Гиперборейские сонеты

Говард Филлипc Лавкрафт (1890 – 1937) Кларку Эштону Смиту, эсквайру, на его причудливые повести, стихи, полотна и изваяния Чернеет башня в облаках разлитых, Запретные леса стремятся ввысь. Мох, плесень, тень и тишь - на серых плитах, Что крóмлехами некогда звались. Зловещей, вечной тьмы здесь не коснутся Ни пенье птиц, ни человечий след, Хотя порою крылья встрепенутся Иль в башне загорится бледный свет. Здесь обитает тот искусный зодчий, Чьи идолы внушают миру страх; Он предрекал: на нас взирают очи Существ, таящихся в иных мирах. О мрачный властелин Аверуана, В пучины снов глядишь ты неустанно! To Clark Ashton Smith, Esq., upon His Phantastick Tales, Verses, Pictures, and Sculptures By H. P. Lovecraft A time-black tower against dim banks of cloud; Around its base the pathless, pressing wood. Shadow and silence, moss and mould, enshroud Grey, age-fell’d slabs that once as cromlechs stood. No fall of foot, no song of bird awakes The lethal aisles of sempiternal night, Tho’ oft with stir of wings the dense air shakes, As in the tower there glows a pallid light. For here, apart, dwells one whose hands have wrought Strange eidola that chill the world with fear; Whose graven runes in tones of dread have taught What things beyond the star-gulfs lurk and leer. Dark Lord of Averoigne—whose windows stare On pits of dream no other gaze could bear!

Филоте О’Недди (1811 – 1875) Philothée O'Neddy Ночь четвертая. Некрополь Нам дурно на земле и хорошо под ней. (Петрюс Борель) I Вот речи юноши-скелета; Он, руки на груди скрестив, их мне изрек До наступления рассвета На кладбище, где я скитался, одинок: II «О сын отверженности, внемли! Когда Несчастье, злой филер, Вслед за тобой обходит земли, Чтоб вызвать на дуэльный спор, Когда в отчаяньи гнетущем Ты видишь в собственном грядущем Одну лишь черноту вокруг, Когда, истерзанный любовью, Напрасно тянешь к изголовью Снотворное для скорбных мук, Когда помочь беде суровой Друзья и братья не спешат, Когда ты созерцаешь снова Ухмылку и ехидный взгляд, И Рок, тюремщик твой упрямый, Не льет целебного бальзама Тебе на раны, отобрав В ночи, лишенной сновидений, Игрушку-лиру, коей гений Увеселяет грустный нрав, – Ты в смерти обретешь спасенье! Не уступай Христу ни в чем: Будь разом жертвой преступленья, Своим судьей и палачом. И пусть фанатик неприкрытый Не пустит остов твой забытый Под храмовой святыни свод! Пусть в исступленности безумной Хор лжепророков многошумный Тебя стократно проклянет! III Ах, как же сладко спать под гробой доскою! Здесь неподвижностью довольны мы такою: Я складки савана с руки могу стрясти, С соседним остовом персты свои сплести. Приятно ощущать, как прорастают корни, Сплетаются в узлы живее и проворней, И слушать вихря стон, сгибающий к земле Кустарник, у тебя возросший на челе, Иль встретиться с росой, твоей подругой доброй, Брильянтами тебе она украсит рёбра, По бархатной траве грядет к тебе она, Во влажности своей нежна и холодна. Повсюду только тишь и сладкое безделье. Нет яростей любви в спокойном подземелье, Ничто не будет грызть бесстрастные сердца…» – Да, беззаботна жизнь в усадьбе мертвеца! Nuit quatrième Nécropolis Sur la terre on est mal : sous la terre on est bien. (PETRUS BOREL) I Voici ce qu'un jeune squelette Me dit les bras croisés, debout, dans son linceul, Bien avant l'aube violette, Dans le grand cimetière où je passais tout seul : II Fils de la solitude, écoute ! Si le Malheur, sbire cruel, Sans cesse apparaît dans ta route Pour t'offrir un lâche duel ; Si la maladive pensée Ne voit, dans l'avenir lancée, Qu'un horizon tendu de noir : Si, consumé d'un amour sombre, Ton sang réclame en vain, dans l'ombre, Le philtre endormeur de l'espoir ; Si ton mal secret et farouche De tes frères n'est pas compris ; Si tu n'aperçois sur leur bouche Que le sourire du mépris Et si, pour assoupir ton âme, Pour lui verser un doux dictame, Le Destin, geôlier rigoureux, Ne t'a pas, dans ton insomnie, Jeté la lyre du génie, Hochet des grands coeurs malheureux ; Va, que la mort soit ton refuge ! À l'exemple du Rédempteur, Ose à la fois être le juge, La victime et l'exécuteur. Qu'importe si des fanatiques Interdisent les saints portiques À ton cadavre abandonné ? Qu'importe si, de mille outrages, Par l'éloquence des faux sages, Ton nom vulgaire est couronné ? III Sous la tombe muette oh ! comme on dort tranquille ! Sans changer de posture, on peut, dans cet asile, Des replis du linceul débarrassant sa main, L'unir aux doigts poudreux du squelette voisin. Il est doux de sentir des racines vivaces Coudre à ses ossements leurs noeuds et leurs rosaces, D'entendre les hurrahs du vent qui courbe et rompt Les arbustes plantés au-dessus de son front. C'est un ravissement quand la rosée amie, Diamantant le sein de la côte endormie, À travers le velours d'un gazon jeune et doux, Bien humide et bien froide arrive jusqu'à vous. Là, silence complet ; farniente sans borne. Plus de rages d'amour ! le coeur stagnant et morne, Ne se sent plus broyé sous la dent du remords. - Certes, l'on est heureux dans les villas des morts !

