Опусы шальной разведенки

Если посмотреть, что я пишу в азиатских группах, посвященных быту экспатов на пляжной чужбине, может сложится обманчивое впечатление, что я герпетолог. Потому что девять из десяти комментариев выглядят так: - Это хризопелия, мать вашу. Просто запустите её обратно в небо - и она попробует улететь. Десятый комментарий всегда про гречку. Я понятия не имею, почему у людей, оторванных от берез и приклеенных к пальмам, начинается вдруг такая тоска по невкусной, дурацкой гречке. Вы еще по капусте квашеной возрыдайте, утирая усы разогретым в духовке лобстером. Хризопелия - это единственная змея, которую я защищаю. Это во мне материнское что-то. Примерно также я отношусь к своим этим бывшим, литературным героям Довлатова и местным рефлексирующим блогерам, которые сделали себе имя на неудачах в сексуальной и общественной жизни. Таким не приспособленным к миру мужчинам: кочегарам там, басистам, поэтам. Застрянь у меня тут поэт под бачком унитаза - я бы его тоже не колола рогатиной, не рубила лопатой и не пугала котами. Я жалела бы, любовалась. Ишь! Гляди-ка, какой дурачок. И в говне извозился, и рыло расплющил, и хвост себе прищемил. Хризопелия - это змея-неудачник. Со мной тут, конечно, поспорят какие-то настоящие биологи, но мне, откровенно сказать, наплевать на классическую герпетологию. С хризопелией я познакомилась на Самуи еще. Это остров такой в Сиамском заливе. Она просто шлепнулась на меня с дерева, повиснув на шее, как боа престарелой актрисы. Для приличия я даже взвизгнула – хотя параллельный мыслительный процесс подсказал мне, что те боа, что так нелепо и весело ёбаются с дерева, не представляют для меня никакой опасности. Зеленая кишка была снята с шеи, осмотрена и запущена обратно на дерево. Процесс этот выглядел жалко, как и вся жизнь обозначенной дуры. Ползает она крайне хреново. Какие-то выебоны зигзагообразные. Словно бы вычислять кратчайшее расстояние из точки А в точку Б эта срань училась на примере какой-нибудь молнии, которая зигзагом врезается с неба в развесистый казуарин. Прямо, дура, ползи. Так короче! Вторая хризопелия тоже ёбнулась на меня с дерева. И третья. И десятая. Вы скажете: Алёна! А Алёна - это я. Ну, чего сразу "ёбнулась"? Ты ж филолог! Есть же чудесные слова: обрушилась, низринула, грянула. Но она именно ёбается, или, в крайнем случае, чекалдыкается. Всё дело в том, что хризопелия - это летающая змея. Но я уже писала, что биологи на сей счет слишком выдали дуре кредитов. Летающий - это орёл. Самолет вон тоже летающий. А хризопелия - это змея, которая толком не умеет ни летать, ни ползать. Она просто ёбается с дерева на дерево, имитируя поползновения. И даже собственной "тяги" у неё для полётов нету. То есть, свернув своё тело в петлю, это чучело раскручивается и типа планирует как бы с дерева на другое. Но, конечно, не долетает - и смачно ёбается прямо на фрилансера под ветвями. Который вот только что кофе налил и открыл свой ноутбук поработать. – Караул, памагите! - орет тупорылый фрилансер и начинает тиранить животное. А чего ты его тиранишь? Ему и так в жизни не повезло. Оно тебя даже укусить-то, бедося, не может. Потому что ядовитые зубы у него расположены сантиметрах в восьми от начала морды. Внутри, понимаешь? Чтобы оно тебя укусило - тебе его нужно, как минимум, тут же попробовать выебать. Не запоминай этот совет, не тестируй. Мне еще не хватало тебе веселые способы обретения славы подсказывать. Если вам, к примеру, сегодня уж слишком взгрустнулось - вспомните, что на земле проживает змея Хризопелия. Она плохо ползает по деревьям, еще хуже летает, кусается только при невыясненных обстоятельствах, связанных с альтернативным скрещиванием рептилий и хомо... И всё время ёбается на людей. Или застревает в бачке унитаза. Пожалейте убогую. В конце-концов, она очень красивая. Запустите её обратно в небо, показывая ей, что вы - единственный, кто в неё верит.

