Будни мозгоправа — Психолог Александр Белоусов

Намедни попалось мне на глаза примечательное исследование. Авторы выяснили, что около половины пользователей соцсетей хотя бы раз удаляли со своего смартфона приложения этих социальных сетей из-за тревоги, которую вызывало их использование. Среди миллениалов — 61%, среди зумеров — 56%. Но как всегда, есть нюанс))) И здесь он в том, что отключение от инфопотока и перенасыщенной коммуникации даёт не только эмоциональное облегчение: у каждого пятого опрошенного респондента буквально сразу же после ухода из сети возникает тревога иного рода — не от переизбытка контакта, а от его резкой отмены. Одиночество и цифровая перегрузка оказались двумя сторонами медали одной и той же неотрегулированной потребности в контакте. Бытие в цифре продолжает раскрываться нам с разных интересных сторон. И думается мне, что этот параметр давно пора изучать как отдельное самостоятельное экзистенциальное измерение. И если посмотреть на описанное выше под этим углом, то выходит, что тревога от разрыва связи и тревога от избытка связи — это один и тот же неотрегулированный параметр присутствия, который многие люди в цифровой среде еще не научились удерживать в устойчивой оптимальной середине.

Выбраться из этого порочного круга отчасти помогает не отказ от инструмента, а понимание того, как он устроен на самом деле. То же исследование Gallupзафиксировало, что тревога постоянных пользователей заметно снижается, если руководитель поддерживает команду и объясняет, как работать с инструментом, организует обучение, разъясняет политику его применения, а не оставляет людей наедине со страхом. Но, к вопросу, с которого мы начали. Стоит ли бояться ИИ? Стоит, но как и любой технологии, которую можно применить как во зло, так и во благо. Ждать ли пришествие преподобного Скайнета с терминатором наперевес? Скорее нет, чем да. Однако и в этом случае ИИ будет лишь продолжением человека, который его использует. Так или иначе, а это уже вопросы технологии. Моя же задача была рассказать вам о психологической подоплёке.

Боитесь искусственного интеллекта? Давайте разбираться, стоит ли. Есть занятный факт: чем чаще человек пользуется ИИ на работе, тем сильнее он боится, что этот же ИИ его заменит. Gallup недавно опросил аудиторию пользователей нейросетевых инструментов и получил разрыв по уровню тревоги более чем в два раза между теми, кто юзает нейронки каждый день, и теми, кто делает это пару раз в месяц. И что примечательно: вроде и те используют ИИ и эти используют ИИ, но, как говорится, есть нюанс. Нюанс этот заключается в том, что вроде бы логика как будто должна быть обратной: чем ближе познакомился с инструментом, чем чаще с ним работаешь, тем спокойнее к нему относишься. На практике всё выходит с точностью до наоборот. Первое объяснение довольно простое. Оно заключается в том, что постоянные пользователи видят, что ИИ реально справляется с частью их работы, и делают правильный вывод о риске. Отчасти это так. Стэнфордские экономисты в своих исследованиях показали данные о том, что страх сильнее у тех, кто отдаёт нейросети не второстепенные задачи типа набросков текста, а фундаментальную часть своей работы, вроде написания кода. Получается, что чем ближе инструмент забирается в то, что человек считает своей профессиональной идентичностью, тем страшнее. Но есть и другой слой проблемы, о котором не стоит умалчивать. Каждый раз, когда инструмент справляется быстрее человека, мозг может интерпретировать это не как рост эффективности работы, а как личную угрозу компетентности. И в данном случае это уже не рациональный расчёт рисков, а эмоциональная реакция, похожая на ту, которая возникает, когда коллега вдруг обгоняет тебя там, где ты привык считать себя лучшим. Отсюда и парадокс: чем более полезным человек считает инструмент, тем более выражена его тревога. Пугает людей не бесполезный ИИ, который ничего кроме нейрослопа толком выдать не может, а именно тот, который действительно хорош. Вишенкой на торте добавляется третий слой, когда человек начинает доверять модели не выполнение задач, а сами решения, полагая, что она справится лучше него. И здесь как экзистенциально ориентированный психолог, я усматриваю ни много, ни мало, а делегирование собственной субъектности машине. Отказываясь думать и самоустранившись от руководства процессом, человек становится лишь оператором системы, не вполне понимающим, что эта система делает. И вот здесь важно назвать вещи своими именами: большая часть тревоги вокруг ИИ держится на непонимании того, как эти системы работают, и на почти суеверном отношении к ним. По данным KPMG, около половины опрошенных ими людей признаются, что не разбираются в принципах работы искусственного интеллекта, хотя пользуются им регулярно. Наш мозг не терпит пустоты, и когда происходящее под капотом нейронки для нас — терра инкогнито, он заполняет эту пустоту домыслами, мифами и прочей, несоответствующей действительности информацией. Мы, как обыватели, чаще всего не понимаем механики предсказания следующего токена в языковой модели, поэтому она у нас "думает", "решает" и "понимает". Учёные, изучающие публичный язык описания ИИ, предупреждают: фразы вроде "ИИ решил" или "модель поняла задачу" создают иллюзию сознающего собеседника там, где на деле работает сложная математика статистического угадывания продолжения текста. Мы наделяем алгоритм намерениями, знанием и подобием переживаний, которых там и в помине нет при текущей архитектуре. И вот здесь капкан ловушки когнитивного искажения захлопывается. Если ИИ в голове человека это не инструмент, а что-то вроде квазиразумного существа, его превосходство в скорости или качестве воспринимается как угроза от кого-то, кто тебя обыгрывает, а не как свойство удобной технологии. Это бьёт по чувству компетентности сильнее, чем факт автоматизации рутинной операции. Непонимание рождает антропоморфизацию, антропоморфизация усиливает ощущение угрозы, частое использование подливает масла, показывая раз за разом, что "оно" справляется быстрее. И всё, привет, Скайнет.