История Руси в испанских пьесах XVI–XVIII веков о польских святых 24 октября на заседании Медиевистического семинара кафедры романо-германской филологии с докладом «История Руси в испанских пьесах XVI–XVIII веков о польских святых» выступил доцент Школы гуманитарных наук НИУ ВШЭ А. В. Серебренников. Доклад был посвящен малоизученному пласту русско-испанских литературных связей. В центре внимания – семь произведений о четырех католических святых, связанных с Польшей: Станиславе Щепановском, Гиацинте, Казимире и Иосафате Кунцевиче. Понятие «Русь» в данном контексте охватывает пространство современных России, Украины и Белоруссии, а польский контекст включает земли Речи Посполитой. Докладчик показал, что важнейшим посредником в распространении этих сюжетов была польская агио- и историография. Через латинские сочинения и испанские житийные сборники сведения о Восточной Европе попадали к драматургам, где перерабатывались по законам «комедии о святых». Изображение Руси проходило двойной отбор – через этноконфессиональные установки источников и художественные условности испанского театра. В ходе выступления были проанализированы конкретные пьесы. Так, польские походы XI века отразились в произведениях А. Энрикеса Гомеса (1661) и Т. де Аньорбе-и-Коррехеля (1732), где Русь выступает как часть политического пространства польской монархии, а в позднейшей пьесе – и как союзник в борьбе с тираном. Монгольское нашествие вошло в драматургию через легенду о святом Гиацинте (пьесы А. Ремона и Х. Дельгадо). Конфессиональная полемика особенно ярко выражена в пьесах о святом Казимире и униатском архиепископе Иосафате Кунцевиче, где православные противники унии изображаются в резко негативном ключе. В заключение было отмечено, что рассмотренный корпус существенно расширяет представление об образах Руси в испанской литературе, демонстрируя широкий диапазон оценок – от героизации воинов Руси до демонизации православных противников католицизма. В работе семинара, проходившего в смешанном формате, приняли участие преподаватели кафедры, коллеги с богословского факультета и из других институций, поэт и переводчица испанской литературы Наталья Ванханен, а также студенты кафедры. 🍂 Подробнее о мероприятии читайте здесь.