Не могу не поделиться. Потому что мальчик не ожидал такого. Утром, как обычно, он надел удобные штанишки, красивую желтую курточку, взял в тощие жилистые ручонки желтую-желтую сумку с эмблемой известной корпорации, которая уже могла бы начать мне платить за рекламу - и поехал в офис. Я не знаю доподлинно, что они делают в офисах. Полагаю, что у них поутру происходит что-то вроде сектантского "импекта" курьерских служб в девяностые: херачат зарядку, кричат лозунги, бьют друг другу "джуз" из ладошки в ладошку и выползают в прокуренный город. Работа-то простая: забери из лавки продукты и отнеси нечёсанной бабе в патчах её сраный кофе, энергетик и арбуз. Вот такое у меня меню поутру. На вино-то вы мне не присылаете. Баба, к слову, охуевшая настолько, что иногда открывает дверь в полотенце. Эта мода пошла с наступлением аномальной жары – и вполне закрепилась в отдельно взятой квартире. Ну, а смысл-то мне одеваться? Голенькой меньше сожрешь. Когда сидишь за компьютером – по количеству крошек в пупке определяешь уже, что тебе как бы хватит. И печенек вот хватит, и шпротов. Вся в кунжуте и масле - смотри-ка. Ну и к голой ко мне все привыкли. Я даже думаю, что меня втихаря сфотографировали - и я повисла у них на доске почета. Что-то типа "любимых клиентов". Возможно, мой портрет они утром по кругу носят и прикладываются к нему наудачу. Ну, звонит. Ты смотри, сам нашел. Не звонил, не орал, что стоит на большом перекрестке и из примет у него - светофор. Сам нашел, сам поднялся - ну, видимо, умный. С пониманием парень, отзывчивый. Я, как водится в полотенце, но еще и с идеей стою. Не простой, а оптимизаторской. Сто рублей у меня в зубах зажато, а в руках - три мешка помоечных. Уж воняют, если по правде. Не доедаю я эти арбузы - и стоят они возле входа, как рассадники мух в пакетах. Ну, со стольником-то в зубах очень многого и не скажешь. – Забери, говорю, мусор выкинь. Я еще чаевых начислю. Ну, и кланяюсь мордой в сумку. Чего-то они теперь охуели - и хотят чтобы я заказы прям из сумки сама доставала. Понимаете, да? Полотенце - это ведь непростая одежда. А под ним у меня ничего. И я всем ничявом перегнулась, полотенце слетело на сумку, ну а мусор из пакета с арбузом развалился по всей площадке. В общем, тыщу рублей начислила. Хотя тут непонятно, конечно, кто из нас кому денег должен. Парень очень всему обрадовался и потом смски писал. Не желаю ли я, мол, черешни. Привезли, мол, какую-то сладкую.

Самое смешное, что меня до сих пор приглашают работать в какие-то офисы. Прямо пишут: у нас тут в Москве оупенспейс и бесплатное печенье с вареньем. Коллектив молодой и творческий. Управленцы учились в Гарварде. Как-то ездила я в такой офис. Очень долго выбирала одежду. В Петербурге-то ходят как падают – лучше в грязном, один хрен наружа пыльная. Лучше в сером, коричневом, черном. Лучше в кожаном, чтоб не промокло. А в Москве все сверкают брендами: лишь бы чистенько, из новой коллекции. Этикеткою чтоб всем в рыло. Баленсиага, в кулак не сморкаюсь. И, действительно, молодые: курят айкос и ездят на этих... бля, ну как их? Подставках под вейперов. Двухколёсных, одноколёсных. И такие все позитивные, что мне кажется будто бы кто-то наркоманскую столицу России перенес поближе к Кремлю. Мы там сразу выглядим бедными, сумасшедшими и бездомными. Нас там сразу встречают с порога: потому что ещё ведь въебёмся в эти двери-то их прозрачные. Оупенспейс - это знаете, чо это? Это вот прозрачные стены. Чтобы главный тимлид по ивентам видел как руководитель компании чешет яйца статуэткой "Red Apple". Которую в прошлом году взял на конкурсе. Походила у них по офису. Дважды бегала в туалет. Раз - отмыть Петербург с калошек. Два - плеваться какой-то фалафелью. А потом меня привели в помещение, где сидело штук сорок детей. Ну, таких вот, двадцатилетних. После курсов Максима Ильяхова. От которого я бы тоже забежала разок в туалет. И они мне на чопорных щщах два часа прям всерьез вещали, что хотят, дескать вот понять, что в башке у тридцатилетних. Что они молодая компания, ориентированная на разные группы. И им нужен какой-то пастырь, чтоб провел их среди этих странных, непонятных стареющих граждан без доверия к их продукту. И вот этот вот пастырь - я. Вот печенье, а вот - варенье. Расскажите нам ваш тимбилдинг, мы дадим вам четыре зарплаты. – Я, вообще-то, тимбилдинг путаю с упражнениями для вагины. А еще мне почти что сорок. Вы вот это вот тут серьезно? В общем, плохо поговорили. Я еще в туалет сходила. А потом поехала в гости к очень странной московской женщине. Ей тридцатник как раз - это круто. И она мне тогда показала секс–качели и секс–табуретку. Мол, вот здесь у меня туалет, здесь второй туалет, тут гостиная, ну а это вот секс–качели. Очень славно поговорили: о проблемах психолингвистики, об упражнениях для вагины. Я потом им еще звонила. Мол, распарсила тут одну голову - и могу рассказать, что внутри. Если вы еще заинтересованы. Но они вдруг не захотели и небрежно бросили трубку. Я с тех пор прямо сразу знаю, что в их офисах не приживусь. Но зачем-то вот снова пишут. Что, ильяховцы не справляются? Ну, поставьте им секс-табуретки. Я чертёж сейчас набросаю.

После лезет в карман, достает мелок - и обводит стол враскорячку. Я, конечно, не удивляюсь. Потому что - подумаешь, мел. Может, ей он для выражения своих мыслей на наших заборах. Но становится затруднительно так вот дальше сидеть и беседовать. Ну, про то, что вокруг ебанулись. Всё ж зависит от наблюдателя.

