Стихи и книги Дмитрия Мельникова

Война была делом жизни, поэзия – дело смерти, юность осталась за кадром – гореть в кювете, как бэтэр, набитый мясом. Матерные слова отхрипела гвардия в небо, не помнящее родства. Война была делом жизни – тогда, в кишлаке горелом, ты видел во сне березы – оранжевые на белом, теперь тебе снятся камни, дороги, босые дети, лед на стволах орудий – поэзия дело смерти. Вскакивая с постели, вглядываясь во тьму, ты слышишь шаги и кашель, не слышные никому, это как будто в горы – в забвение – тяжело уходит твоя рота, вставшая на крыло. 2005

Вообще эти санкции Запада похожи на влажные мечты подростка о красивой взрослой женщине. Никто не заметил, что они ведут себя инфантильно, причем уже много лет? То есть в мечтах-то да, а в жизни даже подойти боится. Остается ублажать себя самому.

В полночь на окраине мира ефрейтор Иван Палама бежит к отцу-командиру, который здесь вместо мамы, с круглой дырочкой в правом боку, и мерси боку. Вряд ли он увидит аэробику с Фондой, он теперь ничей и в предсмертном мыле; рядом два прожаренных мастодонта просят у врачей, чтобы их убили. Ночью на окраине мира, сраженный шальною пулей, лунною панамой прикрыт, ефрейтор Иван Палама, которого мяли и гнули, спокойно спит. И на нем песочные шкары, и на нем фуфайка с начесом, и более ничего, мертвые сгоревшие бензовозы спят подле него. Будь у него баба, написал бы бабе, как его боялись враги. Это просто сон, а ты беги, раббит, беги, беги.

и меня уже нет, и лица уже нет, и никто не успел в мире выключить свет -             далеко же нас унесло,             далеко     Но в конце всех концов, на краю всех миров, на заброшенной грядке в семье огурцов свет однажды голодную почву прорвет - непогасшая лампочка вдруг прорастет.             Молоко в провода потекло,             молоко.     Сын, в этот срок, на обрывках времен, на одичавших шкурах племен, родись из неволи моих костей, из оплавленных черных моих горстей.               Жди, новорожденный, жди             молока             у земли на груди.

Одно из лучших стихотворений на военную тему, написанных в новейшее время. Татьяна Тайганова Пища вдов     *** Шагнул вперед от себя мой дед и был впереди себя убит. Холодным распятьем сквозь медленный свет             летит                         летит                                    оконная черная рама избы из которой вырвана печь.   Туда навсегда отброшен мой дом, над ним замер бескрылый дым, потерявший и тело и речь.     Шагнул в окоп из дома отец, распахнутым горлом хватать свинец. В бездну песком осело, остыв от металла, тело. Руки - запад-восток, Сердце - ямы дорог. От снаряда ко мне каждый день             вращаясь                         вращаясь                                    возвращается длинная тень.   Грохочет проглоченный вдох, пальцы праха скребут порог.     Из ребра сына взросли города, и больше ребер ему не иметь - откачав из легких его нефть и медь             всходят                         всходят                                    свинцовые семена а в пустой груди плодоносит смерть   От рожденья вдова, сирота. я - ничто посреди, и кругом             нагота                         нагота                                    и глотает плечи мои пустота.   Тверда плоть подо мной, жилы в камень вросли, я питаю собой травы черной земли.   *** Там, где             высотки бездомны                         проспекты безродны сквозь тонны бетона             соцветия окон                         и гроздья балконов где Город навечно грядет там спотыкаясь о монументы и урны мой трехглазый ребенок идет.   Ищет дом мой бескрылый мальчик пока над ним учится прицельно взлетать истребитель.   Вой над огородами Города белье откинулось на столбы Воя держится за кровавый живот мое выходное платье Воя шарят вдоль веревочных веток спиральные пальцы фасоли Вой неба разжал зеленые кулаки             душных полуденных тополей и фасоль             от балконов                         падает                                    падает                                                навзничь качая вдоль стен набат тишины.   Жду неодетая смотрю на убитое платье и грохочут углы моей нищей квартиры.   Войдет опоздав и плача и спрячет исподнюю близорукость лица мой мальчик от ладоней моих прянут прочь невзрачные узкие             детские щупальца ища             в оставленных позади                         кирпичных расщелинах                                    окаменевшее молоко.   Он жив живы три черные бездны зрачков это я - его сирота я мать его             до тех пор пока                         меня                                    хлещет дождь по кислотным щекам. Мы             тюремные матери                         вдовы                                    и стены Мы             мира                         глухие углы                                    и кладбища Мы             бездонны                         бездушны                                    безводны и нищи     Мы пустыни по призыву составлены набок пустыня к пустыне впритирку на нарах в очередях за требухой             за водкой                         за мясом                                    за маслом                                                за жизнью - Видишь, мальчишка спешит домой? Это мой!   - Мама солнце завтра упало и стены его поймали и придут еще застенные             заплечные люди с мешками ушибленный свет накормить минтаем и ничейные кошки заплачут от голода потому что             от человеческих форточек холодно и не к ним падает рыбный дождь.                                         - Мама оно вчера было Солнушка и пудрилось одуванчиками и уйдя от людей с чешуей на пальцах теперь пудрится пылью в подвале                                         - Мама давай усыновим себе солнце вчера?   Было солнце похожее на меня но стены смогли больше чем я а мальчик мой многоглазый слепой ощупью через вечность пробирался домой.   *** В никуда грянет срок городам - стены стянет в комок, раскачав, оборвет мой пустой потолок Небу станет легко -             глубоко потолок под землей,             глубоко.     Известковая бязь тяжела на лице,

