Возмутительное профанство

Вытащу, пожалуй, сюда. Посвящается всем неистовым поклонникам могучего Китая и лично товарища Си: Китаец-земледелец сам ест отличный пшеничный маньтоу, жирную цзиньхуа и хэси, пьет чай, заедает обед сладким пасы пинго или мухуа с танжанг. Наш же мужик-земледелец ест самый плохой ржаной хлеб с костерем, сивцом, пушниной, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об пасы пинго и понятия не имеет, да еще смеяться будет, что есть такие страны, где неженки-мужики пасы пинго едят, да и батраков тем же кормят!

С некоторой спекулятивной смелостью можно предположить, что гностицизм как массовое и сложившееся течение (или скорее набор течений) происходит как раз из трубных времён. При первом приближении мысль кажется логичной: тяжёлые для психики времена естественно порождают всяческие экстремальные сектантские взгляды, которые во времена сытые вряд ли получат столь сильное распространение. Опять же, строгая оппозиционность к «прошлой жизни» хорошо укладывается в эту схему. Или же можно обратиться к футурологии и перечитать «Неопалимую купину», в которой есть немаловажная деталь, способная приоткрыть для нас занавес. Прежде всего стоит заметить, что «Неопалимая купина» по логике действа разворачивается непосредственно в ходе Трубы – сама логика быстро сменяющихся установок характерно для наших предположений об устройстве этого эпизода человеческой истории. Главной причиной событий «купины» становятся плотники – организация антикаменьшиков, формально объясняющая себя через религиозный конфликт – Великий Декоратор Бездны против Великого Архитектора Вселенной. Здесь стоит сделать некоторое уточнение: с развитием трубных процессов стоит ожидать от интеллектуальной сферы упрощения – там, где раньше люди оперировали сложными намёками и умолчаниями, на смену будет приходить всё больше наивного буквализма (этот процесс мы наблюдали массово в XX веке, а некоторые, к великому сожалению, застали его и в XXI веке). Иными словами, попав поле публичной мысли (а это неизбежно при публичном выжигании кустов), ВАВа будет буквально толковаться как сущность, оперирующая тварной вселенной, а ВДБ – как сущность, ответственная за трансцендентную машинерию – Бездна неосязаема и не понимаема. После ухода плотников со сцены («И этих тоже поправят!») свидетельства их существования, и без того наивные и безыскусные по сравнению с дотрубными временами, будут трактоваться потомками в том смысле, что плотники полагали злом материальное, а добром – духовное. Что, по сути, представляет собой «древних гностиков». Неустроенность поздних трубных лет и раннего послетрубья со своей стороны неизбежно приводит к возникновению множества течений, воспроизводящих пересказы идей плотников, что в не малой степени отягощается механизмом «контрафакта социальных ноу-хау». Так мы увидим собственно «гностиков». В свою очередь зачистка плотников («Ибо достали!»), и последующая борьба с духовными течениями вообще неизбежно закрепят положение «гностиков» как группы проигравших ересей. Насколько такая картина верна – трудно судить, тем более трудно предполагать, сделали ли из Италийского полуострова Резервуар номер Ноль.

Самой лучшей критической работой, посвящённой современному искусству, с которой я сталкивался, по моему мнению является мюнхенский Haus der Kunst. Несчастный посетитель, которого туда занесла обязательная программа, сначала сталкивается с чванливой гордостью завоевателей в фотографиях, центральным местом этого действа является, конечно, баскетбольная площадка, устроенная на хорошем паркете в одном из залов. Где-то фоном проходит обязательная программа упоминания Холокоста, которая особо и не цепляет внимание (после обязательного зудежа практически от каждого экскурсовода). Но средоточием критического высказывания является художественная экспозиция, разделённая на две части: в одной половине зала на тряпках из какой-то дерюги повешены картины, написанные в арийском духе (в смысле, официально одобренные проклятыми фашистами), полотнища образуют тесные ряды, нет никакой возможности взглянуть издалека, хотя стоит признать, что, не смотря на некоторую соцреалистичность работ, картины симпатичные; вторая же половина зала отведена под экспонаты (или их копии), выставлявшиеся на выставках «Дегенеративное искусство» и тому подобных – словом, всякий Пикассо. Сие монументальное критическое замечание невероятно многослойно – ну буквально капуста какая-то, впрочем, при длительных размышлениях о сути, начинает разбирать хохот.