📖 Кафедра романо-германской филологии приглашает на заседание медиевистического семинара ПСТГУ! В рамках заседания с докладом выступит доцент НИУ ВШЭ, кандидат филологических наук и PhD (Оксфорд), Артём Вадимович Серебренников. Тема доклада: «История Руси в испанских пьесах XVI–XVIII в. о польских святых». 🔍 Аннотация: Доклад посвящен совершенно неизученной теме – тому, как в «комедиях о святых» (comedias de los santos) испанского театра XVI–XVIII веков, которые посвящены католическим святым, связанным с Польшей, отложились сведения, эпизоды и образы истории Руси XI-XVII веков. В докладе анализируется 6 пьес, написанных между примерно 1594 и 1723 годами и посвященных польским святым Станиславу Щепановскому, Яцеку Одровенжу (Гиацинту), Казимиру Ягеллончику и Иосафату Кунцевичу; две из них по-прежнему остаются в рукописи. Прослеживается то, какими источниками пользовались их авторы и то, как их появление было зачастую приурочено к событиям церковной и политической жизни. Большинство этих пьес испытало воздействие жанра «дворцовой комедии» (comedia palatina), в котором изображаются придворная жизнь и политические интриги. «Русские» сюжеты, и прежде всего тематика православно-католического конфессионального противостояния, в них могут находиться и на периферии, и в центре сюжета. В том или ином виде в этом корпусе пьес изображены следующие эпохи и события: польские походы на Русь в XI века; монгольское нашествие 1240 года; войны Московской Руси с Польшей и Литвой в XVI–XVII веках; борьба с Брестской унией в Речи Посполитой. Так через двойной фильтр (польской латиноязычной агиографической традиции и театрального языка Испании золотого века) на испанскую сцену уже в Новое время проникали такие исторические эпизоды, которые впоследствии станут достоянием художественной литературы лишь в XIХ–ХХ веков. 📆 Дата: 24 октября ⌛️ Время: 13.00 📌 Место проведения: Лихов пер., 6, ауд. 101 📎Ссылка на регистрацию здесь.

ИСПАНСКИЕ СИЛУЭТЫ: ПРЕЗЕНТАЦИЯ НОВЫХ ИЗДАНИЙ «ЦЕНТРА КНИГИ РУДОМИНО» 📖 23 октября в 19.00 Ибероамериканский культурный центр и издательство «Центр книги Рудомино» приглашают на презентацию серии книг, открывающих сокровенные грани испанского фольклора. Три книги серии образуют единый художественный мир: 📍«Дерево песен: Испанская песенная поэзия» (2024) Двуязычная антология, в которой звучит многоголосие испанской лирики: вильянсико, коплы, сегидильи, свадебные песни, плачи, колыбельные и другие жанры. 📍«Зелёная Роза, или Двенадцать вечеров: испанские народные сказки» (2025) Cборник, приглашающий в пространство народной сказки. Произведения распределены по двенадцати святочным вечерам — с 25 декабря по 5 января. 📍«Песнь о моём Сиде; Романсы о Сиде» (2026) Двуязычное издание, в котором впервые в единой книге собраны переводы Б. И. Ярхо (1933–1934), посвящённые легендарному Сиду Кампеадору. В мероприятии примут участие испанисты Наталья Ванханен, Марина Абрамова, Артём Серебренников и Борис Ковалёв. Ведущая презентации — Вера Полилова. 📌 Мероприятие пройдёт в Ибероамериканском культурном центре Библиотеки иностранной литературы (3 этаж). ➡ Вход свободный по предварительной регистрации. До встречи! #Презентация

