняков и общественных зданий XIX века напоминает: ордерная система развивалась не только в античности, а продолжала пополняться вплоть до Нового времени. Различить эти ордера на фасаде можно, даже не поднимаясь по ступеням внутрь здания – достаточно посмотреть на верхнюю часть колонны. Гладкая плита без декора – дорический. Два завитка – ионический. Пышная резная «корзина» с листьями – коринфский. Гладкий ствол без каннелюр и совсем скромная капитель – тосканский. Смешение волют и аканта – композитный. За этим различием стоит не только эстетический выбор архитектора, но и представление о том, для чего строится здание, – и, зная это правило, по одному взгляду на капитель можно почти безошибочно назвать не только стиль постройки, но и её изначальное назначение.

К концу XVIII века в Петербурге уже работало полтора десятка крытых рынков – Сенной, Никольский, Андреевский, Круглый, Ямской и другие. Указ о размещении рынков в каждой части города предписывал строить их в свободных и удобных местах по планам, утверждённым обер-полицеймейстером, и торговать в них овощами, мукой, свечами, зеленью, мясом, рыбой – практически всем необходимым для городского хозяйства. Многие рынки возникли стихийно, задолго до официального статуса. На Васильевском острове ещё в начале 1720-х работал Меньшиковский рынок между 2-й и 3-й линиями, где торговали сеном, дровами и продуктами. К 1730-м он переместился ближе к строящейся церкви Андрея Первозванного и получил новое имя – Андреевский. В начале 1760-х деревянные постройки сгорели, и Сенат выделил купцам стотысячный кредит на десять лет для возведения каменных рядов – новое здание было готово к середине 1780-х. Похожая судьба ждала многие городские рынки: деревянные конструкции регулярно горели, а на их месте вырастали каменные, приобретая статус постоянных городских построек. Никольский рынок у пересечения Садовой улицы и Екатерининского (ныне Грибоедова) канала начал складываться с 1787 года, когда окрестную Коломну стали заселять купцы. Место было удачным: рядом сходились два судоходных канала, что облегчало доставку товара. Автор проекта остаётся предметом споров – называют Георга Паульсена, либо неизвестного зодчего, опиравшегося на образцы Кваренги. В 1825 году рынок пострадал от пожара, но был быстро восстановлен, а в 1880-х годах сюда с Сенной площади перенесли «обжорный ряд» – столы с горячей едой для сезонных рабочих. Соседство было не случайным: напротив рынка вплоть до отмены крепостного права торговали крепостными, а позже это место стало неофициальной биржей труда, где нанимали дворников и прислугу. Отдельного упоминания заслуживает Ямской рынок, известный также как Мясной. Он появился в 1790-х годах в Ямской слободе, где жили петербургские извозчики, и представлял собой около сорока беспорядочных лавок с мясом, солью и мукой. Антисанитария вынудила власти заказать новое здание, и в 1817–1819 годах на пересечении нынешних Марата, Разъезжей и Боровой архитектор В.П. Стасов – автор Спасо-Преображенского собора и Нарвских триумфальных ворот – возвёл торговый корпус в строгих формах классицизма, окружив его дорическими колоннадами вместо привычных открытых аркад. Само существование этого здания напоминает: над рыночными зданиями в императорском Петербурге работали те же архитекторы, что строили соборы и триумфальные арки. Советский период добавил городу рыночные здания уже в иной стилистике. Кузнечный рынок вырос на участке, который в XIX веке принадлежал Владимирской церкви и был застроен дровяными складами – современное здание строилось в 1922–1927 годах по проекту архитекторов С. О. Овсянникова и Пронина. Внутреннее пространство освещается фонарём в перекрытии центральной части, а в фасаде читаются отсылки к барокко и ренессансу: вход отмечен рустованными колоннами и башней с часами, по сторонам – скульптуры рабочего и крестьянина. Судьба исторических рыночных зданий в постсоветское время сложилась по-разному. Андреевский рынок на Васильевском острове пережил масштабную реконструкцию в 2003 году, когда по сохранившимся историческим материалам восстановили фасады, арочные проёмы, кровлю и галереи, а в 2019-м, уже под именем Василеостровского, здание получило вторую жизнь как современный рынок с фудмоллом. Никольский рынок, напротив, долгие годы простоял в аварийном состоянии – по данным экспертизы, более 70% здания требовало восстановления, – и лишь с 2010-х годов частные инвесторы начали реставрацию по историческим чертежам, вернув комплексу статус памятника архитектуры.