К полнолунию в этот раз готовились очень серьезно. Выходили в люди, общались с городскими клошарами, пристраивали ревущих узбечек в круглосуточный шавермяк. У меня тут узбеки снимают квартиру – так ночами чего только ни происходит. Вот, узбечка ревела в четыре утра: завывала на весь колодец. Ну, проснулась, чего уж. Вышла. Говорю ей: – Чего ты рыдаешь-то? А она чо-то там "сикимок сикимок". Ну, понятно, не знает русского. Плачет, тычет культяпкой кверху и стучит в железную дверь. Три тюка у нее с собою – прямо в тряпках, как будто выперли. Ну, понятно, что приключения. Погоди – говорю ей - я щас. А у нас шавермяк прямо в доме. И, по-моему, круглосуточный. Ну, бегу вызволять переводчика. Мол, бросай свою курицу, дустик, и айда разбирать происшествие. Разобрали. Она из деревни – и к зазнобе своей Отабеку приперлась. А он тут не особенно ждал и закрылся в квартире с Асмирой. Очень жаркая драма средь темных ночей с намечающимся полнолунием. На свиданье вот тоже сходила. Говорю же - готовились крепко. Знала, что шандарахнет по полной. Там рассказывать, в целом, нечего, кроме мааааленькой глупой детали. Мальчик мой приперся с компьютером. И пока мы сидели в кафе, отвечал в свой рабочий чат про какие-то сраные акции. Мол, вот это вот покупаем, а вот это давайте скинем. Дважды суженому звонили: раз - по зуму, второй раз - в мессенджер. И всё время пиликал "слак". Я ему говорю: - Может, это... Может, завтра тогда увидимся? - Не, вот это вот моя жизнь. Привыкай прямо с первого раза. А то навешаешь на меня ожиданий - а мне потом всю жизнь соответствуй. Мне хотелось его накормить. У него, понимаете, скулы... Как сказать-то? Вот был у меня стриптизер, у которого в выемках пресса можно было делать "закладки". А у этого были скулы, куда можно сажать картошку. Уж не знаю, какие там акции. Но надеюсь, что свинофермы. А когда накрыло луною - мы попёрлись гулять с Марией. Она тоже, знаете, стреляная. Два раза в день продаёт квартиру. К ней сейчас на арендную двушку урукхаи какие-то шляются - смотрят, как она там живет. Придираются к унитазу. Нет, ну добрая - вот и показывает. Потому что хозяйке некогда: у неё ж очень много дел. Ну, квартиру продать, а Марию выкинуть. Как узбечку с тюками на улицу. В общем, весело. Шли пополуночи. Ничему уже не удивлялись - ни каким-то браткам в цепочках, ни мужчине в сплошной колготке, ни огромной шикарной женщине, целиком покрашенной в красный, ни стихийной дискотеке в кофейне - ничему. Это Питер, тут сразу заметно, что мирок основательно ёбнулся. Взяли кофе, сидим на улице. Обсуждаем, как жить в утопии. Ну, Мария культурная женщина, матом просто-таки разговаривает: - Чат парадной! Посты про вакцины! Путин! Гейтс! Тюрьму откопали! Запретили корма для кошек! Я вздыхаю. Какая-то женщина очень сильно как будто за восемьдесят, пристает за соседним столиком к молодым пацанам-студентам. Страшный сон: морковные губы, кружева, трость, розаны на шляпке. Начиналось-то безобидно - попросила у них сигарету. А теперь - прямо клеит их, бедная. И не чувствует, как это выглядит. - Вот я стану такой же, Мария. Как с ума окончательно съеду. Буду цокать на каблуках, подходить к мужичкам под тридцать. Лезть в их личные разговоры, жить учить, просить сигареты. Флиртовать - боже мой, флиртовать! Не врубаться в свою неуместность. И дай бог, чтоб мозги отказали совсем, чтоб потом, когда все это дома прокрутишь - не раскачиваться в шкафу, не хватать себя руками за голову. - То есть, весь твой невроз, Гарри Поттер, в том, что ты боишься невроза? Маша умная. Маша сдержанная. Маша крепится в этом мире. И сидим. Смотрим барную улицу. Нечисть шляется с пивом, с коктейлями. Всяк по-своему ебанулся. В интернете не так заметно. Два каких-то нелепых туловища заблудились со дня Десантника. Один - голый, в трусах, а второй в тельняшке. Прут на столик, роняют кофе. Тот, что несколько полосат, нам орет: - Девки, парня себе возьмите! Я устал уже с ним возиться! Он бухой, но чувак хороший. Маша мне говорит, задумавшись: "Знаешь, что было бы щас неплохо?. Вот как в Вие мелком обвестись - и они нас тогда не увидят".