Про такую штуку, как нейропластичность чаще вспоминают в контексте восстановления после мозговых катастроф (инсульты, травмы и пр.). Однако порой создается впечатление, что мы начисто забыли тот факт, что это же свойство лежит в основе того, почему психотерапия вообще способна что-то изменить в жизни человека. Считается, что головной мозг не является фиксированной статичной структурой, застывшей после определённого возраста. Связи между нейронами продолжают перестраиваться в ответ на новый опыт на протяжении всей жизни, хотя интенсивность этой перестройки со временем снижается, и то, что легко даётся в детстве, требует больше повторений во взрослом возрасте. Этот процесс и называют нейропластичностью. Именно поэтому регулярная практика по поиску и интеграции новых способов мышления и реагирования, которую предлагает терапия, со временем закрепляется не только на уровне привычки, но и, предположительно, на уровне физиологии нервной системы. Здесь оговорюсь для любознательных, что нейропластичность это не один механизм, а зонтичный термин, объединяющий сразу несколько разных процессов. Синаптическая пластичность отвечает за усиление или ослабление уже существующих связей между нейронами в зависимости от того, как часто они используются совместно. Структурная пластичность идёт дальше и меняет саму архитектуру: разрастаются дендритные шипики, образуются новые синаптические контакты, в некоторых зонах мозга, например в гиппокампе, рождаются новые нейроны. Функциональная пластичность позволяет мозгу перераспределять задачи между областями, если привычный способ обработки информации перестаёт работать. Когда речь идёт о психотерапии, задействованы все эти уровни сразу: сначала многократно повторяемый новый опыт усиливает одни синаптические пути и ослабляет другие, затем при достаточном повторении закрепляются более устойчивые структурные изменения, а на уровне целых сетей меняется сама конфигурация того, какие зоны мозга включаются в ответ на привычные триггеры. Эта механика объясняет, почему разовое инсайтное понимание проблемы редко приводит к устойчивым долгосрочным изменениям, а регулярная, пусть и менее эффектная, практика новых реакций, нового поведения и нового восприятия приводит. Мозгу нужно многократное повторение, чтобы новый паттерн стал таким же автоматическим, как старый, который формировался долгие годы. Данный аспект объясняет скромность реалистичных ожиданий от терапии: изменения редко происходят за одну сессию озарения, зато закреплённые через практику, они оказываются куда устойчивее, чем быстрые техники без повторения в реальной жизни. Особо отмечу и ещё одну сторону этого механизма. Некоторые исследователи полагают, что часть терапевтического эффекта связана с повторяющейся синхронизацией между терапевтом и клиентом внутри сессий, и что эта натренированная способность настраиваться на другого человека постепенно переносится и на отношения за пределами кабинета. Получается, что тренируется не только новый внутренний паттерн реагирования, но и сама способность создавать живой контакт с людьми вокруг. Именно поэтому следует помнить, что основная часть терапии происходит не на сессии. Она происходит между сессиями. Мы можем сколько угодно разговоры разговаривать, однако если их итог остается только в кабинете психолога, то такая терапия будет являться простой говорильней. Интересной, местами захватывающей, местами невыносимой, но лишь дискуссией о том, что происходит. Однако палец, указывающий на луну, еще не луна, а фотография моря — совсем не море. Не правда ли?

Важная история выяснилась не так давно. И, судя по всему, это повлияет на разработку терапевтических маршрутов коренным образом. Дело в том, что дофаминовая система участвует в эмоциональных процессах тревоги и страха через конкретные рецепторы, Д2 класса, расположенные в нейронах префронтальной коры, и это открывает направление исследований, которое пока недооценено в массовом дискурсе о психотерапии, а именно индивидуализацию методов лечения. Исследователи предполагают, что генетические особенности этих рецепторов у конкретного человека могут влиять на то, насколько эффективно для него психотерапевтическое воздействие того или иного вида. Оговорюсь, что это пока область трансляционных исследований, а не готовый клинический инструмент, и рано делать из этого практические рекомендации для кабинета психотерапевта. Однако сама постановка вопроса на повестку весьма важна для тех людей, кто разочаровался в терапии после одной неудачной попытки, не возымевшей эффекта. Методика, которая не подошла в одном случае, не подходит не потому, что терапия «не работает» в принципе, а потому, что подбор метода психотерапии, как и подбор медикаментозной терапии, всё больше выглядит задачей с индивидуальными переменными, а не универсальным решением для всех. В этом контексте тезис о том, что необходимо создавать для каждого человека свою терапию, уже не выглядит метафорой, все больше и больше приближаясь к конкретной нейробиологически обусловленной методологии.

Пять постулатов гуманистической психологии 1. Человек как целостное существо превосходит сумму своих составляющих (иначе говоря, человек не может быть объяснён в результате научного изучения его частичных функций). 2. Человеческое бытие развёртывается в контексте человеческих отношений (иначе говоря, человек не может быть объяснён своими частичными функциями, в которых не принимается в расчёт межличностный опыт). 3. Человек сознаёт себя (и не может быть понят психологией, не учитывающей его непрерывное, многоуровневое самосознавание). 4. Человек имеет выбор (человек не является пассивным наблюдателем процесса своего существования: он творит свой собственный опыт). 5. Человек интенционален (человек обращён в будущее; в его жизни есть цель, ценности и смысл). Джеймс Бьюдженталь, 1963–1964

Психотерапия — это не починка и не обучение посыланию всех на. Психотерапия — это путь к чему-то другому, это отказ от вынужденности в пользу свободы, это выход из уютного маленького болотца в большой и страшный мир. Психотерапия — это инструмент, процесс и способ сделать иначе. Неважно как, неважно лучше или хуже, главное — иначе. Психотерапия — это путешествие к этому «иначе».