Многие иконы Богородицы получили название по тому, о чём именно перед ними молятся, – «Всех скорбящих Радость», «Взыскание погибших», «Прибавление ума» – «Утоли моя печали» звучит едва ли не самым прямым обращением: название представляет собой цитату из молитвы, а не топоним и не указание на историю явления, как это принято для большинства чудотворных икон. Первообраз, по преданию, находился в Воскресенском женском монастыре города Шклова, в нынешней Могилёвской области Беларуси, где почитался под именем «Утолимая». Список с него, по преданию, в 1640 году (по другим данным — в 1655-м) привезли в Москву казаки – и поместили в церкви Николая Чудотворца на Пупышах в Замоскворечье. Дальнейшая история образа связана с забвением и последующим прославлением. Со временем, вероятно из-за пожара и неоднократных перестроек храма, об иконе забыли – она оказалась заброшенной на колокольне среди других ветхих образов. Прославление иконы связывают с исцелением знатной женщины, страдавшей от паралича рук и ног. По преданию, ей во сне явилась Богородица и велела ехать в Москву, в храм святителя Николая, где хранится образ с надписью «Утоли моя печали». Когда больную привезли в церковь, искомой иконы среди развешанных образов не нашли – тогда священник распорядился принести с колокольни все старые, забытые иконы Богородицы. Среди них обнаружился именно тот образ, что был показан женщине во сне: увидев его, она – прежде не способная даже пошевелить рукой – вдруг перекрестилась, а после молебна поднялась на ноги совершенно здоровой. Это чудо, произошедшее 25 января 1760 года, положило начало церковному почитанию иконы – тогда же было установлено и ежегодное празднование в этот день. Иконографически образ восходит к типу Одигитрии, но по характеру приближается к Елеусе (Умилению) – типу, подчёркивающему сострадание и участие Богоматери. Богородица держит Младенца Христа, у которого в руках развёрнутый свиток со словами «Суд праведный судите, милость и щедроты творите кийждо искреннему своему; вдовицу и сиру не насильствуйте и злобу брату своему в сердце не творите». Левую руку Богоматерь прижимает к слегка склонённой набок голове – жест, который прочитывается как сострадательное внимание к молитвам всех, кто обращается к ней в скорби. Этот же жест сделал икону особенно узнаваемой среди множества богородичных изводов. В Петербург список с чудотворного образа попал уже в XVIII веке – задолго до революции, что для города, основанного лишь в начале того столетия, говорит о стремительном распространении почитания этой иконы за пределами Москвы. В 1765 году один из чудотворных списков был перенесён из Москвы в Петербург купцом Роговиковым и помещён в храме Вознесения Господня. Этот храм не сохранился до наших дней – не уцелела и отдельная церковь во имя иконы «Утоли моя печали», построенная в 1915 году в Царском Селе и снесённая в 1938-м. Сегодня в городе почитание образа продолжается в другом месте – в домовом храме при Военно-медицинской академии, на кафедре и в клинике психиатрии. Расположенная на Боткинской улице церковь, освящённая во имя иконы «Утоли моя печали», совершает литургию один раз в неделю. Её престольный праздник, как и во всей церкви, отмечается 7 февраля. Выбор именно этого образа для больничного храма при клинике душевных и нервных болезней прочитывается без специальных пояснений: икона, чьё название само является молитвой об утешении скорбящих, естественным образом заняла место покровительницы там, где душевное здоровье человека находится в центре заботы.

Воронцовский дворец на Садовой улице построил Растрелли между 1749 и 1757 годами для канцлера М.И. Воронцова – строительство обошлось заказчику настолько дорого, что в 1763 году он был вынужден передать дворец государству за долги. Несколько десятилетий здание меняло обитателей, пока в конце XVIII века к нему не пришла неожиданная роль. В 1798 году Наполеон занял Мальту, и рыцари ордена госпитальеров – одного из древнейших военно-монашеских орденов, сложившихся в эпоху Крестовых походов – оказались без резиденции и без Великого Магистра. Павел I, которому были близки идеалы рыцарского служения, принял сначала титул протектора, а затем и Великого Магистра ордена. Воронцовский дворец он передал рыцарям, приказал перевезти в Петербург главные реликвии ордена – фрагмент Животворящего Креста, десницу Иоанна Крестителя и Филермскую икону Богоматери, – а мальтийский крест включил в государственный герб. Для устройства церкви при новой резиденции ордена Павел I привлёк придворного архитектора Джакомо Кваренги. Кваренги строил капеллу с 1798 по 1800 год, пристроив её к главному корпусу со стороны сада. Задача была непростой: рядом с пышным барочным дворцом Растрелли нужно было поставить здание, которое не выглядело бы чужеродным, но и отвечало другой эстетике. Кваренги выбрал строгий классицизм с ренессансными отсылками. Снаружи капелла выделяется красноватым цветом фасада и сдержанностью форм на фоне золочёного барокко соседнего корпуса. Внутри – прямоугольный зал с цилиндрическим сводом, два ряда колонн из искусственного мрамора делят пространство на три нефа. Именно цилиндрический свод обеспечил капелле ту акустику, которая спустя два столетия определила её новую жизнь как концертного зала. Освящение состоялось 29 июня 1800 года – его совершил архиепископ С.С. Могилёвский. У мраморного алтаря стояло кресло Великого Магистра под балдахином – малиновый бархат, положенный по чину главы ордена. Напротив, у мраморной закладной доски с текстом об основании и освящении – кресло епископа. За алтарём находился образ Иоанна Крестителя, небесного покровителя ордена, написанный в 1861 году художником А.И. Шарлеманем. Капелла прослужила по своему первоначальному назначению совсем недолго. В марте 1801 года Павел I был убит в Михайловском замке. Александр I отказался от титула Великого Магистра, мальтийский крест убрали с герба, а в 1817 году орден был официально упразднён в России. Капелла ещё какое-то время работала как католическая церковь для иностранных подданных и дипломатов. С 1810 года дворец занял Пажеский корпус – привилегированное военно-учебное заведение, просуществовавшее здесь до 1918 года. После революции в здании разместились военные учебные заведения. Убранство капеллы – мебель, утварь, предметы интерьера – передали в городские музеи, а само помещение приспособили под клуб. Тем не менее архитектурная оболочка, созданная Кваренги, сохранилась: мрамор, лепнина, роспись сводов, колонны уцелели – интерьер капеллы считается одним из немногих дошедших до нас подлинных интерьеров Кваренги в Петербурге. Сегодня в капелле работают Музей истории кадетских корпусов России и концертный зал с постоянной органной программой. Попасть сюда можно только в дни концертов – сам дворец закрыт для свободного посещения. Акустика, заложенная в форму здания в начале XIX века, оказалась прочнее любого из замыслов, которым служило это здание.