Мои стихи читают в Киеве. И в Харькове. Сейчас. Говорят, им так легче пережить войну. Информация - из первых рук. Это к вопросу культурного импортозамещения. "Единство,- возвестил оракул наших дней,- Быть может спаяно железом лишь и кровью..." Но мы попробуем спаять его любовью,- А там увидим, что прочней... Федор Иванович Тютчев

От капустного листа и чернеющего поля - всё знакомые места, непонятные до боли. Церковь, рядом магазин, жизнь направо, смерть налево, голые персты осин молча указуют в небо. Надвигается зима, она будет дольше прежней, снова внутренняя тьма будет спрашивать у внешней: Кто Ты, русский Бог живых, и Тебе какое дело до печали остальных, в ком душа не уцелела? Будут ходики стучать, лисы бегать через реку, снова будет Бог молчать, отвечая человеку.

Смотри вперед. Теперь ты не одна. Ночь делает прозрачными деревья, а там, за нею - ранняя весна свои цветные расправляет перья, в ночи весенней - всадники, пажи и дамы в накрахмаленных энненах, огромные в соборах витражи, вино, любовь, Флоренция, Сиена, вот там, вот эти, в тканях дорогих, в парче, расшитой золотом, в доспехах, их нет давно, и только тени их мелькают в темном парке, только эхо своих шагов я слышу в тишине, смотря вперед и радуясь весне. Я тот, кто наклоняется с коня к высокой, светлой, утонченной даме, я тот, кто шепчет "обними меня", вот мы идем тосканскими холмами и, обернувшись, видим на мгновенье, как некто из реальности другой нам машет на прощание рукой, и продолжаем вечное движенье.

А стихотворцы либо молчат, как они молчали восемь лет, либо бегают с воплями миру-мир. Но при этом - ни одного даже просто сносного, неграфоманского антивоенного стихотворения я у них не увидел за эти дни. Момент истины. Кому молчать, а кому говорить.

Пишут, что навсегда встретился с землей тот самый летчик, который по всей вероятности бомбил Луганск в 2014'году. Ну что же, теперь ТАМ с ним точно разберутся. И адвоката не предоставят. В краматории, в крематории на пригорках горят цикории, словно венчик природного газа, голубого русского глаза. В краматории, в крематории на дорогах потеки крови и вылезают из-под руки бледно-розовые кишки, и клюет некормленый петел человеческий жирный пепел, это, мамочка, ничего, это братское торжество, что заходит над детским садом, самолетик, смазанный салом, и глаза с голубым оскалом эуропэйские у него. 2014

В гору поднимается душа без изъяна, перед нею Петр в чинах эцилопа, "Я жена взрывателя, - говорит мембрана, - в бежецком котле за пучком укропа варятся мои промокшие берцы, желтая мабута, покрытая солью, будь так добр, апостол, подай мне смерти, я свои грехи искупила кровью, что же ты глядишь на меня, улыбаясь, где моя желанная смерть вторая?" Петр, гремя ключами от гравицапы, рукавом космического хитона, отирает лицо от кровавого крапа чуть живой души, из ларингофона сквозь помехи доносится голос Бога: "Все в порядке, Камень, не медли, трогай".

Читайте Дмитрия Конаныхина. Это не какая-нибудь премиальная литературка. Это настоящая русская проза. https://t.me/grishkafilippov/5897

Музыкой навеяло. Вспомнил в связи с актуальными событиями одно свое стихотворение. Переговоры о мире, говорите? Ну-ну. По пути из Киева, из гостей, только в поле выйдешь – на краю оврага стоит еврей говорит на идиш, чтобы не стреляли его за так, дали помолиться, предлагает немцам часы, пиджак, леденцы с лакрицей, но спешат солдаты к грузовикам, и в лучах Авроры на круги глубоких расстрельных ям сходят мародеры, подползешь к днепровской святой воде кровушкой умыться, вывернешь карманы – а в них везде леденцы с лакрицей. 2012