Во многом взгляд на хомосапых может быть обогащён полезными замечаниями о птицах, материал по которым становится с каждым годом всё более интересным и детальным. К примеру, феномен сиблингов может быть рассмотрен через призму хорошо знакомых нам домашних попугайчиков. Популярным коммерческим подходом к попугаеводству к большому сожалению остаётся выведение так называемых «выкормышей» - когда птенцы разлучаются с родителями и выкармливание их человеком. Мнимые плюсы такого подхода заключаются в общительности и доверчивости птицы, дескать будет «ласковой» и «дружелюбной». Реальность, как всегда, оказывается несколько более печальной. Так называемый «выкормыш» оказывается наделён массой психических отклонений и часто имеет набор вполне физических хворей. О психике и поговорим. Прежде всего выкормыш страдает от неофобии: всяческие незнакомые явления и ситуации приводят его к панике, страху и прочим страданиям. Всё это приводит к паталогической фиксации на знакомых объектах, ситуациях и персонажах – именно в этом кроется «ласковость» и «дружелюбность» выкормыша. Непременным спутником выкармливания становится импринтинг, который в свою очередь ведёт к нарушению полового поведения, безусловно до человеческой цветистости там далеко, но проблема сходная. Впрочем, нарушение полового поведения ко всему усложняется физическими хворями: воспаления дыхательной системы, непременный спутник домашнего содержания птиц, приводят к тому, что воздушные мешки сдавливают репродуктивные органы – с понятным результатом. Наконец, тотальное нарушение механизмов социального взаимодействия – без родительского примера птица не усваивает должных моделей поведения. Без общения с родителями птица также и не усваивает множества полезных приёмов добычи питания, взаимодействия с миром – так птица с трудом расширяет свой рацион, почти не способна к игровой и фуражировочной деятельности (чему не мало ещё и мешает неофобия). Словом, всё это ведёт к снижению ещё и интеллекта. Низкий интеллект, неофобия и врождённые проблемы со здоровьем, в свою очередь, ведут выкормыша ещё и к крайне неудовлетворительному физическому состоянию – здесь известная гиподинамия, осложняющая содержание птиц в домашних условиях, в значительной степени усиливается склонностями выкормыша «сидеть тихо». Физическая слабость, вкупе с низким качеством питания ведёт также к очередному витку психических проблем. В дальнейшем, после окончательного взросления, психика выкормыша окончательно идёт в разнос: вспышки агрессии, истеричность поведения, автоматизм – всё это понемногу превращает птицу в никому не нужную, передаваемую с рук на руки, с неизбежным прогнозом к постепенному угасанию от букета хронических заболеваний. Описанный казус «домашнего птицеводства» выглядит чрезвычайно знакомым: это те самые «сиблинги», иногда до детального совпадения.

Терзая дальше тему новой Трубы, можно спекулятивно объяснить наблюдаемую сегодня картину – хотя это будет несколько против негласных правил канала. Одним из центральных лейтмотивов критического взгляда на современность является осуждение подчинённого положения Европы в наши дни. Казалось бы, стоит всем людям доброй воли собраться и вломить гадам (в смысле США). Вовсе необязательно делать это танками, самолётами и прочими карамультуками. Тут и шпионаж, и интеллектуальное превосходство, и экономически можно делов наделать. Естественно, никто этого не делает, несмотря на то что США прямо-таки серьёзно всем мешает. Почему? Именно по причине переформатирования мирового порядка: зачем пытаться сохранить старое государственное устройство мира, когда важнее занять как можно более высокое положение в новом «планетарном государстве»? Соответственно, пакости и гадости, которые устраивают гегемону свободные трудящиеся мира идут в режиме фоновом и направлены на недопущение тотального доминирования элит гегемона на пути к светлому будущему. Ну и площадочку готовят понемногу: себе светлое персональное будущее у руля, элитам гегемона светлое персональное будущее… в известной форме. В это ключе становится понятной неописуемая красота современной дипломатии: человеку непрогрессивному, живущему фантомами старины глубокой, кажется, будто нынешние дипломаты впали в совершенное ничтожество, куда-то на уровень журналистов. Но в рамках курса на демонтаж межгосударственных отношений это именно то, что нужно – последовательная дискредитация дипломатии чрезвычайно важна. И так далее, и тому подобное… В отличие от известных мыслителей я не берусь восторгаться хитрыми многомерными шахматами тех или иных элит: будучи представителем простонародья, не допущенным до рычагов, я кончено же желаю им всем провалиться дружно – жить мешают. Но печали наши на этом не кончаются. Известной мыслью, витающей в русских полях, давно стал вопрос: «Когда всё это кончится?» - некоторые этот вопрос увязывают с Резервуаром № 1, кто-то раздумывает о роли Последних Европейцев. Увы, не кончится. А формирование резервуара будет означать только одно: новый карфагенский мятеж удался – и тогда мы насладимся Трубой. С чем я заставших заранее от души поздравляю.

Такой эскиз «психологической реконструкции Трубы» позволяет нарисовать прогноз новой Трубы. Уже понятно, что задачей США как сверхгегемона является тотальное разрушение механизмов международной политики – необходимо сделать невозможным отношения государств как субъектом права. Такой шаг позволит сформировать миропорядок, в котором элиты США будут «вечными» правителями Земли, ну и со всеми остановками (деталей американской подлинной футурологии я не знаю по понятным причинам). В этой ситуации для «Европы» и прежде всего для Англии главной задачей является не свалить США, а выпихнуть элиты США в тот момент, когда международная политика станет невозможной, а до той поры позволять гордому американскому народу творить историю. (То есть «европейцы» не заинтересованы в гражданской войне с обменом термоядерными ударами до тех пор, пока не наступит время – а значит известный конфликт если и разрешиться предполагаемо счастливым образом, на который надеются некоторые блоггеры, то лишь вопреки пожеланиям участников) Безусловно, ювелирно точное свержение США с пьедестала в нужный момент откроет для свободных народов (нужное вписать) путь в прекрасное будущее, но… …но проклятые рефлексы заставят англичан, например, строить железную дорогу через Танзанию (Задача невероятной важности! Дороге быть!), немцев, скажем, бороться за жизненное пространство и так далее. Так что, отвечая на покровительственный вопрос известного блоггера, дескать, ответь мне, племя молодое, непопулярное, как будет развиваться новая Труба, замечу: будет очень весело, с элементами чёрной комедии. Это будет волшебный мир косплея, непрерывного контрафакта социальных ноу-хау, торжество гиперкомпенсации и конфликтов по самым безумным причинам. Как всегда, надеемся не дожить.