С мужиками никогда не поймешь, дурак он, или ничего такой, школу закончил. Вот придёт один, сядет напротив. И давай что-то там объяснять и рассказывать. Ну, про долю свою мужицкую. Про приставки, покрышки, танчики. Черт их знает вообще, о чем они там лопочут-то, ты вполуха обычно и слушаешь. Про футбол там чего-то, про код полиморфный. Или про то, как он пятнадцать бандитов у парка отпиздил. Эту чушь вот их заповедную, с отцовским молоком еще впитанную. И на этом этапе, казалось бы, ясно всё: дурачок. Как берёзу сосать - дурачок. И вдруг глядь – а он руки сложил на коленях. И такие те руки прям сильные, жилистые, что в мозгах у тебя послабление. Мол, а может, и не дурачок. Смотришь выше - а там эти косточки, что торчат из штанов вызывающе. Кто им джинсы-то шьет такие? Это что за сексуализация? И опять зашумело в ушах – умный парень-то, сразу видно. Ну а голос? Таким голосом можно даже стихи рассказывать. Ад какой-нибудь отвратительный. Например, Эдуарда Асадова. Проглочу, похвалю, башкой кивну. Как собачка на приборной панели. И пиздит, и пиздит, посмотри на него. Интересно, как ширинка-то эта у них расстёгивается. Вы смеётесь, а бывает, что они и на пуговицах. А мужик ведь считает как? Раз не смогла расстегнуть им ширинку одной рукой – значит, фу, а не баба. Сиди дружи. Слушай чушь эту их про мормышки. А не сложится – ходишь как дура. Видишь руки эти во сне. Тихо пьешь с суровыми подругами детства. Молча так, в темном засранном пабе. С сухариками. Отпускает, но как-то не сразу. Потому что не дал, заморозил во френд-зоне. Ну, расслабишься с официантом. Ущипнешь за задницу бармена. День, неделя, четвертый месяц. Ну, и вроде бы, отпустило. А потом заходишь в соцсети – а он пост написал тугодумный. И читаешь - глазам не веришь! Чото там бубубу биткойны, чото там бубубу Альмадовар. И кристально, отчетливо, ясно понимаешь: вообще идиот. Селфаки в половине ленты и цитаты из душной поэзии. Это как вот меня перемкнуло? Это чем вот я в кухне слушала? Поскорее бы чертов климакс. А то вляпаешься в такое - и сама не заметишь бездну, что глядит на тебя этими блядскими, этими серыми глазами мужицкими. Сколько баб полегло нормальных. А могли б заниматься физикой, математикой, телепортом. А не пиво лакать по пабам. Не лежать потом пузом кверху, не крутить в башке ваши руки.

У меня не было работы. Не было перспектив. Не было плана. А через пару часов весь город еще и узнает, что я собралась в какой-то Таиланд. На что? Зачем? Не сказать, чтобы я испугалась, но, давайте начистоту: у меня никогда не было удаленной работы, я никогда не жила в тропиках. Ехать мне было решительно некуда, да что там - даже вещи сгрузить из съемной квартиры было некому. Жила я бесследно. И старалась нигде не оставлять зарубок - потому что никуда не возвращалась дважды. А когда мои легкие заполнял запах плесени, я всегда делала одно и то же: озвучивала вслух на большую аудиторию первую же идиотскую мысль, пришедшую в голову. Так я перевелась из периферийного вуза в столичный. Так уехала жить в Москву. Так одним душным и потным вечером, когда в горле стоял привкус гари и смога – пообещала переехать в Питер. И свалила на следующий день, побросав всё: карьеру, друзей и какую-то даже семью в виде пьяного бас-гитариста. Но Таиланд после всратого деда? Я представила паутину, которой оплёл меня Питер. Ну, подружки какие-то. Два романа. В том и этом – я вроде мухи, из которой тянули соки. Очень плохонькая квартирка. Отвратительная работа. Всё равно никакой решимости. Притупился рязанский задор. Вышла затемно, шла витринами. Невский, Лиговский, Маяковка. У какого-то стока застыла: там, в софитах ночной подсветки на меня смотрели они: яркие, новенькие и кислотные оранжевые дедовские калоши. Телефон разрывался от входящих, в город выползали ночные сумасшедшие. Я прыгнула в метро и поехала собирать вещи. На следующий день незнакомая женщина написала мне в фейсбуке странное письмо. Что она прочитала мой текст о Сэлинджере и хочет предложить мне работу редактора. Зарплата в два раза превышала мой предыдущий доход. Через два дня нашелся "свой человек в Сиаме", который оперативно снял мне дом и мотоцикл. Через неделю я с одним рюкзаком ехала в аэропорт. Там лежал ноутбук, книжка Сэлинджера и калоши. По телу разливалось спокойное, мягкое тепло – я все делала правильно, потому что в очередной раз ничего не решала сама. Так, ворона накаркала. Дед подсказал. Калоши подвернулись носками к выходу. И темный эльф снова бежал по уже пройденным тропам, чтобы посмотреть, как его броня разгоняет плесень и гарь. На три года меня хватило. Калоши – и те дольше служат.