Язык психологических и психиатрических терминов разрабатывался для того, чтобы описывать механизмы и феномены психической деятельности, а не для повседневного использования в качестве ярлыков на каждый чих. И уж точно не для применения в качестве вербального оружия для разного рода эмоционального насилия и принуждения. Описывать им все аспекты поведения людей и отношений между ними в быту так же нелепо, как использовать язык химии, физики или медицины для описания повседневных ситуаций. Фраза «ты проявляешь нарциссические черты, нарушая мои границы» вместо «мне плохо, когда ты так поступаешь» ничем не лучше, чем вместо «свари мне двойной эспрессо и положи две ложки сахара» — «проведи экстракцию растворимых веществ из четырнадцати граммов молотой арабики под давлением девять бар, после чего растворите в полученном экстракте сахарозу до молярной концентрации ноль целых сорок четыре сотых моль на литр». Фраза «ты игнорируешь мои чувства, это газлайтинг» вместо «мне больно, что ты делаешь вид, будто этого не было» ничем не лучше, чем вместо «подвинься, ты меня толкаешь» — «прошу скорректировать вектор приложения силы вашего тела, поскольку результирующий импульс, переданный при контакте, превышает порог моей тактильной толерантности». Фраза «это абьюзивные, токсичные отношения» вместо «мне плохо и небезопасно рядом с тобой» ничем не лучше, чем вместо «у меня болит голова» — «фиксирую цефалгию неясной этиологии с вероятной вазоконстрикторной либо вазодилатационной природой, требующую дифференциальной диагностики». Смешно? А теперь вспомните, сколько раз вам самим ставили диагноз на кухне люди, не имеющие ни одного часа клинической практики. И сколько раз вы сами делали то же самое с другими. Термин не делает высказывание умнее. Он делает дистанцию больше, превращая живое чувство в вердикт, который не подлежит обжалованию. С диагнозом ведь не спорят — с ним либо соглашаются, либо отрицают его, что тут же засчитывается как ещё один симптом. А ведь по-хорошему всё, что нужно было сказать, — это «мне больно» или «мне обидно». Но ведь это куда более уязвимая позиция, нежели верхняя позиция диагноста, забравшегося на кафедру.

И эти люди не обязаны учитывать наш огромный анамнез до тех пор, пока мы им об этом не сообщили. Если же мы обозначили границы допустимого, но человек их сознательно игнорирует и нарушает — ну тогда в бан утырка, ибо нефиг))) но это уже совсем другая история.

Моя проблема — это ваши проблемы На самом деле нет. Как многие здесь знают, я, скажем так, не особо зрячий, но это не значит, что весь ТГ должен убрать картинки без альтернативного описания, подстраиваясь под меня. Я живу с определённым рисунком психики и типом личности, однако это не значит, что вы обязаны терпеть мои зихера и подстраивать под них разговор. Моя специфика — только моя. Я её несу, а не выставляю счёт окружающим за факт своего существования, обязывая их оплачивать его с процентами. Я общаюсь с людьми исходя из ценности конкретного человека и значимости для меня контакта с ним. Никак не из ритуала правильных слов, корректных посылов и заранее верхней в коммуникации позиции, ведь я же сирый и убогий, а не он — значит я произвольно устанавливаю правила. Это удобно и открывает огромный простор для манипуляций, но всё же мне эта история как-то претит. Ну назвали меня слепым, а не незрячим — окей, это не проблема, потому что за этим словом стоял живой человек, который хотел мне что-то сказать, а не эксперт по терминологии инвалидности. Да и лучше видеть я от того, незрячим меня окрестили или слепым, не стану))) Кстати, да… Инвалидность — как много в этом звуке для сердца слепенького слилось))) Кому-то милее быть человеком с ограниченными возможностями, кому-то персоной (аааа! Персоной блин!) с особыми потребностями. Какая на хрен разница? Присутствие всё равно важнее протокола. Контакт важнее формы, в которую его завернули. Назовите хоть горшком, только в печь не ставьте и относитесь по-человечески. И вот тут начинается вторая часть марлезонского балета, которая многим не понравится больше первой. Есть разница между доступом и комфортом. Альтернативный текст к картинке для незрячего человека — это не вежливость, это буквально канал, через который к нему приходит информация. Это доступ. А вот выбор слова «слепой» вместо «незрячий» — это уровень комфорта, и на этом уровне я не выставляю ультиматумы. Путать эти вещи — любимый спорт культуры долженствования: в этой парадигме люди часто делают вид, что любая мелкая неточность равна лишению доступа, и требует одинаковой степени вины за оба аспекта. Если пройти по этой дорожке чуть дальше, мы постучимся в ворота дома, где живёт отмена. Человек один раз сказал что-то, что не совпало с вашими ожиданиями. Не оскорбление, не системная жестокость — просто фраза стриггерила, потому что не легла на представление и настроение. И вместо разговора о границах допустимого, о том, как с вами можно, а как нет — блок, тишина, вычёркивание из жизни. Кто-то называет это чисткой окружения. На самом же деле это обычный, набивший всем оскомину гостинг, только применённый в другом контексте и доведённый до идеологии. Всё то же бегство из контакта, однако теперь оно упаковано в обёртку границ и заботы о себе. Вот и выглядит вся эта кухня в глазах её практикующих не как трусость, а как добродетель. Настоящая граница — это когда ты говоришь человеку, что тебе подходит, а что нет, и остаёшься в разговоре достаточно, чтобы увидеть, что будет дальше. Гостинг — это когда ты исчезаешь, не дав человеку ни единого шанса, потому что тебе физически невыносимо оставаться в напряжении несовпадения. Это не про другого человека. Это про то, что ты не выдерживаешь контакт, в котором тебе не гарантирован моментальный комфорт. Я не жду от мира безошибочности. Не стоит сбегать из контакта, если мир один раз оступился. Разница между людьми всё же не в диагнозах и не в травмах, и уж подавно не в том, какие ярлыки мы на всё это хозяйство налепим. Разница в том, что если ценность контакта для нас превышает ресурсы, которые мы тратим на его поддержание — мы остаёмся. Ну а разрыв этого контакта на основании разовой ошибки вокабуляра или нашего предположения о несовпадении позиций всё же больше говорит про нас, нежели про человека, которого мы решили отменить в одностороннем порядке. Нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Если у нас слепота, глухота, аутизм, СДВГ, расстройство личности, травматический бэкграунд и прочее — нам всё равно надо выстраивать отношения с людьми.

