Взгляд на вещи

В поисках фактуры для проекта просматривала фотографии старой Москвы: искала, за что можно зацепиться, чтобы уловить дух города. Так нашлись костюмы к спектаклю «Синяя птица» — это 1908 год и первая постановка пьесы в Московском Художественном театре. Над оформлением спектакля работал Владимир Егоров: когда-то он учился у Шехтеля, позже — познакомился со Станиславским и так попал в театр. Меня покорил костюм Воды — актриса в нем «сложена» пополам, ее волосы превращаются в потоки, а сам силуэт становится рекой.

Осенью хвалила здесь мемуары Вертинского, а в выходные они «ожили» на камерной выставке в Литературном музее. Как иллюстрация к прочитанным главам — вещи и документы из архива семьи, которые в музей передала дочь Вертинского. В залах играет «Танго Магнолия», на стенах развешаны старые пластинки, а под стеклом лежат предметы, хранящие в себе время. Сердце екнуло дважды: первый раз — при виде броши в форме белой гардении, которую Вертинский носил на концертах в Шанхае; второй — от трогательных карточек, которые он вкладывал в букеты будущей жене. Выставка иллюстрирует тезис о человеке мира: хотя Вертинский сильно тосковал по родине в эмиграции, в поездках он прожил не одну жизнь. После прочтения книги у нас с друзьями появилась шутливая фраза: нужно вертеться, как Вертинский, что бы ни случилось.

Недавно на рабочей встрече заказчик сказал, что тоскует по «уходящей элегантности» и ему бы хотелось сохранить это чувство в новом проекте. Собственно, исследование этого чувства занимает меня сейчас больше всего: я собираю удачные кейсы реставрации зданий, рассматриваю старые съемки и анализирую, как сегодня живут компании, основанные столетие назад. У той культуры жизни были другие визуальные коды — менее нарочитые, они не кричали с рекламных афиш. Продукт был важнее упаковки, а маркетинг казался легким и изобретательным. Изменился образ жизни (его темп и качество), и вслед за ним стала меняться картинка: сейчас ей приходится бороться за внимание, чтобы получить свои несколько секунд. По этой причине многие визуальные решения стали невостребованными: они недостаточно эффектные, чтобы не потеряться в ленте новостей. Парадокс в том, что на общем фоне именно такие работы выделяются своей «тихой» интонацией — как эта съемка украшений из американского L’officiel.

Летом писала о неожиданной находке: тогда я остановилась в гостях у подруги, которая живет в дореволюционном доме, и мы случайно узнали, что в начале века здесь жила фотограф Устинья Риттер. Где-то в соседней квартире было устроено ее фотоателье. Один из самых известных портретов, сделанных, по видимости, там же — Шаляпин, сидящий на венском стуле. Здесь хочется расставить акценты: идет 1904 год, и женщина-фотограф открывает свое дело в центре Москвы. Фотография выше нашлась на петербургском аукционе — и вернулась туда, где была сделана, спустя 120 лет. На обратной стороне имеется заветная надпись «негативы хранятся» и подпись, которую нелегко разобрать: «Если когда-нибудь захочется вспомнить» и «Милому философу». Этим текстом хочется навести неравнодушных к фотографии на пока не оформленный рынок — коллекционеры продают удивительные вещи за очень небольшие деньги. В фотографии пока нет модных галерей и светских площадок, тем ценнее возможные находки.

Я люблю фотографии, которые соединяют в себе истории сразу нескольких героев, как этот портрет. В кадре — художница и писательница Маргарет Шевилл, за ним — Имоджен Каннингем. Полноправный участник сюжета — украшение Александра Колдера, которое он сделал специально для Маргарет.

Завершила предыдущий год в театре — на «Сказках Пушкина» в постановке Роберта Уилсона. После спектакля стало понятно, почему режиссер так популярен сегодня. Это поразительный визуальный аттракцион, когда каждые пять минут происходит смена декораций. Глаз не успевает заскучать, ему то и дело нужно рассматривать новый костюм или причудливые объекты на сцене. Если размышлять, каким может быть массовый театр сегодня, ответ будет: эффектным и не требующим от зрителя усилия. Уилсон в большей степени про картинку, чем про чувство, что не умаляет его таланта. За два часа черный прямоугольник сцены показывает максимум возможностей: свет творит магию, и пространство меняется до неузнаваемости. Это хорошее упражнение для воображения: как сделать лес из ничего? Не зря Уилсона хвалили сюрреалисты.