Но у такого оппозиционного мятежа есть некоторый неочевидный изъян, который с высочайшими гарантиями приводит к комическим промахам. Такой изъян не очень прост для описания, но ещё труднее принять его существование – так как он кроется скорее в сфере психики, культуры и, в некотором роде, в педагогике. Для имперский элиты важнейшим элементом духовной жизни становятся рассуждения судьбах отечества: как бы улучшить окружающим мир таким образом, чтобы жилось ещё лучше, и чтобы никакая сволочь не могла сковырнуть с вершины. Таким образом, именно высшая элита тратит огромные усилия на изобретение нового миропорядка – причём эти идеи становятся предметом постоянных размышлений, обсуждений и даже экспериментов. Подрастающее поколение с самого детства оказывается захвачено конструктивным футуризмом и входит во взрослую жизнь с глубоким пониманием как социальных механизмов, так и концепций будущего утопического управления. Имперская оппозиция, составленная из местных элит, которые по имперским условиям оказываются в известной степени трансполисными, обладает гораздо более противоречивой, театральной и даже шизофренической духовной жизнью. Прежде всего основой такой жизни становится чувство некоторой досады, смешанной с завистью: как мы, такие великие, должны ползать на коленях перед этими?! С другой стороны, оппозиция вынуждена духовно отгораживаться от идей гегемона: юное поколение, воспитанное в духе имперского футуризма, будет неизбежно попадать под влияние имперских элит, теряя связь с отцами и становясь союзниками имперских элит, а то и вливаясь в них. Поэтому оппозиция вынуждена соглашаться с курсом империи «понарошку», со скрещенными пальцами, в то же время культивируя в своих детях дух старых традиций. Выросшие в такой парадоксальной культуре юноши неосознанно будут формировать реакционный образ будущего – в мечтах об успехе они будут рисовать не «Непобедимое Солнце», а Падишаха, Услады Вселенной, чьи речи сладки как рахат лукум, а мысли мудры словно океан, и прочая лирика с рабами, славящими имя господина. Итог этого понятен: изящный заговор, позволивший уничтожить верхушку имперских элит, привёл на вершину новые элиты, по своей сути оказавшиеся реакционно-полисными, но полисная дипломатия уже была к этому моменту уничтожена. Футуристические имперские механизмы управления в свою очередь были слабы в силу своей новизны и, самое главное, были совершенно чужды новым элитам. Шутки ради это можно представить как успешный мятеж «граждан кайзеррейха» в Германии, которые, победив, продолжили действовать в логике косплея XIX века. Собственно, Сицилия в этой ситуации становится кристально понятной: для пунов этот остров был больным местом – главным камнем преткновения в пунических войнах, потому духовная жизнь, переполненная переживаниями о жизни, как деды заповедали, диктовала железный план: «Да, ты правишь миром, но Сицилию обязан захватить!» И всё, рефлексы оказались сильнее. Смена имперский элиты на реакционно-полисную в свою очередь открыла для остальных локальных элит возможность бороться с новыми правителями старыми способами – против имперских футурологов «союзы полисов» и прочие классические технологии работали плохо, а против таких же деятелей всё пошло как по маслу. Дело ещё осложнялось тем, что новая элита ожидала именно полисные принципы общения – что и получила в итоге. Общий итог свёлся к тому, что участники политического ландшафта свели своё взаимодействие к механизмам, не вполне адекватным эпохе, причём частично реконструированным, что и привело к Трубе.

Вернёмся к сицилийским парадоксам. Мы убедились, что ювелирной точности укол тяжёлой дубиной оказывается самым действенным методом общения со сверхгегемоном – дело лишь за малым: подобрать момент. В случае Рима можно с некоторыми оговорками представить следующий эскиз событий и устремлений. Как уже договорились в среде почитателей Дмитрия Евгеньевича, античный мир был атомизированной полисной структурой, в которой полисы выступали в роли полноценных субъектов большой политики, экономики и прочего. Не случайно существование термина «города-государства» – именно такими государствами и были крупные полисы. Эта грубоватая схема, конечно, не учитывает зависимые полисы, трансполитические семьи, секты и прочие детали, что, впрочем, не мешает полагать это утверждение определяющим для понимания истории римской гегемонии. При всех преимуществах полисного мира, именно для гегемона такая ситуация обладает изрядными недостатками: в существующих правовых традициях Рим не только остаётся первым среди равных, но и вынужден постоянно бороться с образованием альтернативных «перекрёстков всех дорог» – сама ситуация предполагает, что любой крупный город при стечении обстоятельств в силах побороться за «независимость» или звание «альтернативного Рима», что, по всей видимости, периодически происходило. Такая конфигурация неизбежно ведёт к появлению интересных мыслей в головах элит гегемона: существующую полисную систему нужно ловко поломать, обеспечив себе статус вечных владык, а полисы переведя в статус субъектов политики. Под таким углом зрения поздняя история Римской Империи начинает окрашиваться в довольно интересные оттенки – к примеру, выкладки канала Чёрный вечер. Белый Снег., предстают уже как сознательной нащупывание нового миропорядка, в котором посредством игрищ и религии население полиса оказывается отрезано городских элит, а имперская элита становится неким египтообразным органом с богом-фараоном и загадочными высшими жрецами. Судя по всему, к этому и шло (да и есть назойливое ощущение, что переосмысление этих принципов легло в основу технологии государств). Для имперской оппозиции – то есть локальных элит, способных оперировать на общеимперском уровне, а это пуны, в меньшей степени египтяне и греки – ситуация эта довольно неприятная, но открывающая огромные перспективы: верно выбрав момент, можно вытеснить имперские элиты и въехать в светлое будущее на великолепных позициях. Для этого необходимо всего лишь нанести удар в тот момент, когда старый порядок уже частично демонтирован, а новые принципы управления пока плохо отлажены. Отсюда можно предположить, что Труба была инициирована аккурат в тот момент, когда Римская Империя окончательно доломала принципы межполисной дипломатии – удар, нанесённый до этого, обрекает участников к откату на десятилетия назад, к войне союзов городов, а опоздание с решительными действиями поставит заговорщиков в комедийное положение на уровне историй художественных историй про восстания самураев: «Не хотим по-новому, хотим как деды под Сёгуном ходить!» - здесь, конечно, речь не о реальных «самураях», а о культурном образе тех событий.