Антуан де Нервез (ок. 1570 – после 1622) Хочу листвою помертвелой Я быть отныне облачен – Я в траур одеваю тело, Мой дух страданьем удручен. Моей утраченной надежде Идут пожухлые цвета, И скорбь моя в такой одежде Идет в печали неспроста. Уйди, сокройся, цвет блестящий! Тебе мой взор был прежде рад, Но, угнетен тоскою вящей, Избрал я траурный наряд. Когда сменю я облаченье, Один там будет серый цвет – Он был природой для мученья Назначен, для сердечных бед. А может, появлюсь я в черном, Чтоб всякий горе видел впредь И чуял в сердце непритворном То, что на теле смог узреть. Цвет черный, серый, листопадный – Они мне платье создадут; Душе разбитой, безотрадной Цвета подобные идут. Antoine de Nervèze (ca. 1570 – après 1622) Je veux de couleur feuille morte Être habillé dorénavant Pour montrer le dueil que je porte De mon espoir réduit en vent. L'espérance que j'ay perdue S'accorde avec cette couleur Et le martyre qui me tue Est d'accord avec mon malheur. Retirez-vous, couleurs voyantes Qui souliez tant plaire à mon œil, Parce qu'en mes peines cuisantes J'aime tout ce qui sent son deuil. Que si je change de parure, Ce sera seulement de gris, Puis que son blason de nature Montre le travail des esprits. Ou bien paré de couleur noire, On verra mon deuil au dehors Que l'apparence fera croire Dans le cœur comme sur le corps. De noir, de gris, de feuille morte L'on me verra toujours vêtu, Puis que leur blason se rapporte Au deuil d'un esprit abattu.

Друзья и коллеги, буду рад всех видеть на мероприятии, к которому я готовился больше года. Буду рад видеть филологов, историков, русистов, славистов, полонистов, монголоведов, православных, католиков и всех-всех-всех. МАКСИМАЛЬНЫЙ репост приветствуется! 24 октября в 13:00 в Главном здании ПСТГУ (Лихов пер., 6) в рамках Медиевистического семинара ПСТГУ будет представлен доклад А.В. Серебренникова «История Руси в испанских пьесах XVI–XVIII в. о польских святых». Доклад посвящен совершенно неизученной теме — тому, как в «комедиях о святых» (comedias de los santos) испанского театра XVI–XVIII в., которые посвящены католическим святым, связанным с Польшей, отложились сведения, эпизоды и образы истории Руси XI-XVII в. В докладе анализируется 6 пьес, написанных между примерно 1594 и 1723 г., посвященных польским святым Станиславу Щепановскому, Яцеку Одровенжу (Гиацинту), Казимиру Ягеллончику и Иосафату Кунцевичу; две из них по-прежнему остаются в рукописи. Прослеживается то, какими источниками пользовались их авторы и то, как их появление было зачастую приурочено к событиям церковной и политической жизни. Большинство этих пьес испытало воздействие жанра «дворцовой комедии» (comedia palatina), в котором изображается придворная жизнь и политические интриги. «Русские» сюжеты, и прежде всего тематика православно-католического конфессионального противостояния, в них могут находиться и на периферии, и в центре сюжета. В том или ином виде в этом корпусе пьес изображены следующие эпохи и события: польские походы на Русь в XI в.; монгольское нашествие 1240 г.; войны Московской Руси с Польшей и Литвой в XVI–XVII в.; борьба с Брестской унией в Речи Посполитой. Так через двойной фильтр (польской латиноязычной агиографической традиции и театрального языка Испании Золотого века) на испанскую сцену уже в ранее Новое время проникали такие исторические эпизоды, которые впоследствии станут достоянием художественной литературы лишь в XIХ–ХХ в.