Дорогие друзья, Редко я кого-то рекомендую здесь, но пришло время снова это сделать. Если вы разделяете мнение о том, что психология — это серьёзная научно-практическая дисциплина без магического мышления, сладких советов и фраз вроде «просто полюби себя». Тогда вам должен зайти канал Вероники. Она — психолог-консультант. У себя в канале она пишет о том, почему нас тянет в тревожные отношения, как старые сценарии управляют взрослыми выборами, зачем мы становимся слишком удобными для других и почему спокойствие иногда путают со скукой. Здесь — о близости, самоценности, стыде, тревоге и праве быть собой. Прямо, глубоко и по-человечески. Подписывайтесь: https://t.me/nika_psy_channel

Но вы не исчерпываетесь историей. Ваше прошлое влияет на настоящее и будущее, но не определяет их абсолютно. У вас может быть симптом, диагноз, кризис, утрата. Но они не получают монопольную концессию на единственно верный и исчерпывающий ответ на вопрос: «кто вы?» Попробуйте простое упражнение. Закончите три фразы: Сейчас я чаще всего называю себя... Без этой роли или этого определения мне страшно оказаться... Но помимо этого во мне ещё есть... Не ищите красивый ответ. И не торопитесь. Иногда третья строка не приходит сразу. И это тоже важный ответ сам по себе. Возможно, вы слишком долго существовали внутри функции, чтобы свободно услышать того, кто же в ней, как в том теремочке, живёт. Джеймс Бьюдженталь предлагал смотреть на человека не как на вещь с набором застывших характеристик, а как на живой процесс. Вы — не только то, что можете о себе рассказать. Вы ещё и тот, кто замечает этот рассказ. Тот, кто способен услышать фразу «я всегда сильный» и спросить: «а кто решил, что я обязан быть сильным всегда?» Тот, кто замечает «я никому не нужен» и может увидеть в этом не закон мироздания, а старый способ переживать боль. Живая идентичность не похожа на резюме и не обязана быть монолитной. Она меняется. Вмещает в себя противоречия. Может переживать кризис, не превращая его в конец личности. Позволяет быть и руководителем, и растерянным человеком; и родителем, и тем, кому иногда невыносимо; и сильным, и нуждающимся в опоре. Неподвижной бывает только эпитафия. Хотя и про неё британский поэт Джон Китс написал: «Здесь лежит тот, чьё имя написано на воде», — завещав оставить эти слова на своём надгробии. А мы с вами и подавно, покуда живы, не являемся завершёнными проектами. Итоговая сводка ещё не написана и не подшита в архив. Вы — не роль. Не диагноз. Не набор удачных или страшных прилагательных и существительных. Вы — человек, который проживает эту жизнь. Иногда выбирает. Иногда избегает. Иногда ошибается. Иногда предаёт себя. Иногда возвращается к себе. Человек — это текущая река изменений. Вроде бы всё то же русло и те же берега, но в каждый следующий миг вода в ней немного другая. Мы — это пламя костра, чьи языки колышутся и трепыхаются, меняя форму и цвет. Мы не перестаём быть пламенем, пока горим, но всегда находимся в движении. В противном случае это был бы не костёр, а лишь его фотография. Человек — это не застывшая сущность, а непрерывный процесс изменений. Он помнит своё русло, но не остаётся прежней водой. Он узнаваем как пламя, но живёт, пока колышется и меняет форму. И, возможно, это самый честный ответ на вопрос «кто я?».