Какой-то особенно длинной осенью я сидела на набережной реки Фонтанки и усердно работала. Мой темный эльф семьдесят второго уровня как раз нашел себе легендарную броню – и орки сами валились мордами в землю. Я ликовала: надо было, конечно, бежать и мочить генерального босса - но соблазн пораскидывать нечисть одним своим видом был предельно велик. Я сомлела, не заметив, как босс вдруг возник за спиной. – Мы ж поставили тебе кейлоггер, как ты играешь-то? – А его программист мой снес, здравствуйте. – Какой еще твой программист? – Ну, с того сайта, что вы мне заблокировали, помните? Зря блокировали, классный сайт. Всё нормально уже, работает. Генеральный нахмурился. Делать со мною было решительно нечего - я считала, что по праву саботирую все нормы корпоративной этики, принося компании самый большой доход. И могу диктовать свои правила. Но вокруг все роптали – и, как ни крути, я морально разлагала дисциплину. Босс хлопнул кружкой по столу. Зазвенела посуда. Повисла густая, материальная тишина, через которую отчетливо вдруг пробилась ворона. Она истерически кашлянула за окном и внезапно заорала простуженным басом. – Я тебя уволю – в такую же ноту крякнул босс и за окном снова стихло. Думаешь, не уволю? Пиши заявление по собственному желанию. – А причиной указывать, что вы самодур? Или что там писать, почему я желаю-то? – Думаешь, мы без тебя никто? Это ты без нас на биржу пойдешь. Я тебе такую рекомендацию дам - пирожками торговать не возьмут. – Всралась мне ваша рекомендация. Я витиевато расписалась на заявлении, открыла интернет и стала набирать что-то вроде крика о помощи. Мол, пала жертвой кровавого деспота, остаюсь без работы, хватайте, пока не сманили. Запахло плесенью - кто-то тихо открыл окно в мокрый Питер. Зазнобило. Куда я пойду? Текстов я не писала три года. Продавать что-то - очень устала. Телефон этот сраный, мол, здравствуйте, я представляю компанию "Рога и копыта". Все компании города я представляла в гробу. И работать вообще не хотела. Что хочу-то? Куда мне податься? Вышла в сизую хлябь Фонтанки. Мимо топали хмурые люди, дед какой-то стоял в калошах. Очень чистых, оранжевых, новеньких. И забивал косяк узловатыми пальцами. Я подошла. Поковыряла ботинком поребрик. – Слыш, отец. Хороша ли дурь-то? – Да не знаю я. Взял у внука. У него там экзамены завтра. В автошколе. Ты будешь? Дед протянул козью ногу. Покурили. Еще постояли. – Ты в Таиланде была? – Где? – В Таиланде! Говорят, там мужики себе операции делают. Отрезают член, чтоб работать в салонах массажа. Причиндалы им, что ли, мешают? Ты была на массаже? – Схожу сейчас. Через сорок минут я дошла до салона массажа. Выбирала, читала, приценивалась. Все это было совершенно не вовремя. В едко пахнущей благовониями малюсенькой комнате я сняла легендарную броню и напялила марлевые трусы. Покрутила головой, чихнула - и легла навзничь в дырку стола. Зазвонил телефон, подруга прочла, что меня уволили. И спешила узнать подробности. Трубка сильно кричала: И что ты теперь? Резюме ты составила? Сферу выбрала? Эйчар есть знакомый, отбирает вакансии по зарплате. Зато точно не нарвешься на сраный стартап! Позвонить ей? Деньги есть у тебя? За квартиру ты в этом месяце уже заплатила? Чо молчишь, план-то есть у тебя? План был, вообще-то, узнать, мешают ли причиндалы массажистам. Но по мне уже ползала биологическая женщина, которой эти технологические препоны были неведомы. "Какой неудачный сегодня день", – подумала я, а в трубку сказала: "Не надо эйчара. Я в Таиланд поеду. Насовсем. Позвоню, как устроюсь." В этот момент в спине что-то хрустнуло – и по телу разлилось спокойное, мягкое тепло.

Мы с подругой называем меня полуджокером. Это, в общем, такой человек, которому очень везет по жизни. Ему постоянно выпадает заветный шанс. Но он шанс этот феерично прощёлкивает – так, что впору специальную премию учреждать. Нет, серьезно, должна же быть премия, которая дается в утешение тем, кто разбил себе морду на финише. Полуджокерам. Полувезунчикам. Тем, кто вечно одною ногой в серебре. А второй - ну, известно, в чём. И стоит эдак враскоряку. И зияет апофеозом. Тем, кто несколько недалёк. Тем, кто доллары продал по тридцать. Кто уехал из сказочных тропиков за неделю до пандемии, а друзья понаоставались. И торчали там по полгода на дотации государства и вполне сердобольных балийцев. Тем, кто подал на Diversity Visa Lottery, но не знал, что вообще-то выиграл, и не помнил, что когда-то играл. И опомнился лет через десять. Тем, кто долго имел право почвы на какое-нибудь еврогражданство, но опять же - не знал. А потом оно кончилось. Тем, кто в бытность свою клошаром продал пьяному букинисту манускрипт 15 века. За какие-то 30 долларов. А он стоил почти что 300. Нет, не долларов, триста тысяч. Тем, кто жил восемь лет с человеком и платил за аренду квартиры. А она была типа в собственности. И платить за неё не пристало. Тем, кто чёрт его знает когда очень пьяный купил биткоинов, но забыл от них заветные цифры. Такой знаете, миллионер. Которого даже букинисты жалеют - вот же память у человека. А ведь мог бы в парчу сморкаться. Тем, кто гордо пошел на посадку, а его перепутали со звездою. И перевели в бизнес-класс от щедрот. И принесли дорогого шампанского. Но потом вторично узнали и с позором вернули в эконом к туалету. Потому что не стоило было два года назад спать со стюардом. И цинично выставлять его потом на мороз в мокрой куртке. Этот список, конечно же, можно продолжить. Но ведь стыд заливает лицо. Есть же где-то другая форма везения? Та, которая врубается на последнем этапе. Когда уже, казалось бы, взят главный приз и заказано место на кладбище. Когда ты случайно засунул башку в работающий ускоритель элементарных частиц и схватил, по оценкам, 200 000 рентген. И - ну вот она, премия Дарвина! Но ты вдруг не только выжил, но и стал кандидатом наук. И живешь себе, припеваючи. И даёшь интервью и автографы. Это я википедию читаю. Или когда ты случайно, совершенно опять же случайно, обожравшись плодами манцинеллы, запиваешь их молоком – потому что ебанут до экзотики и всегда запивал молоком непонятную срань с деревьев – и нечаянно выживаешь. Ну, совпало вот у тебя. И даешь интервью и автографы. И вообще ты один только выживший. Или замуж тебя позвали неприметным каким-нибудь способом. Например, в переписке фейсбука. И ты нахуй-то не послал, а сперва посмотрел на страничку. Убедился, что за все твои муки, небеса, наконец, послали Аполлона в золотой колеснице. Но куда там, мы ж полуджокеры. Нам хоть в рот пихай золотую ложку - мы подавимся и отплюнем. Чтобы ртом этим позже хлебать - ну известно чего. Если вы, например, меценат, вот идея вам для новой премии. Лозунг будет "они шли к успеху". Ну, и удавились финишной ленточкой. Эту премию можно смело называть моим добрым именем. Очень много я не возьму - обосрусь на переговорах. Так что - смело пишите, обсудим.

