ɴᴏᴛʟᴀʀɪᴍ

И что бы не происходило — если тебя все еще трогает первый снег, значит с тобой все в порядке.

— И неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать… а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, и посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят…

Гуляйте чаще. Учитесь тому, что вам интересно. Растите не ради чужих ожиданий, а ради себя. Не застревайте в плохих моментах и не позволяйте негативу стать вашей привычкой. Живите свою жизнь. Дышите глубже. Замечайте больше. Слушайте себя и других. Чувствуйте момент. Молитесь. Жизнь проходит быстрее, чем нам кажется. И однажды мы поймем, что наша жизнь была не только тем, что с нами происходило, а прежде всего тем, чему мы позволяли занимать свое сердце, мысли и время.

странно, я не в заточении, но мне так хочется свободы.

Одиночество обусловлено не отсутствием людей вокруг, а невозможностью говорить с ними о том, что кажется важным тебе.

🤩🤩🤩

«Невозможно восполнить потерю любимого человека. Никакая истина, никакая искренность, никакая сила, никакая доброта не могут восполнить ее. Нам остается лишь пережить это горе и чему-нибудь научиться. Но эта наука никак не пригодится, когда настанет черед следующего внезапного горя»

…Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же? где же? Все это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей и сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от неё сверкавшие; оторваться не мог от лучей: ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними…Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!» Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорее застрелили.