Кто я? Перед тем как начнём, у меня к вам небольшое предложение для самоисследования. Попробуйте мысленно описать себя. Не профессию. Не возраст. Не семейный статус. Не список достижений, диагнозов и дипломов. Какой вы человек? Кто вы? Попробуйте ответить себе честно, прежде чем читать дальше. У многих в этот момент первыми приходят не слова о себе, а роли. «Я руководитель». «Я мать». «Я тот, кто всё тянет». «Я полезный человек». «Я тревожный». «Я сложный». «Я человек, которого всегда бросают». «Я сильный». Это не неправильные ответы. Тут вообще нет правильного или неправильного. Наши роли, состояния и способы выживать действительно многое о нас говорят. Однако они не отвечают на вопрос целиком. Да и не могут ответить. Ведь роль — это способ быть в определённой части жизни, но далеко не вся жизнь. Состояние — это то, что с вами происходит, но никак не ваша исчерпывающая характеристика. Ваша история — это то, что с вами было когда-то, а не окончательный, во веки веков зафиксированный формат того, кем вы являетесь сейчас и кем будете в дальнейшем. Проблема начинается не тогда, когда у человека много ролей. Роли нужны, ведь это наши способы функционирования и взаимодействия со средой. Их, пожалуй, можно окрестить режимами: руководитель, родитель, партнёр, друг, специалист, сын, дочь — всё это нормальные, живые способы присутствовать в мире в определённых классах ситуаций. Проблема начинается, когда происходит застревание и одна роль монополизирует слово «я». Когда «я руководитель» означает: я не имею права растеряться. Когда «я мать» означает: я не могу хотеть чего-то для себя. Когда «я сильный» означает: мне нельзя просить помощи. Когда «я полезный» означает: без пользы меня не за что любить. Когда «я тревожный» означает: тревога перестаёт быть переживанием и становится мной. Список подобных примеров можно продолжать практически бесконечно. Все они будут про экстраполяцию одного способа взаимодействия со средой на все классы ситуаций этого взаимодействия. Так роль из инструмента адаптации превращается в одиночную камеру театра одного актёра с одной-единственной пьесой в репертуаре. И в этой парадигме, к примеру, увольнение становится не просто потерей работы, а тотальной катастрофой утраты себя. Ведь прежнее «я», полностью захватившее человека, внезапно остаётся без подтверждения. Развод в этом случае — не просто конец отношений. Это «я больше не мужчина», «я больше не женщина», «я больше не тот человек, которого выбирают». Болезнь — не только болезнь, а вообще жесть. Ведь это «я больше не тот, кто может». Может водить машину, путешествовать, зарабатывать и так далее. И с болезнью увы просто так не справиться. А застрявшие в роли родителя рано или поздно сталкиваются с тем, что дети выросли, — и вдруг оказывается, что вместе с ними ушёл ответ на вопрос, зачем вы вообще нужны в этом мире. Кризис идентичности — это далеко не всегда то самое драматичное и отчасти романтизированное «кто я есть?», произнесённое под ночным дождём у чьего-то освещённого свечой окна. Чаще это происходит куда тише и без киношного пафоса. Прежнее понимание того, «кто я?», перестало работать. А нового ещё нет. И в вакууме этой паузы обычно очень тревожно. Хочется немедленно ухватиться за новый ярлык, новую должность, нового партнёра, диагноз, идеологию, духовную практику — да хоть за что угодно, лишь бы снова ощутить твёрдое понимание: «я такой». Есть один неплохой лайфхак. Попробуйте немножко переформулировать: Не «я тревожный», а: «во мне сейчас много тревоги». Не «я неудачник», а: «я переживаю неудачу». Не «я никому не нужен», а: «я привык чувствовать свою нужность, когда бываю полезен». Не «я плохой родитель», а: «я сейчас злюсь, устаю и не понимаю, как быть рядом с ребёнком». Это переформулирование не про позитивное мышление и уж точно не игра в слова. Это растождествление: возвращение пространства между вами и тем, что вас в данный момент захватило. Между вами и тем, что происходит с вами. У вас есть роль. Но вы не равны роли. У вас есть характер. Но характер — не статичная конструкция. У вас есть история.

Можно признать ценность другого человека, не соглашаясь на его предложение. Можно выдержать его недовольство, не бросаясь немедленно спасать, оправдываться или нападать. Можно не делать чужие чувства своей ответственностью, не превращая их при этом в повод унизить собеседника. Терапия не должна учить человека всех посылать по разным адресам с непременной эротической составляющей. Она должна возвращать ему способность выбирать: кого подпускать, на какую дистанцию, что принимать, от чего отказываться и каким языком говорить «нет». Если после терапии человек перестал быть удобным — быть может, с ним наконец-то стало возможно строить честные и уважительные отношения. Если он научился только быть невыносимым — работа ещё не закончена. Психотерапия увеличивает не право на грубость, а способность быть автономным, оставаться в контакте и выбирать форму этого контакта, не разрушая других и не разрушаясь самому.

Давеча в очередной раз прочитал в ленте, что люди после психотерапии превращаются в невыносимых мудаков. Мол, раньше был нормальный, добрый и отзывчивый, всем помогал, на всё соглашался, терпел, а потом сходил к гаду-психологу — и начал посылать всех на хер, требовать уважения к каким-то блин личным границам и разговаривать с окружающими так, будто те не люди, а злостные нарушители режима на особо охраняемом объекте. В этой претензии есть своя сермяжная правда и два типа ситуаций, которые обычно сваливают в одну кучу-малу. Первая: человек действительно перестал быть удобным. Раньше он автоматически впадал в угодничество и пипл-плизинг: соглашался, спасал, одалживал, выслушивал нытьё в три часа ночи, терпел хамство, отменял свои планы, не мог отказать матери, партнёру, друзьям, коллегам и случайному человеку с просьбой: «Ну тебе что, сложно, что ли?» Когда же он начинает говорить «нет», социальная микросистема, десятилетиями существовавшая за счёт его безотказности, закономерно приходит в лютую ярость. И клеймит его столь небогоугодное поведение эгоизмом, чёрствостью, терапией головного мозга и прочими формами морального шантажа. Однако есть и вторая ситуация, о которой говорят заметно реже. Это работа, остановившаяся на стадии грубой компенсации. Иногда терапевт не довёл её до конца, иногда сам человек принял первый результат за конечный, иногда виноват псипоп, который выдал человеку разрешение посылать всех подряд как сертификат зрелой личности, а бывает психотерапевт сам посчитал работу законченной, считая охранительное поведение, выраженное в хамской манере нормальным, опираясь на мнение собственных тараканов. Хотя о чём это я? У психотерапевтов же в голове нет тараканов. Их уже давно съели куда более опасные твари))). Но вернёмся к нашему гражданину, внезапно ставшему мудаком. Иногда человек, всю жизнь существовавший в парадигме соглашательства, обнаруживает идею личных границ и делает с ней примерно то же, что неопытный хирург с бензопилой. Происходит инверсия: прежде границы были диффузными и полностью проницаемыми, а теперь становятся железобетонными и абсолютно фиксированными. Вместо способности различать, где ему плохо, чего он хочет, что готов дать и где обязан остановиться, человек сооружает укрепрайон, обнесённый высокой стеной с пулемётными вышками и минным полем по периметру. Вместо «нет, мне это не подходит» появляется «идите вы все на хер». Вместо разговора — блокировка. Вместо попытки договориться — демонстративное обесценивание. Вместо автономии — компенсаторное быдлячество, легитимизированное психологическим словарём. Это не зрелые границы. Это их первый, грубый и часто вполне понятный суррогат. Человек, которого годами не учили замечать собственные потребности и защищать себя, нередко сначала может защищаться лишь избыточно. В нём накоплено столько злости и ярости за прежнее приспособленчество, что всякий отказ переживается не как конкретное решение в конкретной ситуации, а как маленькая революция с большим приступом гнева и взрывом агрессии вовне. Он начинает мстить всем нынешним и будущим людям в своей жизни за то, что когда-то не мог сказать «нет» людям прошлого. Проблема заключается в том, что границы — это не забор с колючей проволокой, охраняемый военизированным подразделением «Гроздья гнева». Они скорее похожи на клеточную мембрану, которая отделяет клетку от внешнего мира, но не изолирует её от него, обеспечивая обмен со средой. Эта метафорическая мембрана психики пропускает необходимое, удерживает важное, фильтрует вредное и позволяет существовать в контакте. Если же она становится непроницаемой, клетка не становится свободной. Она просто перестаёт жить. Зрелый отказ — это не обязательно мягкий и приятный разговор. Иногда он должен быть коротким, категоричным, резким и без объяснений, особенно там, где есть насилие, принуждение, давление, преследование или систематическое нарушение безопасности. Однако в большинстве человеческих отношений отказ — это тренируемый навык, а не выстрел из базуки матюков и цинизма. Можно сказать: «Я не смогу». Можно сказать: «Мне это не подходит».

