Даже не верится – восемь лет уже прошло со дня смерти А.П. Чехова. За это время мы закончили японскую войну и насадили в России конституцию. Насадили, но ровно ничего не выросло.
Если бы это случилось при жизни А.П. Чехова, он со свойственным ему одному пессимизмом, конечно, сказал бы:
- Все равно ничего не вырастет…
Но мы на что-то надеялись и обрадовались. Обрадовались и разочаровались.
За восемь лет много было и надежд, и разочарований, со многим мы уже примирились, а смерть Чехова все еще кажется несвоевременной, неожиданной, какой-то нелепостью, против которой хочется протестовать.
Особенно сильно было это настроение в тот момент, когда получилось первое сообщение о смерти Чехова.
Было это в маленьком уездном, облезшем и чахлом городишке, куда я случайно попал. Я сидел в саду на музыке. Вечер был тихий и мягкий. Солнце уходило на покой, музыканты играли что-то тоскливое, и я думал: «совсем как у Чехова».
В унисон музыкантам моя собеседница – милая и простая молодая учительница, - говорила:
- А зимой у нас скучно! Кругом снег, все занесет и не выберешься. Фонарей на улицах нет. Темь ужасная. Ночью иногда волков слышишь. Завоют и долго, долго тянут… Точно просят о чем-то…
Страшно бывает и скучно.
Я сидел, слушал и думал: «совсем, совсем как у Чехова».
И сад с нависшими над озером ивами, узкими и глухими аллеями, скучная серая публика и музыканты – все было знакомое, родное и близкое – чисто чеховское. Сейчас же вспомнился и он, милый добрый Чехов, так просто входивший в душу со своими хмурыми людьми, уставшими больными, разочаровавшимися в жизни. Милый незабвенный Чехов!
И точно нарочно здесь именно в этом тихом чеховском саду я узнал, что он умер. Вы знаете, что веришь обыкновенно тому, чему хочется верить. Ну а разве можно было захотеть поверить, что нет больше в живых Чехова?..
Разве можно было примириться с мыслью, что последним звуком последнего дня прозвучал «Вишневый сад», и не будет больше ни новой повести Чехова, ни новой пьесы. Не хотелось верить и трудно было поверить. Но поверить пришлось, и чувство боли и досады охватило сейчас же после этого. Чувствовалось, что произошло что-то тяжелое и ужасно нелепое.
Прежде всего – нелепое.
В «Раздумьи» Герцена есть фраза: «В природе есть какая-то сардоническая логика, по которой она развивает нелепости чрезвычайно последовательно и безжалостно».
Смерть Чехова – огромная и невыразимая нелепость – есть, конечно, результат целого ряда нелепостей, которые природа в силу своей «сардонической логики» развивала давно уже «чрезвычайно последовательно и безжалостно».
Бодрый и здоровый Чехов вступил в жизнь и сейчас же жизнь насела на него:
- Работай, работай, работай!!!
И так без конца всю жизнь. И Чехов работал… в «Стрекозе». Разве это не нелепость?? Разве не нелепость была потом постоянная зависимость талантливого художника от денег, от авансов, от постоянной помощи «одного толстого журнала» и затем уже в полном расцвете литературной славы – зависимость от разных издателей.
И разве не нелепость – самая большая нелепость – несокрушимая, неизлечимая болезнь, точно символ вечной, тяжелой зависимости духа от тела.
Но нелепость в силу той же самой отмеченной Герценом «сардонической» логики шла, постепенно развиваясь, еще больше. Она чувствовалась уже после смерти Чехова, чувствуется и теперь спустя восемь лет после того, как умер он.
Несмотря на конституцию и все прочее… мы продолжаем еще жить среди тех нелепостей, которые отмечал когда-то Чехов, и если бы воскрес он внезапно и взглянул бы на наше сумрачную, тоскливую жизнь, он с ужасом подумал бы о том, в каком заколдованном тесном кругу нелепостей бьется русская жизнь…
С. Волжский
«Орловский вестник», №174, 12 июля 1912 года
Газетная пыль