Вместо новогодней открытки — зеркальный шар школы Баухаус. Дессау, 1929 год.

За утренним кофе смотрела обновления у любимых галерей и каталоги аукционов. Впечатляющий лот на фото — ширма Мориса Жалло из собрания Galerie Marcilhac, 1930-е годы. Я наблюдаю за торгами из интереса к дизайну: как правило, на аукционах продают то, что уже считается ценным, — вещи известных авторов с солидным провенансом. На неожиданные открытия рассчитывать не приходится (за ними — в камерные галереи), но хорошо собранный аукцион фактически не уступает выставке. У Christie’s когда-то был аукцион The Spirit of Paris — тонкая подборка предметов, которая переносила в Париж 20-30-х. От красоты вещей щемило сердце, а все вместе они рассказывали историю о другой эпохе: интерьерах, в которых текла жизнь, и техниках, которые почти забыты сегодня. В этом аукционы схожи с музеями: хоть они и не доступны широкой публике (не считая редких превью), они позволяют сохранять ценные предметы искусства, чья жизнь продолжается в новых коллекциях.

За утренним кофе смотрела обновления у любимых галерей и каталоги аукционов. Впечатляющий лот на фото — ширма Мориса Жалло из собрания Galerie Marcilhac, 1930-е годы. Я наблюдаю за торгами из интереса к дизайну: как правило, на аукционах продают то, что уже считается ценным, это вещи известных авторов с солидным провенансом. На неожиданные открытия рассчитывать не приходится (за ними — в камерные галереи), но хорошо собранный аукцион фактически не уступает выставке. У Christie’s когда-то был аукцион The Spirit of Paris — тонкая подборка предметов, которая переносила в Париж 20-30-х. От красоты вещей щемило сердце, а все вместе они рассказывали историю о другой эпохе: интерьерах, в которых текла жизнь, и техниках, которые почти забыты сегодня. В этом аукционы схожи с музеями: хоть они и не доступны широкой публике (не считая редких превью), они позволяют сохранять ценные предметы искусства, чья жизнь продолжается в новых коллекциях.

Автор снимков, Anthony Berarco, когда-то всерьез увлекся модной фотографией начала прошлого века. Сейчас он преподает ее историю и делает съемки в духе мэтров тех лет. За его взглядом приходят бренды, которые растеряли былой лоск. Кадр выше — из спецпроекта для Tiffany: съемка как оммаж работам Хорста, в главной роли — архивные украшения бренда.

Из недавно сохраненного зацепила эта съемка Loro Piana: она наглядно иллюстрирует, как меняется восприятие роскоши. Винтажный флер здесь неслучаен, он напоминает о временах, когда люкс не имел ничего общего с очередями в бутиках, а был про традиции, ручное производство и высокое качество. Этот реверанс прошлому считывается здесь через стиль съемки: наивно романтичный, немного открыточный.

#jerecommande Какое-то время назад посмотрела лекцию о модной фотографии 90-х, которую подготовила Елизавета Кирсанова, арт-директор и куратор, автор канала «Взгляд на вещи». Рекомендую ее и вам, если тема интересна — у меня разрозненные знания сложились в цельный монохромный пазл. А Лизу попросила поделиться чем-то, что её занимает и вдохновляет сейчас: «Я исследую фотографию около десяти лет, и сейчас мне интереснее всего размышлять о портретах. Сегодня портреты стали сиюминутными, сделанными на ходу, хотя это жанр, который требует внимания и выдержки. Мне очень нравится формат, который в Голливуде начала прошлого века называли «карточкой» кинозвезды. Это студийный портрет, который снимали как визитку актрисы — он должен был четко передавать ее образ, характер, интересные амплуа. От точности снимка зависели карьерные перспективы. Что интересно, такие фотографии жили очень долго — актриса могла пользоваться ими несколько лет, несмотря на смену образа или возраст. Сейчас мы относимся к фотографиям иначе: от съемки до публикации проходит всего ничего, и так же быстро кадры теряют актуальность. Эти портреты — про отказ от быстрого в пользу вечного. Как арт-директор я иногда беру частные съемки и всегда чувствую удовлетворение, когда вижу, как показать человека. Так случаются кадры, которые останутся с ним надолго».