Мои любимые друзья-читатели часто пишут мне в эти тяжелые дни: "Берегите себя!" Но дело в том, что для меня эмоциональные перегрузки - это обычный, фоновый режим существования. Я к ним давно привык, давно научился их амортизировать. И вообще - чем тревожнее вокруг - тем внутренне я спокойнее. Это такая особенность психики. Поэтому и дожил до 55 лет - возраст для русского поэта, можно сказать, преклонный.) В ответ хочу сказать вам всем, друзья мои - это вы себя берегите в эпоху больших перемен. Храните себя - и да хранит вас Бог. Война закончится, а мы останемся. И те, кто погиб, тоже останутся с нами. В нашем сердце. Всё будет хорошо. Между тем, очередная партия книг отправлена, трекномера разосланы. Ставлю здесь картинку с почты, приятную для меня, не скрою, жаль, что в ФБ ее теперь не видно, ну да в Телеграме и ВКонтакте - все грузится, кто хочет - увидит. "Иди со мной" осталось чуть больше десятка экземпляров. Кто хочет приобрести - поторопитесь. Помню, как в 2001 году увидел пачки тиража этой книги во дворе где-то на Смоленской. Был пасмурный и теплый весенний день. Каким же молодым я был тогда. Самому не верится. "Легкого характера" (2021), в которой донбасский цикл, - еще достаточно. Вот так обстоят дела в последний день зимы. По вопросам приобретения пишите ватсап 9859582425 или в телеграм. И хорошего вам всем дня.

Ночью из леса выходят свиньи, свет их глазниц велик и огромен, сладкую музыку прошлой жизни кто-то играет в киевском доме, свиньи стоят, навостряя ухо, нюхают воздух, пахнущий дымом. Райское яблоко падает в руку, страшно, прицельно, непоправимо брызгает кровью, как спелый негус. Створы печей покрывает иней. "Завтра все рельсы завалит снегом, печи остыли." - вздыхают свиньи. Хряк с головою Рудольфа Хесса молча ведет их в сторону леса, снег окропляет рассветная слава, воздух звенит струной, свежие киборги слева и справа, прямо передо мной. 2015

На войне, где нету слез У меня был друг один, Он меня из боя нес С ледяной дырой в груди. И хрипел я: как же так, Брось меня – вдвоем каюк! Но от крови весь обмяк И оглох тогда мой друг. Он принес меня в медбат, И под лампой в три свечи Мне наставили заплат Бесшабашные врачи. И пока я там кряхтел Среди раненых других, Друг мой Коля как умел Воевал за нас двоих. И пока я там гулял От кровати до двери Друг мой Коля в плен попал, И его живьем сожгли. И от углей – смрадный дым Запаяли в гроб пустой, И как коршун взвился с ним В небо "семьдесят шестой". И навеки отлетел Дух его от той войны, На которой, как умел, Он погиб за честь страны. На столе горит стакан, А на нем горбыль ржаной, Где ты, Коля, сыт ли, пьян? Что с тобою? Что со мной? Свет от звезд горит темно, И не значит ничего, Я почти что выжил, но Нету друга моего. 1999

Ему приснился странный сон о том, что русские солдаты стояли с каменным лицом у белой украинской хаты, что этот парень симпатичный был друг и брат, боец отличный, что надо близким позвонить, что надо бы похоронить вот здесь, в саду, но есть приказ, что женщину от пули спас. Они подшлемники надели и к мотолыге понесли бойца, и на броню взлетели и скрылись в золотой пыли, в степи, которая горела. От сна очнувшись: "Чтоб его! - он вскрикнул. - Мне какое дело до вас, до смерти, до всего, мой вышел возраст призывной, я больше с вами не поеду!" Пахнуло гарью и весной, пылала степь в лучах рассвета и вдоль нагих лесополос струился дым, густой и белый, и женщина, дрожа от слез, в саду на лавочке сидела.

Утром на хуторе средь обгорелой, черной, сырой, ледяной, очумелой, донбасской святой земли яблони расцвели. Снова пошли через хутор танки, мать поднялась со своей лежанки, глянула в сад, а там - вечная красота. Но прилетела откуда-то с неба смерть и ударила справа и слева. Вплоть до приезда пожарных живая, живая мама была. Жаль, что до нового урожая яблок не дожила. 3 апреля 2018 года

Громкий стоит зуммер на маминой старой мобиле: - Мама, ваш сын умер. Кучно их положили, и лежат они аккуратно в белом, как снег, камуфляже. И мать говорит: - Понятно. Когда привезут Сашу? Поставят гроб перед школой и начнет она голосить. День сегодня тяжелый, бойцов бы надо сменить. Неотвеченных вызовов "Саша, ответь!" на экране светится шесть, ангел смерти машинкой стрижет овец, и с неба летит их шерсть. 25 ноября 2017 года