До начала XIX века строительство в Петербурге велось из камня, кирпича, дерева и кованого железа. Чугун – принципиально иной материал, допускающий точное тиражирование сложных форм при относительно низкой стоимости – вошёл в петербургскую архитектуру стремительно и за несколько десятилетий изменил облик города: от мостов и оград до уличных тумб и фонарных столбов. Первым чугунным транспортным мостом в России стал Зелёный мост через Мойку на пересечении с Невским проспектом. С осени 1806 года здесь было начато строительство первого в России чугунного моста по проекту инженера Вильяма Гесте. Металлические конструкции были изготовлены на Петербургском и Кронштадтском чугунолитейных заводах. Решение оказалось настолько удачным, что его немедленно повторили: к 1818 году было построено ещё две таких переправы – Красный мост (1814) и Поцелуев (1816). Синий мост через Мойку на Исаакиевской площади перестроили в чугун в 1818 году по проекту того же инженера Гесте. Все четыре цветных моста через Мойку – Зелёный, Красный, Синий и Жёлтый – выполнены по единой схеме однопролётной чугунной арки. Из них Красный мост – единственный, сохранивший оригинальную чугунную конструкцию. Параллельно чугун осваивал другой тип переправ – подвесные мосты на цепях, где литые элементы сочетались с кованым железом. В 1820-х годах были построены проезжий Египетский мост и три пешеходных – Банковский, Львиный и Почтамтский. Египетский мост через Фонтанку открылся в 1826 году: порталы, покрытые золочёным орнаментом, чугунные перила, выдержанные в египетской манере, карниз с изображением бога Ра в виде крылатого солнца – таким подвесной мост предстал во время открытия. Спустя почти 80 лет он обрушился под эскадроном гвардейской кавалерии из-за дефекта в звене цепи и был перестроен. В 1820-е годы производственная база значительно расширилась. 7 сентября 1826 года за Невской заставой был пущен Александровский чугунолитейный завод – по устройству и размеру не имевший себе подобных в России. Завод Чарльза Берда на Матисовом острове, основанный ещё в 1790-х годах, выполнял заказы на элементы городской среды и монументы: барельефы пьедестала Александровской колонны были отлиты на заводе Берда в 1833–1834 годах. Вершиной чугунного строительства в Петербурге стали Московские триумфальные ворота, воздвигнутые в 1834–1838 годах в честь победоносного завершения кампаний против Персии, Турции и Польши. В качестве материала был избран чугун, для скульптурных украшений и капителей колонн – медь. Архитектор В.П. Стасов создал сооружение, ставшее самым крупным в мире архитектурным объектом, выполненным из чугунных деталей: высота ворот – 23 метра, длина – 36 метров. Двенадцать пустотелых чугунных колонн имеют диаметр два метра и выполнены каждая из девяти плотно подогнанных колец. Скульптурные украшения работы Бориса Орловского также отлиты из чугуна. Открытие ворот состоялось 16 октября 1838 года. В 1936 году их разобрали при реконструкции Московского проспекта. С началом Великой Отечественной войны чугунные детали передали на спецсклад, а элементы декора – в музеи города. Восстановили ворота в 1959–1961 годах. Помимо мостов и монументальных сооружений, чугун формировал повседневную среду города на уровне пешехода. Тротуары отделялись от проезжей части низкими и массивными чугунными колесоотбойными тумбами. Чугунные фонарные столбы, решётки набережных, ограды скверов, водосточные трубы с литыми раструбами – всё это вместе создавало тот характерный рисунок Петербургской улицы, который сохраняется до сих пор. Чугун оказался идеальным материалом для влажного невского климата: он не требовал дорогой обработки, допускал точное воспроизведение орнамента в любом тираже и при этом выдерживал колоссальные нагрузки. Именно это сочетание свойств и сделало его главным строительным металлом петербургского ампира.