С прошлой лекции прошло уже больше года, но отзывы приходят до сих пор — Юля, спасибо! Ниже я собрала любимые портреты — жанр, о котором много думаю сейчас. Здесь и великая серия Милтона Грина для Марлен Дитрих, и портрет Шарлотты Рэмплинг, который сделала Джун Ньютон (жена Хельмута, она работала под псевдонимом Alice Springs).

Меня с недавних пор манят парфюмерные флаконы, особенно винтажные, — маленькие скульптуры со своим высказыванием. В мемуарах Вертинского, которые я недавно закончила, есть ариеттка «Злые духи», и в ней он упоминает конкретный аромат. Любопытство привело меня к поискам того самого флакона, а там — футляр из шагреневой кожи, шелковая кисточка и черное стекло Baccarat (ах!). Так о них писал Вертинский: Я опять посылаю письмо и тихонько целую страницы И, открыв Ваши злые духи, я вдыхаю их сладостный хмель. И тогда мне так ясно видны эти черные тонкие птицы, Что летят из флакона — на юг, из флакона «Nuit de Nоёl».

После титров включается запись из Англии: сын Ли стоит во дворе ее дома в Фарли. Он посвятил почти всю жизнь наследию матери и попыткам ее понять, разгадать как человека и автора. Эта огромная работа привела к созданию фонда, который хранит работы не только Ли, но и ее мужа, художника-сюрреалиста Роланда Пенроуза, и их друга, фотографа Life Дэвида Шермана. У фонда можно купить digital prints — часть истории приедет в черной папке, перевязанной лентой. Лот, который хочется найти под елкой.

Очень ждала фильм Lee, и вроде бы он так просто сделан, но все равно бьет под дых. История Ли Миллер показана здесь широкими мазками, ровно теми же, что она сама описывает в книге. Быстро промелькнет Франция и шумные вечеринки с друзьями, а после начнутся 40-е. Пару дней осмысляла увиденное и поняла, что это фильм о силе фотографии — способности говорить, когда невозможно подобрать слова. И о насилии, которое случается по обе стороны камеры.

Несколько часов в неделю посвящаю поиску сокровищ — самое интересное часто безымянное, а отдельные находки приводят к открытиям. В подборки собираются тяжелые итальянские люстры, польские кресла и цветное стекло (от мастеров, чьи технологии лежат в основе изделий Lalique). В этих вещах цепляет не только форма, но и контекст — когда предмет хранит в себе целую эпоху. С такой фактурой сейчас хочется работать: искать следы в прошлом и привносить ее в современные проекты.

Какой тонкой красоты кадр — кожаная перчатка вторит «перчатке» металлической, и все вместе напоминает мне о сюрреалистах. Похожим образом Ман Рэй снимал французскую писательницу Лиз Дехарм — историю ее портрета я рассказывала здесь.

Как в подтверждение мыслям попался этот кадр французского бренда au Depart. Как и Thomas Cook, компания появилась в конце XIX века, а период расцвета пришелся на начало следующего — эпоху больших путешествий и моды на Египет в том числе. Перезапуском бренда сейчас занимается арт-директор Франк Дюран (его почерк безошибочно угадывается в кадре). Подпись под фото намекает, что история хорошо продается — особенно тем, кто ее ценит: au Depart pioneered the art of travel goods and transformed the way people explore and dream.

Открыла сезон музеев и буду делиться тронувшими находками: так, на новой выставке о коллекции Щукина я обратила внимание на эту папку в египетском зале. Это альбом фотографий с видами Египта, который выпустила компания Thomas Cook & Son, туристическая фирма, услугами которой пользовался коллекционер. Предметы искусства в зале показаны наравне с его дневником и другими артефактами поездки — рассматривая их, я задумалась, как далеко мы ушли от формата экспедиций, когда путешествие затевалось ради погружения в интересующую культуру (и как хочется к этому вернуться). Экскурсию по выставке провел внук Щукина, и в воздухе чувствовалась такая красивая связь — эпох, поколений и вещей, которые они оставили после себя. Экспозиция получилась тихая и деликатная.