Роберт Девере, граф Эссекс Robert Devereux, 2nd Earl of Essex (1566 – 1601) Сонет был написан в 1595 г. фаворитом Елизаветы I графом Эссексом для придворного спектакля, в котором он сам участвовал. Через шесть лет он попадет в опалу, будет обвинен в заговоре против королевы и казнен. *** Лежит меж Старым и меж Новым Светом Ни с кем не сопредельная страна, Есть королева в государстве этом, Волшебных добродетелей полна. Пусть бремя тяжелей, чем у Атланта, – Весь мир она не выпустит из рук; И исправляет блеск ее таланта Друзей ошибки, заблужденья слуг. Народ в горячке боевой трепещет – Она величьем страсти угасит. Придворный тонким остроумьем блещет – Она его политикой смирит. Пусть сын не медлит с жертвою своей, Коль жаждет он зари ее очей. *** Seated between the old world and the new A land there is no other land may touch, Where reigns a queen in peace and honour true; Stories or fables do describe no such. Never did Atlas such a burthen bear As she in holding up the world oppressed, Supplying with her virtue everywhere, Weakness of friends, errors of servants best. No nation breeds a warmer blood for war, And yet she calms them with her majesty. No age hath ever wit refined so far, And yet she calms them by her policy. To her thy son must make his sacrifice, If he will have the morning of his eyes.

Джон Одли Слепой / John Audelay the Blind (ок. 1350 (?) – ок. 1426) Timor mortis conturbat me* Матерь, Сын, зову в мольбе! Timor mortis conturbat me. Страх смертный, искушенья власть – Вот что царит в моей душе; Овладевает ею страсть – Passio Christi conforta me**. Терзает слепота мой дух, И ждет мучение меня везде: Утратив свет, утратил слух – Passio Christi conforta me. Теперь слабеют нюх и вкус, И тело все горит в огне, И я в недуге тяжком бьюсь – Passio Christi conforta me. Бог дал, Бог взял – таков закон, Пора принять его вполне; Господь да будет восхвален – Passio Christi conforta me. Печаль давно меня гнетет – Я зрю вместилище в себе Для мерзостей и нечистот. Passio Christi conforta me. Но вот спасения удел: Оставить много на земле Благих мышлений, слов и дел – Passio Christi conforta me. Христа распятого пять ран Да будут исцеленьем мне, Да будет сатана попран! Passio Christi conforta me. И я, страданья претерпев, В сердечной боли и тоске Сложил печальный сей напев – Passio Christi conforta me. И вновь рекут уста мои: «In manus tuas, Domine***, Ты душу грешника прими». Passio Christi conforta me. Мария! В благостной дали Пять радостей даны тебе. Меня пред Сыном отмоли! Passio Christi conforta me. Вам Одли говорит слепой: Одно спасение в беде – Творить молитву в час любой: «Passio Christi conforta me». *Смертный страх терзает меня (лат.) **Страсти Христовы, утешьте меня (лат.) ***В руки Твои, Господи (лат.) Timor mortis conturbat me Ladé, helpe! Jhesu, mercé! Timor mortis conturbat me. Dred of deth, sorow of syn, Trobils my hert ful grevysly; My soule hit nyth with my lust then — Passio Christi conforta me. Fore blyndnes is a hevé thyng, And to be def therwith only, To lese my lyght and my herying — Passio Christi conforta me. And to lese my tast and my smellyng, And to be seke in my body, Here have I lost al my lykyng — Passio Christi conforta me. Thus God he geves and takys away, And, as he wil, so mot hit be; His name be blessid both nyght and daye — Passio Christi conforta me. Here is a cause of gret mornyng — Of myselfe nothyng I se, Save filth, unclennes, vile stynkyng — Passio Christi conforta me. Into this word no more I broght, No more I gete with me, trewly, Save good ded, word, wil, and thoght — Passio Christi conforta me. The fyve wondis of Jhesu Crist, My midsyne now mot thai be, The Fyndis pouere downe to cast — Passio Christi conforta me. As I lay seke in my langure, With sorow of hert and teere of ye, This caral I made with gret doloure — Passio Christi conforta me. Oft with these prayere I me blest, In manus tuas, Domine, Thou take my soule into thi rest — Passio Christi conforta me. Maré moder, merceful may, Fore the joys thou hadist, lady, To thi Sun, fore me thou pray — Passio Christi conforta me. Lerne this lesson of Blynd Awdlay: When bale is hyest, then bot may be, Yif thou be nyd nyght or day, Say “Passio Christi conforta me.”