А и не было в моей жизни ничего более стабильного, чем отношение к так называемой русской деревне. Чистая, прекрасная своей незамутнённостью, временами фанатичная, но и постоянная, как лежачий камень не_на_висть сопровождала меня долгие годы. – Заасфальтировать бы тут всё к чертовой матери – ныла я, подозрительно щурясь на наши семейные ровные грядки, теплицы и вёдра компоста. Над забором садилось раскаленное солнце, дикий рой злобных ос и слепней покидал пастораль. Смена пажеского караула, время вражеской комарильи. Я брезгливо подпрыгивала и лупила себя по разодранным в кровь детским ляжкам. Я орала проклятья, смеша всю округу. — Дайте вырасти, бляди – ужо и увидите! Я картошку–то буду в магазине брать! И капусту буду брать в магазине. И свеклу! Батя ржал – театральнее некуда, запрокинув башку в небеса и шуруя в костре кочергою. В рот ему попадали мошки, он плевался — и снова ржал. После жатвы в семье намечалась картошка. Идеальная, свойская, с грядки. С крупной солью, слезами детскими. – В магазине, бля, ай да цаца. Грабли на! И в кого ты такая? Видно, люди не брешут, когда говорят, что в семье, дескать, не без урода. Детский труд у нас был не тяжелым: по весне мы копали грядки. Чернозёмом там и не пахло, в основном, мы копали глину. Говновоз дядя Саша возил нам говно — целый кузов огромного трактора. Ну, выкапываешь лопату. Погружаешь вилы в говнище. Набираешь его, прикапываешь – и считай, что удобрила землю. Как вскопаешь четыре грядки — так иди на свою дискотеку. Наплясалась? Теперь сажаем: тут картоху, тут свеклу ебучую, тут — капусту. Еще теплицы. Огурцы, кабачки, помидоры. Кабачков надо очень много, потому что продукт хороший. И икра с него и... икорка. Сука, два гаража этих банок, но на случай войны с Америкой заготовим еще сорок литров. Как взойдет - начинай окучивать. Тяпку, варежки и калоши. Вся в говне, поте, грязи - до ночи. А тебе еще на дискотеку. Потому что Сережка Котов как-то странно смотрел на Наташку. Ну, конечно, Наташка красивая. Вил с говном никогда не держала. У нее и родители чистенькие. Мать - учительница, батя - летчик. Лето тащится к середине? Приготовься блевать фонтаном. Вот тебе трехлитровая банка - дуй в картошку, ищи колорадов. Те, которые как икра, или даже вот полосатые - те нормальные, в рожу не брызжут. А которые в точечку розовые – этих сложно давить кирпичами. Батя, вишь ли, бензин экономил, поджигать не давал, мол, раздавишь. Ну, и брызгаются в харю. А тебе еще на дискотеку. Потому что Сережка Котов с этой дурой уже целовался. Ну, подумаешь, батя-летчик. У нее же пальцы лопатой. Ну, не знаю, как объяснить-то. Очень, сука, смешные ногти: будто кто-то их вставил неправильно. Получилось не вдоль. Поперек. Я таких никогда не видала. Подавила жуков? Вот те гусеницы. Всю капусту пожрали - дави давай. Прям руками дави на капусте. Экологическое производство. И улитки еще. Тут инструкций не выдано: хочешь жарь на костре - да и жри их. Но чтоб в грядках улиток не было. Вот как справишься - на дискотеку. Лето катится к чертовой осени? Собирай урожай, уродина. Не бывает, чтоб люди нормальные в магазин за картошкой бегали. Вот лопата, копай, убогая. Убеждайся, что говно дядьсашино - окончательно изговнякалось. Нехорошее, в общем, говно. Что вот сколько ты закопала - столько щас из земли и достанешь. Охренительный бизнес-план, чтоб картошка в земле хранилась. Ну, на лето зарыли - и вырыли. Щас пожрем - вот в костре и зажарим. Перемажемся все, отдадим полжопы на съедение сраным мошкам - и пожрем. Ресторан "Деревня". Можно даже икру открыть. Только вот её в этом доме отродясь же никто и жрал-то. Тридцать лет прошло, Яндекс-доставка. Покупаю уже пожаренное. Приготовленное с любовью и слезами чужих детей. Бати нет. Мать чего-то сажает. Я заказываю из ресторанов. Обещала же? Вот, пожалуйста. Я сама всего тут добилась. Я не стала ни нейробиологом, ни хирургом, ни психиатром. Ни юристом, ни переводчиком. Покупаю картоху в магазе. Вот и всё, чего я достигла. Это, в общем, уже немало.