Долго не писал - от всех волнений и желания критиковать спасался упрощённой максимом Розанова: купить на рынке ягод и наесться ими до умопомрачения. Но силам человеческим Господь положил предел, а потому творческий порыв понемногу прорывается.

Рассуждая о Великом Флуде, мы как-то упускаем тот факт, что в некоторых отраслях мы уже живём при Великом Флуде. Возьмём для примера последние 4-5 лет. Для тех счастливцев, кто не заметил, за эти годы мы столкнулись с потоком информации, которая не несёт сколько-нибудь полезного содержания, агрессивно транслируется с самым широким охватом и, наконец, оказывается в итоге самым натуральным информационным мусором – сначала мы наслаждались Глобальным Потеплением, потом Ужасной Эпидемией Ковида, теперь наслаждаемся «силовым конфликтом». Ну где-то там на фоне ещё хороводят пиписькины, люди цветов (или цвета?), женщинобижают и прочая. Думаю, самым знаковым, этакой точкой отсчёта стала трансляция Глобального Потепления – хоть какие-то попытки конструктивной аргументации были полностью заменены догматическими лозунгами, азиатской аффектацией и итогом: нездоровым беснующимся подростком, исходящим пеной, в качестве каноника. На этапе Ужасной Смертельной Эпидемии медиа и рупоры правительства окончательно потеряли лицо, а нынешние события позволяют уже немного приоткрыть завесу технологий и закономерностей Великого Флуда, впрочем, не будем продолжать по понятным соображениям. По-новому взглянув на происходящее, мы видим исполнение той формулы товарища Каняна, которая гласит, что искусственный интеллект – это совокупность людей-операторов и технологий обработки больших массивов данных. Так, например, в истории с контрнаступом и шутками одного сообщества, мы увидели механизм тех самых нейросетевых алгоритмов, который работает крайне эффективно, но не вполне соответствует ожиданиям визионеров. Иными словами, трансляция информации имеет все признаки ожидаемого Великого Флуда: агрессивное забивание всех каналов, невозможность быстрой оценки достоверности или хотя бы вменяемости информации, а также отсутствие связи между сгенерированным «текстом» и, собственно, тварным миром. Но при внимательном рассмотрении мы обнаруживаем механизмы Великого Флуда ещё раньше. Показательным примером можно взять «финансы для буратин» - всякому мечтающему о волшебном обогащении предлагается широкий спектр контента: от «транссерфинга реальности» до «криптовалют» и «игры на бирже». При некоторой общей связи с реальностью (не всегда прямой), отдельные «сообщения» в Финансовом Флуде имеют все признаки Великого Флуда, перечисленные выше. Пойдём глубже. Сам по себе интернет породил забавный феномен: для сайтов главной ценностью стало время, которое проводит пользователь на страничке – именно это время символически обменивается на деньги за рекламу. Такой феномен породил главных агентов Протофлуда: журналистов и копирайтеров (гнидок писучих). Уже давно пользователи обращают внимание на то, что, поискав рекомендации как забить гвоздь, велик риск получить статью, где довольно бедно описана история молотка со времён неолита и до наших дней, с отдельным абзацем про скандинавские мифы, а самой технологии забивания посвящены пара предложений. Эта отрасль вполне себе развивается, и, помимо классики Протофлуда – кулинарии, мы, например, имеем удовольствие лицезреть каналы с лайфхаками. Отдельный феномен Протофлуда – воспроизводство заблуждений. Какое-нибудь цветоводство, особенно орхидееводство, или содержание экзотических птиц переполнено уверенным и даже где-то подаваемым свысока набором откровенно ошибочных «фактов» и «советов», которые затем с удовольствием копируются писучими гнидками. Чтобы ответить на вопрос: «Как жить при Великом Флуде?» - стоит разобраться, как мы живём при Протофлуде.

