ella frella

Боги и демоны не только дают нам призму, через которую мы можем понять данное общество: им также есть что сказать нам о более великих истинах. Как указывает египтолог Эрик Хорнунг, какова бы ни была природа богов, какова бы ни была система понятий или сеть ассоциаций, в которую мы их помещаем, все попытки объяснить их на самом деле направлены на то, чтобы выразить передаваемую ими информацию на другом, менее двусмысленном языке. Мы чувствуем, что они передают ценное послание о мире и человечестве, но мы ещё не нашли языка, выразительное богатство которого могло бы сравниться с их собственным. Они постоянно отсылают нас к нам самим, обнажая ограниченность нашей понятийной системы. Если мы желаем понять мир, нам, возможно, всегда будут нужны боги (...) Исчезновение бога — это не только обеднение человеческой реальности (воображение является фундаментальной частью этой реальности), оно также представляет собой утрату возможности самопознания. Не отрицая объяснительной ценности доминирующей социологической, функционалистской интерпретации богов, её хочется релятивизировать: боги не растворяются в кислотах гуманитарных наук; они не являются просто социальными или психологическими проекциями, векторами социальной логики или прозрачными символами; они также обладают определённой степенью агентности. На одном конце спектра они являются фигурами реальности, которая трансцендирует символическое, тогда как на другом конце они указывают на досимволическое, неименуемое, демоническое. В обоих случаях они представляют то je ne sais quoi, которое переполняет, просачивается и растрескивает символическое, одновременно составляя его исток или первооснову (...) События, происходящие на символическом уровне, не являются простым отражением человеческих взаимоотношений.

Ты спра­ши­ва­ешь, чего тебе сле­ду­ет боль­ше все­го избе­гать? Тол­пы! Ведь к ней не под­сту­пить­ся без опас­но­сти. При­зна­юсь тебе в сво­ей сла­бо­сти: нико­гда не воз­вра­ща­юсь я таким же, каким вышел. Что я успо­ко­ил, то вновь при­хо­дит в вол­не­ние, что гнал от себя — воз­вра­ща­ет­ся. Как быва­ет с боль­ны­ми, когда дол­гая сла­бость дово­дит их до того, что они и вый­ти не могут без вреда для себя, так слу­ча­ет­ся и с нами, чьи души выздо­рав­ли­ва­ют после дол­го­го неду­га. (2) Нет вра­га хуже, чем тол­па, в кото­рой ты трешь­ся. Каж­дый непре­мен­но либо пре­льстит тебя сво­им поро­ком, либо зара­зит, либо неза­мет­но запач­ка­ет. Чем сбо­ри­ще мно­го­люд­ней, тем боль­ше опас­но­сти. И нет ниче­го гибель­ней для доб­рых нра­вов, чем зре­ли­ща: ведь через наслаж­де­ние еще лег­че под­кра­ды­ва­ют­ся к нам поро­ки. (3) Что я, по-тво­е­му, гово­рю? Воз­вра­ща­юсь я более ску­пым, более често­лю­би­вым, пад­ким до рос­ко­ши и уж навер­ня­ка более жесто­ким и бес­че­ло­веч­ным: и все пото­му, что побыл сре­ди людей.

ди в себя, насколь­ко можешь; про­во­ди вре­мя толь­ко с теми, кто сде­ла­ет тебя луч­ше, допус­кай к себе толь­ко тех, кого ты сам можешь сде­лать луч­ше. И то и дру­гое совер­ша­ет­ся вза­им­но, люди учат­ся, обу­чая. (9) Зна­чит, неза­чем тебе ради често­лю­би­во­го жела­нья выстав­лять напо­каз свой дар, выхо­дить на середи­ну тол­пы и читать ей вслух либо рас­суж­дать перед нею; по-мое­му, это сто­и­ло бы делать, будь твой товар ей по душе, а так никто тебя не пой­мет. Может быть, один-два чело­ве­ка тебе и попа­дут­ся, но и тех тебе при­дет­ся обра­зо­вы­вать и настав­лять, чтобы они тебя поня­ли. — «Но чего ради я учил­ся?» — Нече­го боять­ся, что труд твой про­пал даром: ты учил­ся ради себя само­го.

Ты спра­ши­ва­ешь, чего тебе сле­ду­ет боль­ше все­го избе­гать? Тол­пы! Ведь к ней не под­сту­пить­ся без опас­но­сти! При­зна­юсь тебе в сво­ей сла­бо­сти: нико­гда не воз­вра­ща­юсь я таким же, каким вышел. Что я успо­ко­ил, то вновь при­хо­дит в вол­не­ние, что гнал от себя — воз­вра­ща­ет­ся. Как быва­ет с боль­ны­ми, когда дол­гая сла­бость дово­дит их до того, что они и вый­ти не могут без вреда для себя, так слу­ча­ет­ся и с нами, чьи души выздо­рав­ли­ва­ют после дол­го­го неду­га. Нет вра­га хуже, чем тол­па, в кото­рой ты трешь­ся. Каж­дый непре­мен­но либо пре­льстит тебя сво­им поро­ком, либо зара­зит, либо неза­мет­но запач­ка­ет. Чем сбо­ри­ще мно­го­люд­ней, тем боль­ше опас­но­сти. И нет ниче­го гибель­ней для доб­рых нра­вов, чем зре­ли­ща: ведь через наслаж­де­ние еще лег­че под­кра­ды­ва­ют­ся к нам поро­ки. Что я, по-тво­е­му, гово­рю? Воз­вра­ща­юсь я более ску­пым, более често­лю­би­вым, пад­ким до рос­ко­ши и уж навер­ня­ка более жесто­ким и бес­че­ло­веч­ным: и все пото­му, что побыл сре­ди людей.