Петербург - это вообще не про голых людей на Марсовом поле. Не про глупых человеческих нерп брюхом вверх вдоль коричневого залива. Питер - это когда ты идешь по Литейному, завернувшись в три слоя французского шарфа - и заруливаешь в библиотеку, чтоб согреться в начале июля. Ну, в особенную библиотеку. Очень питерскую, с винишком. Куда можно войти, попросить себе тряпку – ту, что ходит у них под названием плед, заказать шот "боярского", и схватить с полки книжку – наугад, разумеется, чо уж там. Это будут, конечно, Стругацкие. Прям какие-нибудь "Гадкие лебеди". Ну, и если открыть ее махом, с разбегу, на любой абсолютно странице, то найдешь отпечаток чьего=нибудь пальца и подтеки отчетливых слез – тех, что палец дрожащий размазывал по излюбленным строчкам про дождь: "А дождь будет падать на пустой город, размывая мостовые, сочиться сквозь гнилые крыши… Потом смоет всё, растворит город в первобытной земле, но не остановится, а будет падать и падать. …Будет падать и падать, а потом земля напитается, и взойдёт новый посев, каких раньше не бывало, и не будет плевел среди сплошных злаков. Но не будет и нас, чтобы насладиться новой вселенной" (с) Здесь, ты, конечно, еще и вина бахнешь. Причем, попросишь толстую добрую библиотекаршу всю бутылку отдать, чтоб не гонять её напрасно меж полок. Она посмотрит на тебя эдак по–матерински, вздохнет, мол, "мужика тебе надо" и поставит перед тобой весь запас кислого Шираза. Или терпкого Зинфанделя. Уж ты–то разбираешься, 20 лет в Питере, почти винный дембель.

Познакомлюсь с мужчиной с кондиционером. О себе: ладно, уговорил. Только поставь на шестнадцать градусов.

Вообще, людишки вокруг меня сплошь первосортные, не мне чета. Один, например Олёша - удивительно подвержен ритуалам. "В жизни вообще ничего не имеет смысла, поэтому смысл себе надо придумывать" - важно говорит он – и придумывает. И первое, обо что спотыкаешься при случайном сближении с Олёшей – так это то, что он рожу бреет. Всегда и в любых обстоятельствах. Забрось такого на необитаемый остров – так он камень о камень заточит – и будет брить свою рожу у синего моря, взбивая в пену трупы медуз и орошая себя после акта какой-нибудь выжимкой из ромашек. И когда б ни приплыл корабль, чтоб Олёшу спасти и забрать – он готов, гладко выбрит, надушен. Даже если медведь отожрал ему ноги. Однажды Олёша загремел в медицинское учреждение с прободением какой-то там язвы. Оперировали, вливали наркоз. Так Олёша хватался за руки медсёстр и орал благим матом про то, что ему очень надо опасную бритву. Сёстры в ужасе были, искали. И на той, что нашла, он женился. Звали Лидочкой - милая женщина. Повелась на вопрос гигиены. Расставались они через год: она театрально ломала руки и рыдала в старинное зеркало: мол, Олеша, останови меня! Скажи мне слова, дай по роже! Дальше падала в чемоданы, ожидая развязки, катарсиса. Но Олеша лишь молча прошел в свою ванну, вскрыл ключом нижний ящик, достал помазок и опасную бритву – ну, и принялся мылить рожу. Так семейная жизнь и закончилась. У меня из психических припиздей - ничего, с чем бы можно сходить к психологу. Брить могу. Но могу и не брить. Чашки могут стоять где тарелки. Сапоги могут быть и грязными, полотенца висеть не по цвету. На рабочем столе могут быть ярлычки, раздражающие всех увидевших. Книги могут лежать в туалете. Зубы чиститься после кофе. Я спокойно хожу по трещинкам и меж плиточек на асфальте. Сплю с любой стороны кровати. А когда выхожу из наркоза, мне вообще ничего не надо. Среди всех существ пищевой цепочки - я наименее сильно окрашена. И ни припизди у меня нет, ни бритвочки. Это сложно осознавать даже здесь – перед лицом всех собравшихся. Что со мной будет на необитаемом острове - вообще себе сложно представить. А на остров пора, суть уже накатила. И не будь у людей паспортов - я б с пустыми карманами ездила. Вообще чтоб без чемоданов, потому что я до нелепости не понимаю, чего туда класть-то. Может, бритву. Но нахер мне бритва? От меня втихаря уходят, пока я сплю на любой стороне кровати и не способна заявить отношение.