Приходите! Аз грешный будет рассказывать о чудесной книге, глаголемой "Искусный рыболов", в миру Compleat Angler https://t.me/pperedelkino/4400

МИРОВИЧ, 1764 Я вижу сны — там хаты у Днепра, Треск перезрелой дыни у баштана, И поцелуй смеющейся коханой, И сундуки нехитрого добра. А может — горы злата и сребра, Глас трубный, вопли злобы окаянной, Отверженное имя Иоанна — Соперника венчанного Петра. Меня вконец замучил сон вчерашний, Я вижу — принц томится в черной башне, По предреченью звезд он заточен... Пора! Часы настали роковые, Признай царя законного, Россия, Иначе — и взаправду жизнь есть сон.

Жан де Ла Жессе (ок. 1550 – ок. 1600) Jean de La Gessée (Jessée) Сонет без рифм Никто, никто не сможет избежать Вертепа, где укрылась матерь Парок. Смерть, беспристрастна, также вслед за нами, Подобно тени, рыщет по пятам. А Время, что неудержимо мчит, Обманывает тщетные надежды, Лук натянувши, из него, как стрелы, Вослед ночам шлет жизни нашей дни. И бесконечно стрелы улетают, И бесконечно в этом повторенье Теряем годы мы – и не вернем. Так соблюдем же души от потери: Коль смерть есть принадлежность нашей жизни, Кто славно жил, тот доблестно умрет. Матерь Парок – Никта, дочь Хаоса, богиня ночной тьмы; ее обиталище помещалось в Тартаре. Sonnet sans rimes Il faut, il faut que chacun voie un jour L’antre habité de la mère des Parques, L’égale Mort aussi bien nous talonne, Et comme un ombre en cheminant nous suit. Le temps qui vole et retrace son cours , Trompant, foulant nos faibles espérances, Bande son arc qui tire sans relâche Nos jours suivant les renaissantes nuits. Ainsi sans fin ses flèches empennées, Ainsi sans fin ses prises et reprises Perdent nous sans qui ne reviennent plus. Avisons donс à ne perdre nos âmes: Car tout ainsi qu’un beau trépas est vie, Bien peut mourir quicoconque a bien vécu.

Эсташ Дешан (ок. 1340 – 1404/05) Eustache Deschamps Баллада о признаках смерти Совсем согнулся я в дугу, Своих волос от облысенья Уже я не уберегу, В больной груди - сердцебиенье, От сопельного наводненья Страдает каждая ноздря, Я глух почище глухаря, Меня колотит так и сяк, Нейду я без поводыря; Все это - смерти верный знак. Я презираю мелюзгу - Я стар; без совести зазренья Я век былой хвалить могу И новые бесчестить мненья; Сплошное я терплю мученье, На игры юности смотря; Брюзжать люблю я втихаря, Я молодежи главный враг - У нас не утихает пря. Все это - смерти верный знак. Я будто пережил цингу - В зубах и шаткость, и гниенье, Я сух, как сено на лугу, Я тощ - мне трудно прокормленье, Одно от голода спасенье - Дают лекарства лекаря; И, вечный пост теперь творя, Не высыпаюсь я никак, Во сне все время что-то жря; Все это - смерти верный знак. Принц! Шесть десятков, говоря По правде, прожил я не зря; Поверьте, старость - не пустяк; Меня все, злобою горя, Хотят уж сплавить за моря; Все это смерти верный знак. Ballade des signes de la mort Je deviens courbé et bossu, J'oy tresdur, ma vie décline,                                            Je perds mes cheveux par dessus, Je flue en chacune narine, J'ai grande douleur en la poitrine, Mes membres sens ja tous trembler, Je suis treshatis à parler,                                                 Impatient, Dédain me mord, Sans conduit ne sais mès aller:                                         Ce sont les signes de la mort. Convoiteux suis, blanc et chenu, Eschars, courrouceux; j'adevine                                  Ce qui n'est pas, et loue plus Le temps passé que la doctrine Du temps présent; mon corps se mine; Je vois envis rire et jouer,                                               J'ai grand plaisir a grommeler, Car le temps passé me remord; Toujours veux jeunesse blâmer: Ce sont les signes de la mort. Mes dents sont longues, faibles, aiguës, Jaunes, flairant comme santin; Tout mon corps est froid devenu, Maigre et sec; par médecine Vivre me faut; chair ne cuisine Ne puis qu'à grande peine avaler, Des jeûnes me faut baler,                                               Mon corps tondis sommeille ou dort,                             Et ne veux que boire et humer: Ce sont les signes de la mort. Prince, encor veux ci adjouster                                     Soixante ans, pour mieux confirmer Ma vieillesse qui me nuit fort, Quand ceux qui me doivent aimer Me souhaitent ja outre mer: Ce sont les signes de la mort.

СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ, 1921 Я враг нечестью, идолам и сквернам, Не прятался я в замковых стенах — Достойно нес доспех на раменах, Грозя драконам, гидрам и вивернам. Создателю я был слугою верным, И в будущих, далеких временах Акафист сложит обо мне монах, Простой народ прославит по тавернам. Но днесь поднялся лютый супостат, И на земле святых разверзся ад; Доспех пробит, меч сломлен, щит расколот. За то, что я не сдамся никогда, Меня сжигает алая звезда, Увечит серп и раздробляет молот.

Жан-Батист Шассинье (ок. 1571 – 1635) Jean-Baptiste Chassignet Для рыб чешуйчатых нет края лучше вод, И любит дикий зверь густой чащобы тени, Оврагам и лесам отдаст он предпочтенье, А птицам радостно парить среди высот; Болтливого сверчка трава к себе влечет И веселит его весеннее цветенье; Тьму влажную пещер, развалин запустенье Любезной родиной зовет змеиный род; Так вся земная тварь любимою считает Страну, где родилась, где ныне обитает, И с радостью живет в отечестве своем. Но человек, с иным творением несхожий, Растенье, что взросло на небе волей Божьей, – Изгнанье полюбил, забыв про отчий дом. Les poissons escaillez aiment les moites eaus, Les fleuves et les lacs : les animaus sauvages Aiment les bois touffus, les creus et les boccages. Et l'air dous et serain est aimé des oiseaus : Les grillons babillars aiment l'email des preaus S'esgayant au Printems parmi le verd herbage, Les lesars et serpens envenimez de rage Aiment des murs rompus les humides caveaus. Bref naturellement chacun aime et desire Le lieu originel d'où sa naissance il tire Auquel mesmes il doit resider longuement : L'homme seul derivant comme plante divine Du ciel spirituel sa feconde origine, Prefère à sa patrie un long bannissement.

Джордж Гаскойн (ок. 1533 – 1577) George Gascoigne Сонет, сочиненный в похвалу смуглолицей красавице Прелестниц расточительная нить Роскошеством пленяет взор и дух. Паук так может хитростью пленить, Бесплатно в сеть заманивая мух. Парчовых платьев пышный плеск и пыл, В очах чудесных вкрадчивая речь, Излишества румян или белил – Наживки, чтоб любовника завлечь. Но только пошатнется в деснах зуб, Едва лишь седина блеснет в брови – Пойму я, как я в юности был глуп, Искав путей сквозь лабиринт любви. И потому метаний больше нет – Я выберу один лишь смуглый цвет. A Sonnet Written in the Praise of the Brown Beauty The thriftless thread which pampered beauty spins, In thraldom binds the foolish gazing eyes: As cruell spiders with their crafty gins, In worthless webs do snare the simple flies. The garments gay, the glittering golden gite, The tysing talk which flows from Pallas pools: The painted pale, the (too much) red made white, Are smiling baytes to fish for loving foole. But lo, when eld in toothless mouth appears, And hoary hairs instead of beauties blaze: Then had I wist, doth teach repenting years, The tickle track of craftie Cupid's maze. Twixt fair and foul therefore, twixt great and small, A lovely nutbrown face is best of all.