Тут мы вроде бы видим те самые демократические ценности и институт демократических выборов, но также и обнаруживаем, что ценны не они сами, а мотивы и внутренние движения среди граждан, ведущие к ним – неужели развитые народы, стонущие под пятой диктатуры, неожиданно случившейся в их стране, становились от того варварами? Обратим же взгляд на многострадальную Отчизну! Почти век граждане были решены права говорить: «Я хочу!» - доходило до уморительного фарса: «Гражданин, вы должны хотеть свободы для Анджелы Дэвис! Вот плакат, завтра в 10.00 вы должны быть на Красной площади на митинге!» - на кой сдалась эта самая Анджела Дэвис, как её свобода ведёт к благу, а несвобода к горю, если она вообще на другой стороне земного шара, да ещё в стане врага? И вот, власть освободителей анджел-девисов «пала», и наступил, по мысли «академии», период, когда Россия стала «западом». С гражданами, всё ещё приученными говорить вместо: «Я хочу!» - маловразуметильное: «Я хочу свободы Анджелы Дэвис!» Вместо чернокожей гангстерши-профессора теперь граждан поучали говорить всякие абстрактности: «Я хочу демократии! Я хочу рынок!» - и так далее. Полагается по тому же мнению, вовсе не уникальному, что учителями этими были достойные, однако дальнейшее показало всякое отсутствие в них достоинств, которые должны почитаться: вряд ли стоит прославлять человека, который винит сограждан в «рабском менталитете», вряд ли стоит даже снисходить до человека, который предаёт воинов, стремясь обречь их на муки и смерть в руках бандитов, вряд ли стоит даже слушать человека, который уличён в лжи, воровстве, подлости и низменных преступных пороках. Некоей волей движения мысли мы оказались на поле дегоманьяков, которые питают страсть к пристальному изучению людей, мнящих себя достойными – пусть такое занятие и не очень этично, а во многом и жестоко, но вряд ли можно поспорить с тем, что достойные слова, умыслом исторгаемые из уст запятнавшего себя человека, способны обелить его. И всё же, спустя годы, забрезжило над Отчизной душевное движение к демократии – граждане пока робко, часто с недоверием начинают говорить: «Я хочу!» И как же изменились манифестации власти вокруг нас: сегодня, в противовес тому времени, когда Россия была «западом», можно выйти на улицу ночью, причём улица часто будет чиста и благоустроена – не благо ли это? Нет ли в наблюдаемой нами жизни надежды на подлинный институт демократии? В противовес этому мы смотрим на «истинный запад» и рискуем быть сбиты с ног некой мрачной и неприятной волной! Прянично-открыточная Европа и, ну пусть стейково-вестерновые США бьют по нашим чувствам парижским синдромом – О как жесток ты информационный век, что отравил грёзы о Елисейских полях и Бродвее крысами, нищими и грязью! А что же достойнейшие граждане «истинного запада», избранные для счастья народов? О свора лжецов, негодяев, уродливых сладострастцев и просто чудовищ, чьи уста источают отвратительный яд и потоки нечистот! Где же тот разумный строй, блюдущий справедливость к благу граждан и пекущийся о справедливости к народам? Горе ты несёшь Земле и страдания ты приносишь в каждый дом! О странный мир, будто перевернулся ты, меняя местами восход и закат!

С некоторым скрипом и даже возмущённым рёвом обсуждение социальных институтов началось (хотелось бы привлечь больше людей к дискуссии, но будем довольствоваться малым). Первой и самой актуальной темой оказался «институт демократических выборов». Прекрасно, хотя я склонен подвергать сомнению внутреннюю справедливость именования демократических выборов социальным институтом, так как здесь мы имеем некий набор практик, напрямую мало связанных с реальной человеческой потребностью. Поэтому сделаем шаг в сторону обобщения и поговорим о социальных институтах власти. Само существование власти в том виде, в котором мы её наблюдаем, безусловно комплиментарно естественным потребностям человека: прежде всего власть есть механизм арбитража. При решении огромного количества вопросов гражданин вынужден сопоставлять свои желания и стремления с таковыми остальных людей, а потому дискуссии и поиск консенсуса хотя бы даже в вопросе справедливости неизбежно похоронят любое начинание. Отсюда возникает институция власти: понятия и примеры справедливости, пользы, долга и необходимости закрепляются как традиция, а затем кодифицируются как закон (к слову, здесь можно найти прекрасное поле для критики прецедентного права как отсталой системы – такой квази-кодификации решений мудрых мужей). То есть власть становится механизмом воплощения суждений, существующих в некотором роде априорно по отношению к ситуации, в которой они должны возникать. Заметим, кстати, что всякая власть вынуждена объяснять себя именно через этот феномен: необходимо всякому – от тирана до демократа – доказывать, что его законы и суждения есть способ установления блага. И вот здесь, уверившись в том, что социальные институты власти есть и на «западе», и на «не-западе», и на «востоке», мы получаем поле для интеллектуальной игры: мы можем «инвентаризировать» институты власти и сравнить их отличия. К слову, начать бы стоило со сравнения институтов власти государств, которые мы полагаем тем самым сияющим пряничным эталоном, а затем, выведя закономерности, обратить внимание на «не-запад». Пускай мы и пропускаем этот шаг - всё же честное сравнение ведёт нас к труду уровня серьёзного университетского курса политологии, а это избыточно для телеграм-канала – но задержим наш взгляд на мгновение, обратив внимание, что институты власти постоянно изменяются во времени: где-то мы видим огрубление таковых, которые вдруг начинают принимать решения неправедные, а то и откровенно ведущие к горю народов, а где-то наоборот смягчения нравов, к примеру, если раньше бывших президентов часто убивали, то теперь только сажают в тюрьму. Теперь же, договорившись о некотором умолчании, перейдём к демократии. Очевидно, что чаянием гражданина является наступления блага прежде всего для него, что естественно и правильно. Цивилизация, прежде всего античная, научила нас тому, что благо личное неразрывно связано с благом окружающих. Возвращаясь к институту власти как арбитражу, мы понимаем, что требованием этому институту будет принятие решений и суждений, ведущих к благу тех, на кого эта власть распространяется. Хорош ли институт авторитарной власти, или даже институт диктатуры? Он может быть хорош, а может быть плох – всё зависит от принимаемых им решений: ведут ли они к благу или к горю. Хорош ли «республиканский» институт власти? Точно также. В этом кроется одна из главных особенностей: гражданин должен уметь помыслить: «Я хочу!» - а затем и сказать: «Я хочу!» - нет бесконечно доброго и мудрого арбитра, который стоит над властью, проверяя деяния её. Отсюда и «демократия»: не в силах напрямую договориться друг с другом о благе, граждане избирают из себя достойных мужей и жён, которые берутся судить и воплощать суждения, но граждане также и проверяют их. Вот необходимость избирать достойных: благо часто связано с добром, а горе – со злом, посему злокозненный человек, облечённый властью приведёт граждан к горю, а значит не стоит его избирать. Ошибки же проверяются последовавшим за тем благом либо горем – всё довольно просто.