Черт его знает, сколько лет этой фотографии. Друг прислал. И знаете, я даже не помню, какой из этих видавших виды двухколесных "психов" мой. Возможно, серый. Но я точно, до слез, до мгновенно сжавшегося в комочек сердечка - помню эти уродские сандалеты. Любимые мои, пластиковые. Я их на каком-то тайском рынке купила рублей за сто - и не снимала годами. И еще я помню этот лес. Это вам он кажется обычным, редким, лысым и неприглядным. Это лес по дороге в Сантикири - кажется, лучшее место во всем Таиланде. Мы тогда с этим другом моим ездили нюхать чай, упиваться чаем и сажать в чай огромное солнце. Бывшая опиумная долина, золотой треугольник, свобода и редкое счастье понимать, что границы открыты. Вон они - только руку протяни. Вон Лаос через реку. А это Бирма. А вот там торчит кусочек Китая - казино, игровые зоны. Сразу видно, Китай, мы туда в другой раз поедем. Прям на этих вот "психах" поедем, ну а хули там ехать-то. Черт возьми, дорогие бермята. Я не знаю, какой тут вывод. Вы когда свои пейзажи фотографируете - ставьте маленькие сандалеты. Одно это уже отличит вас от других пейзажистов ленты. Хули море-то мне, хули лесочек. Вон сандальки – там был человек. Был свободен, мечтал о Китае. Ни в чуму не верил, ни в тюрьму, ни в какой-то глобальный кризис. Просто ехал вперед с лучшим другом.

Вот вы мне всё время говорили: Алена! А Алёна - это я. Не смотри "Капитан Марвел", это худшая часть франшизы. И тёлка тебя выбесит эта феминистическая, и сюжетец этот тазораскалывающий. Какие вы бездушные, честное слово. Плохие люди, неприятные очень сильно. Почему же вы мне не сказали, что там есть кошка Гуся и молодой угарный Ник Фьюри, который с этой кошкой полфильма сюсюкает, как гусыня над рисовым полем? Это же прелесть и хлюпанье сердца! Уходите отсюда, хладнокровные. Если вас кошечка не растрогала, то пусть вам четвертую серию Локи только до титров покажут. Силясь найти в вас хоть капельку человечности. Вы прослушали очередной выпуск передачи "Алена и её изысканный вкус в отношении кинематографа". Продолжайте пытаться заводить со мной разговор про арт=хаус и золотую сокровищницу старого Голливуда, не возбраняется. Я даже на колени перед вами встану, умненькими. И рот в изумлении открою. Мол, надо же, какой дивный вид человека высокогопомпезного: аж кино без котяточек смотрит!

Свою "внутреннюю богиню" я пыталась будить восемь раз. Посещала курсы минета, подрабатывала журналистикой, покупала красные стринги и наклеивала себе ресницы из поджопной шерсти какого-то драгоценного грызуна. Очень хлопала, но не взлетела – не такого полета птица. Не трудитесь на это указывать. Каждый раз, когда вы мне пишете "будь попроще - и выйдешь замуж" - я вздыхаю и соглашаюсь, обещая себе стараться. Я даже вычеркиваю из ближнего круга всех людей с троекратным образованием – всех лингвистов и клиодинамику, всех биологов, антропологов, психиатров, переводчиков с суахили, программистов и даже писателей. И записываюсь на ноготочки. И вот там я ищу подружек. Или там – или в инстаграмах. Всяких коучей, йогов, сексологов, нумерологов, картоукладчиков на судьбу, ректоров спектральных геометрий и прочих красивых девиц с упругой задницей и той самой "незамутненностью", которая заставляет мужчин сомневаться в собственных сокровенных желаниях. - Я вот выебать это хочу, или уебать этому с разворота? Все решается в пользу первого, я сто раз наблюдала такое. Потому-то я им и завидую. Этим девицам с незамутнённостью. Тут вы правы, спасибо, что пишете. Сообщаете, что это такая вот зависть к Богиням, которые проще – и люди к ним тянутся. Я с младенчества падаю ниц в восхищении перед Богинями всех мастей и рода занятий. Они не ходят – они летают как птицы. Не насасывают, а создают. Не работают, а развиваются. Не влюбляются, а позволяют. Вдохновляют, опять же, наполняют дыханием маточки своих задроченных работой банкиров. Мои банкиры со мной советуются относительно акций Теслы – ну а им покупают айфоны. Потому что нехрен выпендриваться. Один раз я пила с такой богиней компот на веранде ресторана "Блок", что в Таврическом. По работе, не от восхищения. И рассказывала ей что-то двусложное, не надеясь на понимание. Вдруг Богиня наморщила лобик. На лице через ботокс и пудру проступило осмысленное выражение. Я пришла в мистический ужас. Что такое? Чего я сказала? Неужели сломала её только что лично на каком-то деепричастии? Мне её банкир рожу обглодает! Эй, очнись, ты чего? Тук по темечку. - Извините, Снежана, я что-то не то сказала? Вы как будто задумались, это странно. - Нет, зачем. Просто я, пока тебя слушала, чтобы время своё зря не терять, делала писечкой упражнение Кегли. И ненарочно сейчас вот кончила. Понимаете? Я стараюсь. Но когда вы мне что-то советуете, приносите хотя бы кеглю. С кеглей, может, оно и попроще.