Вышеописанные псевдоспециалисты из психопопа в купе с некомпетентными и профнепригодными типа-коллегами внесли свой черный вклад в формирование такого мнения. Однако всё же давайте помнить, что рукожопы и шарлатаны нет-нет, а просачиваются практически в любую профессию, и профессия психолога здесь не является исключением.

Тут намедни в комментариях к посту коллеги увидел обвинение психологов в том, что дескать мы тварюки такие ухудшаем статистику разводов. Хочется высказаться по этому поводу. Утверждение о том, что психологи разрушают браки, регулярно всплывает в публичном пространстве. Взять хотя бы преславутое: «Если жена пошла к психологу, мужу надо идти к адвокату». И действительно, на первый взгляд может показаться, что корреляция реально существует: люди часто принимают решение о разводе в процессе или вскоре после завершения терапии. Однако надо помнить, что корреляция неравно причинность, и обвинять психотерапию в распаде семьи — это все равно что винить аппарат МРТ в наличии патологии. Здесь важно провести жесткую границу между клинической практикой и популярной психологией. Действительно, сейчас развелось огромное количество инстаграм-гуру и прочих долбоёжиков, которые при малейшем дискомфорте выдают клиентам директивные рецепты: бросай его, выбирай себя, избавься от токсичного окружения. Псипоп (бессмысленный и беспощадный) агрессивно продает развод как универсальную таблетку от всех проблем, подменяя сложные процессы динамики в паре примитивным эгоцентризмом. К настоящей психотерапии эта ярмарка лозунгов имеет примерно такое же отношение, как разглагольствование блогеров из бюро диванной экспертизы к реальной политике. Это громкие слова, которые елеем льют людям в уши с целью получения прибыли. Профессиональный психолог никогда не принимает решений за клиента. Я никогда не скажу «бросай его на хрен» или «ты обязана сохранить этот брак». Единственное исключение, где я могу занять директивную позицию — угроза жизни и здоровья в этой семейной системе. Однако это уже несколько иная история. Наша задача состоит не втом, чтобы непременно сохранить или разрушить ячейку общества любой ценой, а помочь человеку встретиться с реальностью, чтобы он взглянул на происходящее без иллюзий и искажений. Психотерапия работает как контрастное вещество в томографе. Если отношения изначально строились на дисфункциональном фундаменте созависимости, паническом страхе одиночества или необходимости отыгрывать старые травмы, терапия неизбежно сделает эти конструкции видимыми. Когда клиент обретает внутреннюю опору, иллюзии рассеиваются. Мертвый брак теряет свой смысл, и человек перестает нуждаться в том, чтобы другим человеком затыкали его собственную экзистенциальную пустоту. Развод здесь, как бы это, возможно, попсово ни звучало — результат обретения субъектности и возвращения себе ответственности за свою жизнь. Отдельная сложная история со своей драматургией начинается тогда, когда речь заходит о парной семейной терапии. Очень часто кабинет семейного психолога превращается в своеобразный хоспис для брака. Пара приходит на терминальной стадии отношений, когда чинить объективно уже нечего. Бессознательно они ищут не примирения, а авторитетную индульгенцию на развод, пытаясь переложить тяжесть ответственности за решение на специалиста. В такой ситуации клиническая задача состоит не в реанимации трупа, а в том, чтобы помочь людям разойтись максимально экологично — не поубивав друг друга в процессе и не сделав собственных детей эмоциональными калеками и орудием мести, используя собственных чад в качестве инструмента давления, манипуляций и шантажа бывших благоверных и не очень. При этом критики психологов в комментариях предпочитают молчать о том, что если в отношениях есть живая ткань, если оба партнера обладают достаточной емкостью для диалога, парная психотерапия может спасти такие семьи. Она переводит их со стадии взаимного использования на уровень зрелой взаимозависимости. Терапия разрушает только то, что уже давно мертво, но тщательно маскировалось под жизнь ради иллюзии безопасности и подкормки неврозов. Вот и получается, что винить зеркало в том, что отражение перестало вам нравиться, как минимум нерационально, а как максимум наивно. Тем не менее, я вынужден признать и долю правоты в том, что у людей сложилось такое предубеждение.