Канал Академия выкладывания фотографий юных мальчиков дошёл до определённой кульминации в своём opus non valde magnum, посвящённом теме «славянства и эллинизма». Иронично, впрочем, что рассуждения эти не касаются ни славянства, ни эллинизма в какой-то значимой степени, а по своей сути скорее являются измышлениями, почему Россия – не запад и никогда им не была. Или, ещё проще: дугинское евразийство со знаком минус. В обозреваемой кульминации имеется одна очень забавная виньеточка – это «западные социальные институты», термин довольно занятный сам по себе. Если взять на себя труд поискать «западные социальные институты» в поисковике, то мы обнаружим некоторую пустоту – к нашим услугам будут в основном статьи о социальных институтах вообще – а затем забрезжит нездоровым светом блоггерство и журналистика, с известным окрасом рассуждений. Не утруждая себя изложениями обзора прессы в который раз - всё это мы читали, заметим: основная нагрузка термина «западные социальные институты» кроется в дидактическом упражнении, суть которого сводится к демонстрации читающего «пряничной, аккуратненькой и правильной Европы», после чего выполняется практическое упражнение - читателя хватают за загривок и ряхой (подразумевается, что русской, конечно же) тыкают в некие умозрительные гиперболизированные «свинцовые мерзости». Журнал «русская жизнь», раздел «новости», выпуск любой. Понятное дело, что метод не только приелся, но и выглядит немного несовременно, примерно как преподавание шорного дела в школе – применение найти можно, но как-то это экстравагантно. Впрочем, оставим упражнения в остроумной драматургии и перейдём к «социальным институтам» и «институциям». Если мы обратимся к множественным трудам, то обнаружим, что «социальный институт» - есть воспроизводимая традиция социальных отношений, формализованная на уровне законов или же существующая неформально. Здесь уже можно разложить по полочкам категорий – что-то близкое кроется в разделении социальных институтов на инклюзивные и экстрактивные, введённое в популярный оборот книгой Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty (которая, при постановке дальнейших вопросов Why к промежуточным выводам, мудро сообщает: «Потому что демократия!»). Даже это разделение предполагает, что сами по себе институты имеются в наличии, но их внутреннее содержание как раз и определяет отличия. Так как дегоманы и дегоманьяки по мысли оппонентов не очень умные, то можно обозначить задел дискуссии: скажем, вооружиться википедийной (Возмутительно! Но мы же не очень умные?) статьёй и сравнить перечисленные там институты и институции в вопросах их реализации: «западные» и «не-западные», сиречь наши российские. В силу невеликого ума, предлагаю также вооружиться не сложнейшими философскими категориями или преисполнением в откровениях, а просто перечислить наблюдаемое в явлении этих институтов, опираясь на свой и чужой опыт, какие-то новости или известные курьёзы. К чему все желающие и приглашаются.

Безусловно, варвар, грабящий гражданина есть то самое зло для гражданина. Но если гражданин, грабит другого гражданина, то мы сталкиваемся не только со злом, но и, как мы увидели выше, с злым намерением – тем сочетанием страстей и желаний, которые пересиливают страх перед уроном, следующим за злодеянием. Варварская же дикость такова, что слабый разум способен осознать лишь простые и естественные виды урона: буйство стихий, опасности диких зверей или же наступающий незамедлительно наступающую физическую боль, как то удар дубиной по голове. Не только отдалённая война – варвары вряд ли серьёзно воспринимают опасность нажить себе могущественного врага среди соседей – но и даже вред иной пищи, пития и растений вряд ли воспринимается ими всерьёз, за исключением самых ядовитых или же неприятных трав и плодов. Потому наказание варвара как злодея невозможно – если наказание гражданина за злодеяние есть акт справедливости, то наказание варвара есть урок или даже тот род решительных мер, которые человек предпринимает, дабы уберечься от волков. Именно отсюда проистекает то презрение, которое питали древние к варварам и варварству: само пребывание в дикости есть карикатура и оскорбление совершенства человека, способного достичь высот цивилизации, этики и эстетики. И вот наша дихотомия пополняется новой стороной, превращаясь в триаду: добро, зло и варварство. Находя вышесказанное как минимум стройным, как бы это самодовольно не прозвучало, замечу, что руссоистский образ благородного дикаря – есть семя сорное и ядовитое, заложенное в нашу современность: не умея определить варвара и не зная, что делать с варваром, мерой его поступков мы пытаемся всякий раз избрать добро и зло, что всякий раз приводит к последствиям не только комедийным, но и кровавым.