Однако стоит обратить внимание на то, что человек транслирует. Здесь красные флаги: открытое обсуждение клиентских случаев, не имея на то разрешения; чрезмерно агрессивный маркетинг; противоречия повестки; ваша субъективная неприязнь; эмоциональная неустойчивость специалиста. И нет, если психолог пошлёт кого-то нах в комментариях — это не маркер его профнепригодности. Это скорее маркер его здоровых границ. Однако помним, что все хорошо в меру: если он всех посылает по матушке, то это уже настораживает. В целом же, психолог в сети, психолог в частной жизни и психолог в кабинете — это три разные роли, в которых человек проявляется по-разному. Так что присматриваемся, но не путаем сладкое с красным. Десятое: членство в профессиональных сообществах и организациях. Необязательный, но крайне желательный параметр. Прежде всего потому, что являясь членом комьюнити специалистов, человек обменивается опытом и, как правило, находится на острие научного прогресса в нашей сфере. Также, вступая в ассоциацию, специалист принимает обязательства по соблюдению этического кодекса и прочих норм и правил данного сообщества. Во многих психологических ассоциациях имеются комитеты по этике, куда можно обратиться, если психотерапевт начнет творить дичь. В разных странах влияние сообществ различно, но все же это хоть какой-то страховочный контур обратной связи. Одиннадцатое: отзывы — практически бесполезная хрень. Как правило, у всех картинка стандартная: вереница восторженных фидбэков и парочка «все плохо, ужасно, мошенник-шарлатан». Можете открыть страницу отзывов хоть на микроволновку, которой пользуетесь каждый день — увидите аналогичную историю. Также никто не гарантирует от «заказухи». Позитивные и негативные отзывы легко и недорого покупаются. О том как выбирать психотерапевта поговорили. Теперь немного о том, где нашего брата найти. - Сарафанное радио. Способ хороший, однако не гарантированный. Единственный вариант отзывов, которым можно в какой-то степени доверять — это сарафанное радио, но если специалист подошел вашему другу, это не значит, что он подойдет вам. - Агрегаторы: неплохо, но стоит понимать, что это массмаркетовый конвейер, где специалисты проходят ценз компетенций (и это хорошо), но связаны по рукам и ногам в работе правилами платформы (и это плохо). - Сайты психологов (вроде B17 и Псинавигатор) — неплохо. Много специалистов, можно посмотреть, что они пишут и какое у них образование. Можно почитать отзывы. - Соцсети и личные блоги — хорошо. Как я писал выше, можно присмотреться к человеку и сделать осознанный выбор. - Поисковые системы — не рекомендую. Вы попадете на сайт, который, как правило, является продающим лендингом. Он заточен на то, чтобы совершить продажу, а не провести информирование. И если вы попали на него, то скорее всего пришли к конкретному специалисту, уже зная его. Ну вот как-то так. В заключение призываю вас помнить, что выбор психотерапевта — это выбор человека, которому вы доверите работу с одной из самых ценных вещей, что у вас есть — вашей психической реальностью. Подходите к этому прагматично. Не стесняйтесь задавать вопросы. Не бойтесь просить документы о подготовке. Не переживайте, если после первой встречи вы не захотите продолжать. Найти своего специалиста с первого раза — большая удача. Поэтому не останавливайтесь, если сразу не получится. Автор: Александр Сергеевич Белоусов (клинический психолог, психотерапевт).

Он имеет, по сути, эквивалент высшего психологического образования и понимает процессы, происходящие в голове у его подопечных. Третье: личная терапия и регулярная супервизия. Это профессиональная гигиена. Без этого психолог не будет выдерживать ваш материал, а то и будет лечить свои травмы о вас. Вы имеете полное право прямо спросить об этом на первой встрече или даже до нее, на этапе предварительного контакта. Личной терапии должно быть минимум 50 часов, в идеале 150-200. Четвертое: прозрачный сеттинг. Четкие правила оплаты, времени, отмен и переноса сессий. Профессионал выстраивает границы сразу, это фундамент безопасности. Пятое: терапевтический альянс. Вам должно быть безопасно, но далеко не обязательно комфортно. Хорошая терапия часто бывает болезненной и малоприятной, но вы должны чувствовать, что специалист устойчив и выдерживает ваши аффекты. Психолог не всегда берет на ручки и гладит по головке. Иногда он достаточно жестко фрустрирует, бесит и вызывает желание надавать ему по кумполу))) Тут вспоминается анекдот с отсылкой к фильму Аватар: — Как я узнаю своего психолога? — Тебе захочется его убить. Шестое: никакой эзотерики, астрологии, тарологии, кармических долгов перед астральными близнецами, квантовых скачков и регрессий в прошлые жизни. Психотерапия — это научно обоснованный процесс. Терапевтические школы имеют разный уровень доказательности, но они базируются не на том, что Меркурий (обязательно ретроградный) бухает с Сатурном в третьем доме так, что во всех остальных домах стекла звенят. Если вы хотите подобного шаманства — вы можете пойти и к этим колдунологам. Однако вы должны полностью отдавать себе отчёт в том, что это не психотерапия и не психология. Седьмое: стоимость услуг. Здесь нет прямой зависимости цены от компетенций. Мы живем в условиях рыночной экономики и маркетинга, поэтому все «продают» себя по-разному. Можно найти хорошего специалиста за тысячу рублей, а можно за пятьдесят тысяч попасть к профану. Единственный момент — опытный специалист не может стоить копейки. Человек, потративший на свое становление миллионы рублей, проведший больше десяти тысяч часов терапевтических сессий, не будет работать за 500 рублей. Хотя вполне может заниматься волонтерством. Бывает прогрессивная ставка на услуги психотерапевта. Это не мошенничество и не хапужничество. Есть тезис о том, что стоимость терапии должна быть ощутимой, но не должна быть чрезмерной. В этом случае деньги являются показателем вклада в процесс и определяют его ценность. Если человек выбирает потратить на себя, например, 30000 в месяц вместо того, чтобы проесть и пробухать их в ресторанах — он делает осознанный ответственный выбор. Что же касается ценности — если человек тратит на те же рестораны пятьдесят тысяч в день, то терапевтическая сессия за пять тысяч раз в неделю вряд ли будет для него чем-то значимым. Так или иначе, а здесь каждый специалист выдвигает свои условия исходя из собственных компетенций, профессиональных воззрений и, чего уж греха таить, порой и собственной жадности. Восьмое: этичность. Нормальный специалист не будет раздавать советы. Он не скажет «разводись с ним», «бросай эту работу», «сходи в церковь» и т.д. Он не будет вас позорить и обесценивать. Он не станет вас использовать в своих целях. Совершенно точно он никогда не займется с вами сексом. Профессионал держит границы контакта. И даже если он считает, что вам лучше действительно сменить работу, он не будет директивно приказывать это сделать. Он подсветит вам то, почему стоит это сделать, после чего исследует то, почему вы этого сделать не можете или не хотите. Девятое: проявления в сети. Сегодня почти у каждого психолога есть блог, сайт, странички в соцсетях или еще какое-либо медиаприсутствие. И это хорошо. Ведь еще до встречи вы можете посмотреть на человека: что он говорит, как он себя ведет, как выдерживает границы и конфликтные ситуации, какие у него ценности, компетенции и пр. У меня бывали случаи, когда прежде чем прийти ко мне в терапию, люди несколько лет читали меня в сети. Как здесь оценивать? Субъективно — нравится/не нравится.