Прекрасные рассуждения о добре и зле, написанные Павлом Боборыкиным, автором канала «Эллинистика», можно дополнить, развивая описанную философию, и тем самым, возможно, идя по пути, который многажды пройден эллинами. Прежде всего в добре и зле легко углядеть глубоко личный аспект, который в европейской страсти к экстремальным парадоксам сводится к «готтентотской морали». Но даже самое поверхностное чтение античных авторов указывает нам на один из ключевых аспектов моральной системы античного эллинизма, назовём его «общественным благом». Под общественным благом можно понять тот характер человеческих поступков и порывов людей, который имеет благие последствия для всякого члена общества – впрочем, не будем заблуждаться: здесь иметь ввиду следует не пошлые обществоведческие фантазии новейшего времени, в которым общество есть некое божество прогрессивистов, социалистов и прочих социопатов, а множество людей, прочно связанных друг с другом социально в виде личных договоров, формализованных и принимаемых по умолчанию в виде традиции и обряда. Отсюда и понятен «варяжский» пафос эллинской воинственности: если человек богатеет, не вредя своему обществу, то это безусловное добро, даже не смотря на горе побеждённых, если же получения благосостояния вредит обществу – будь то вред, нанесённый лично, либо же недальновидность «богача», когда деяния одного привлекли кары на всех – это безусловно зло. Всё далее удаляясь от гоббсовского социального универсализма, заметим, что эллинам должна была не чуждой столь модная ныне идея «множественных идентичностей», когда один и тот же человек определяется членом различных обществ, а значит и деяния его будут рассматриваться через призму каждого из них. Отсюда можно вывести критическое замечание, что вряд ли юная шпана – kóryos – может полагаться злом вообще, а значит обвинения её есть результат того, что свои труды оставляют лишь престарелые зануды teutá, впрочем, стать «занудным стариком» - судьба каждого выжившего и не падшего юноши. Иными словами, относительность зла здесь подтверждается тем, что более широкое общество, неизбежно включающее в свой состав и юношей и умудрённых мужей, их вечный спор может рассматривать лишь как добро – поддержание этой «ритуальной вражды» само собой влекло благие последствия. Но в этой системе мы можем найти и подлинное зло, едва ли не абсолютное: когда деяние есть результат злонамеренности, с полным осознанием вреда. Лучшей иллюстрацией здесь становится предательство – впрочем, это самоочевидно. И вот наша дихотомия усложняется, в ней появляется и то зло, которое может быть названо «не совсем относительным», хотя и трудно определить его границы (о чём изрядная часть античных трагедий). И вот, оглядывая написанное, мы обнаруживаем, что все наши рассуждения касались общества, где мораль и ритуал есть органическая часть бытия – всякому известно, что есть благо, и что есть вред, всякий способен оценить поступки или же, по нужде, узнать мнение тех, кто заслуживает доверия. Но что, если цивилизованное общество сталкивается с теми, кто лишён добродетели от рождения? Варвар, пребывая в первозданной дикости, не может охватить своим разумом благо общества – сама идея общества труднодоступна ему, даже понятие племени скорее всего явилось ему недавно. Можем ли мы судить мерами добра и зла тех, кто подобен животным в своей дикости?

В итоге мы получаем, что секретарь, которому человек должен доверить довольно интимную информацию и сведениям которого он собирается доверять, будь то программа или даже футуристический гопатыч – есть мистическая чужеродная тварь с нечеловеческой логикой, извивающееся щупальце с улыбающейся маской на конце, а из самой его сущности проистекает исключительная злонамеренность мотивов такого секретаря.

Дмитрий Евгеньевич как-то обратил внимание читателей на то, что в античности было такое довольно распространённое явление, как раб-секретарь – специально обученный человек, который выступал этакой интерактивной записной книжкой: держал в уме список дел хозяина, мог дать краткую биографическую справку по важным персонам города и прочие очевидные полезные вещи. Подозреваю также, что в ведении такого секретаря были и в некотором роде выдаваемые сводки новостей и развлекательного контента, как сейчас бы сказали. После неизбежного социального и экономического провала послетрубья человечество прочихалось до уровня «сервисов» такого рода. Теперь у нас имеются в великой массе всяческие приложения контактов, «канбан-доски», «тудушки» и прочий аляповатый диснейлэнд, перегруженный и скверно сделанный. К слову, успешная работа с таким инструментарием по большей части строится на интуитивно найденном методе, особенно для тех, кто не изучал архивное дело в университете. Безусловно, в деле поставки «контента» нынешнее общество разродилось мощными инструментами – СМИ и «агрегаторы смишнявок-развлекалок» - обошедшие античное общество количественно, но вряд ли качественно (плохому певцу можно и сугубо физическими методами донести критику его творчества, а вот как быть с трансляцией омерзительных виршей через устройства – пока не очень понятно). Ну и маленькие лохматые техномечтатели конечно же уже облизываются на грёзы о специальных гопатычах, которые делают вот это всё описанное: и контакты хранят, и информацию дают, и даже отбирают «контент» под вкусы пользователя, всё, естественно, сугубо на магических принципах – ни концептуальной архитектуры решений, ни методологии их создания у мечтателей нет, а при попытки выяснить на вас польётся огромный вал бесполезных подробностей о слоях нейронки и тому подобная каббалистика. Однако существует гигантская разница основ взаимодействия с такими инструментами между античностью и современностью. Античный метод строился на исключительно личных отношениях между хозяином и секретарём, где, помимо сугубо бытовой и естественной зависимости друг от друга, огромную роль играли традиция и закон. Индивидуальный договор подразумевал не только довольно беспристрастный арбитраж самой жизнью – ведь самые острые противоречия всегда можно было решить честной статью под лопатку, а это настраивает на известный конструктив – но и вовлекал во взаимодействие социальное чутьё. Глядя на реакции и поведения секретаря, хозяин уже мог довольно точно сделать выводы о правдивости информации и многом другом. Иное дело «цифровая эра»: отношения между пользователем и поставщиком всяческих «канбанов» и СМИ сверханонимны! Сегодня в отношения вступают двое в масках: пользователь, прикрытый бумагами и отчуждённым сетевым аватаром и корпоративное чудище обло, стозево и лайяй, прикрытое фиговым листочном гебефренической маркетинговой тарантеллы. Ирония в том, к слову, что корпорация знает о пользователе и пользователях подчас меньше и менее точно, чем пользователь о корпорации. Знание корпорации о пользователе проходит три интерпретации: сбор данных о пользователе (методика сбора информации влияет на результат чудовищно просто!), трансляция собранных сведений в презентацию для руководства и, наконец, трансляция презентации для руководства в политику компании. Впрочем, это беда наименьшая: отношения пользователя и корпорации и пользователя совершенно неравноценны. Мотивы корпорации для пользователя не ясны, ограничения же для корпорации можно охарактеризовать как шаткое равновесие между гранью административным и уголовным преследованием, простым человеческим «совсем охамели!» и неким мошенничеством, игриво называемым маркетингом. Естественно, никакие наивно представляемые «законы рынка» тут не задействованы.

Сила эстетического восприятия такова, что всякие доводы сторон - не важно, говорят ли они о "пламенном сердце" или же разумно обращаются к ломброзианству - отметаются моим разумом, оставаясь как факты на периферии. Вглядитесь в эти фото, в этот тип лица, сытого, полногубого, с таким выражением, будто вот прямо сейчас он довольно причмокнет с тем самым демоническим пламенем в глазах - словом, мне всё время кажется, что революцию поддержал настоящий трансильванский вурдалак! Товарищ Кровососер.

К слову об экономике в истории - сейчас удачный момент задуматься о маленьких деталях. Для нас является привычным делом, что весной прямо во дворе нас встречает многоголосый гомон птиц: помимо синиц, воробьёв и голубей современный житель легко встретит дроздов-рябинников, скворцов, по зиме летают стайки свиристелей и снегирей, часто в скверах и на диковатых газонах можно встретить щеглов, а внимательный взгляд встретит и певчих дроздов, и чёрных дроздов и какую-нибудь северную бормотушку, как минимум в парках. Прежде всего обратим внимание на старые фото: никакого озеленения в городах и не было в помине, на самых ранних фото нам доступны лишь парки, скверы и небольшие аллеи в самых престижных районах, в которых зелёные насаждения буквально охранялись солдатами. Всякая же неохраняемая древесина мигом изводилась на топливо. Но самое замечательное, что синурбанизация многих привычных нам видов птиц началась только в середине XIX века. Этот факт застенчиво увязывается с началом массового паркового строительства, но, подозреваю, реальность страшнее: всё минимальное пригодное в пищу, методически выжиралось как в самом городе, так и в окресностях - как вокруг кочевья бродячих муравьёв. То есть быт европейского горожанина нового времени был таков, что пролетающего мимо дрозда он бы сжевал на лету вместе с перьями...

Продолжение предыдущего. Второй проблемой является необходимость уже каких-либо навыков и опыта в сфере, касающейся источника. Иными словами, чтобы понять текст о фехтовании, человек уже должен несколько лет посвятить фехтованию и усвоить потребные навыки – иначе даже хорошо переведённый текст для него будет чужд. Тем важнее эти свойства для переводчика и интерпретатора источника. Хороший пример здесь – термин «соединение», очень важный для длинного меча и немаловажный для рапир, сабель, дюссаков и иных. За этим понятием кроется не простая постановка своего оружия в соприкосновение с клинком противника, но та деформация металла, которая возникает при столкновении заточенного оружия, которое словно «закусывается» - именно отсюда следует важный нюанс выполнения многих приёмов, а для длинного меча в германском изводе этот принцип является важнейшей основой. К слову, такое толкование «соединения» вдруг открывает интересное соображение для так называемых «фламбергов» - пламенеющих клинков с волнистым лезвием: вполне возможно, что такая форма давала гораздо более выраженное соединение в некоторых положениях. Надеюсь, где-то ещё через год занятий я буду достаточно компетентен, чтобы приобрести такой меч у замечательного мастера Даньшина и проверить это самостоятельно. Наконец, третья проблема проистекает из того, что источники сии могут быть человеку и вовсе не нужны. Прославленные фехтбухи описывали навыки, применяемые там, где речь шла об убийстве, увечьях или, в лучшем случае, сильной боли или позоре. Уже в силу этого для классического фехтования на любом оружии, не предусматривающее ношение доспеха (иными словами, классические полисные разборки), центральным принципом ставит прежде всего «не получать ударов самому», а уже после «наносить удары», что накладывает сильнейший отпечаток на технику. Для современного же фехтования основополагающим является спортивный принцип – это справедливо и для олимпийского фехтования, и для HEMA, и для «доспех-железяка-махать-махать», исключения составляют лишь какие-нибудь зумпаты. Поэтому в условиях турнира, где в каждом бою участнику всего лишь нужно набрать дюжину очков раньше противника, эффективнее будет техника, присущая скорее спорту – смелые атаки, флеши, скорость и физическая форма, тем более это притягательно для нетерпеливого юноши: не мастерски овладеть четырьмя гвардиями и принципами переводов, финтов и вольтов Фабриса, а изучить упрощённую смесь Гиганти и спортивного фехтования. Если задуматься, то ситуация с источниками по фехтованию в некотором роде в миниатюре отражает работу с источниками, присущую «большому миру истории и философии».