И снова о том, когда идти к психологу и как его выбрать. Достаточно давно в очередной раз получил два тесно связанных вопроса от аудитории. Первый — как понять, что пора к психологу, если вроде и хочется, но жалко денег, а просто поговорить можно и так. Второй — по каким критериям этого специалиста искать. Наконец-то дошли руки ответить на эти вопросы развернуто. Попробую прояснить базовые моменты. Психотерапия — это не просто поговорить за жизнь. Если вам нужно и достаточно выговориться, то для этого вполне подойдет друг, подруга, попутчик или бармен. Это бесплатно и иногда приносит временное облегчение, а порой и решает проблему за счет нахождения решения. Всё же одна голова — хорошо, а две лучше. Психотерапия же — это клинический процесс реконструкции вашего способа жить и обходиться с собой и реальностью. Теперь, собственно, к тому, как понять, что пора к психологу. Главный критерий — повторяемость паттернов, которые снижают качество вашей жизни, и невозможность справиться с ними привычными способами. Если вы раз за разом выбираете не тех партнеров, упираетесь в так называемый стеклянный потолок, проваливаетесь в апатию или тревогу — это повод для обращения. Сомнение в стиле «жалко финансов» здесь часто выступает формой сопротивления. Вы платите не за беседу, а за профессиональное время, клинический сеттинг и компетенции, которые позволят вам изменить структуру вашей жизни. Это скорее, как сейчас модно говорить, инвестиция в себя, а не простые расходы. Отдельно отмечу медицинскую модель психотерапии. Это уже более структурированный формат работы, направленный на снятие декомпенсации от различных клинических состояний и нозологий: тревожные расстройства, расстройства личности, депрессивные состояния, расстройства адаптации и т.д. Такая терапия часто носит характер симптоматической коррекции (хотя и далеко не всегда) и часто осуществляется в совместном ведении пациента с психиатром. Отдельным подвидом является терапия пациентов с эндогенными расстройствами (БАР, эпилепсия и даже шизофрения). Здесь психотерапевт не может «вылечить» болезнь, но мы работаем над тем, как человеку жить эту жизнь в обществе с его патологией. По сути дела — это реабилитация. Медицинскую модель психотерапии должен проводить специалист с соответствующими компетенциями: это либо врач-психотерапевт, либо клинический психолог. Единственным противопоказанием для психотерапии, по сути, является психоз. Причем не только активный психоз, но и предрасположенность к нему. Психотические расстройства — это вообще отдельная история, которая является епархией исключительно психиатров. Итак, если вы все же приняли решение о том, что вам требуется помощь психолога, то возникает вполне закономерный вопрос о том, как такого специалиста выбрать. Ниже привожу те моменты, на которые стоит обратить внимание при подборе. Первое: наличие фундаментального образования. В идеале — высшее психологическое или медицинское. Если есть специализация или переподготовка по клинической психологии — вообще хорошо. Психотерапевт должен понимать устройство психики, отличать норму от патологии и видеть клиническую картину, а не просто владеть набором разрозненных техник. Второе: длительная подготовка в конкретном признанном методе психотерапии. Краткосрочные трех- и даже девятимесячные курсы не делают из человека специалиста. Отдельно отмечу так называемых свитчеров — это люди, которые, не имея базового высшего образования, пришли в нашу профессию. Это не красный флаг, но всегда следует смотреть на количество и качество подготовки такого психолога. Их образование должно измеряться не сотнями, а тысячами часов. Пример образовательного билда такого специалиста: - Любое высшее образование. - Профпереподготовка по, ну допустим, специальности «Психолог. Преподаватель психологии» или «Практический психолог». Объем 1500-2500 часов. - Профпереподготовка по клинической психологии — 1500-2000 часов. - Профпереподготовка в методе (ЭГП, КПТ и пр.) — от 600 часов. - Ну и набор различных небольших курсов повышения квалификации. С таким специалистом можно работать.