БУРСАК, 1660 Лойола, Аристотель, Цицерон, Фома Аквинский, Скалигер, Гораций, Уже и голова, и афедрон Болят от чтений и от декламаций! Но знают вас средь политичных наций, И как же мне, коль буду не учен, Глаголом защищать Христов закон От римских вымыслов и профанаций? Зубрежкою молитв и Энеид Схизматика взрастил иезуит, Идущего к своей заветной цели. Мой замысел — скорей оставить Речь, Сбежать в Москву и унию совлечь… Ну а пока, пока — lætentur cæli!

Жоашен дю Белле (1522 – 1560) Joachim du Bellay CXIV Злосчастна та страна три и четыре краты, Где смотрит государь лишь через взор чужой, Доверившись другим, слепоглухонемой К страданьям подданных, надменностью объятый! Господь, правители упрятаны в палаты, Как будто бы в футляр; вкушая там покой, Живут, дабы не жить такою же тоской, Что их народ, войной раздавленный и смятый. Как детям, скучно им без пушек и полков, Труб, барабанщиков, флейтистов и флажков; Хотят, чтоб поскорей пришли к ним вражьи строи. В минувшие века всего им ближе тот, Кто волны пламени зрел с башенных высот И, чтоб себя развлечь, пел о пожаре Трои. Ô trois et quatre fois malheureuse la terre Dont le prince ne voit que par les yeux d'autrui, N'entend que par ceux-là qui répondent pour lui, Aveugle, sourd et muet plus que n'est une pierre ! Tels sont ceux-là, Seigneur, qu'aujourd'hui l'on resserre Oisifs dedans leur chambre, ainsi qu'en un étui, Pour durer plus longtemps, et ne sentir l'ennui Que sent leur pauvre peuple accablé de la guerre. Ils se paissent enfants de trompes et canons, De fifres, de tambours, d'enseignes, gonfanons, Et de voir leur province aux ennemis en proie. Tel était celui-là, qui du haut d'une tour, Regardant ondoyer la flamme tout autour, Pour se donner plaisir chantait le feu de Troie.

Гийом Кольте (1598 – 1659) Сирены Фонтенбло Я обретаюсь днесь в роскошнейшей пустыне, Где люди – короли, где смертны божества, Тут скалы и ручьи, деревья и листва, Отнюдь не сельские тут боги и богини. Мне звуки музыки врачуют душу ныне (Разлуку с милою я пережил едва); Приятны звоны струн, распевные слова, Но я среди забав попался в плен кручине. Как мало здесь любви! Как низко можно пасть! В иных местах пойду искать иную страсть, Целение искать душе отягощéнной. Оставить нам пора зловещий сей вертеп И двор сей уравнять с коварною Сиреной – Он пеньем сладостен и нравами свиреп. Guillaume Colletet (1598 – 1659) Les Seraines de Fontainebleau Je suis dans un desert pompeux, et magnifique, Où les dieux sont mortels, où les peuples sont rois, Où l'on voit des rochers, des fontaines, des bois, Et des divinités qui n'ont rien de rustique. Mais quoi que pour flatter le souco qui me pique, D'être loin de Cloris dont j'adore les loix, J'oie un concert de luths, j'oie un concert de voix, Parmi tant de plaisirs je suis melancolique. J'y vois si peu d'amour, et si peu de bonté, Que je puis bien ailleurs chercher la volupté, Et l'adoucissement de ma fatale peine. Fuyons donc un écueil si traître, et si méchant ; Et nommons cette cour une lâche seraine, Puis qu'elle en a l'humeur, aussi bien que le chant.

Жан-Батист Шассинье (ок. 1571 – 1635) CCXXIII Ловец алкает клад ценнее серебра; Но бобр зубами часть заветную хватает И от себя ее мгновенно отсекает, И впредь уж не страшна погоня для бобра. Нам сатана-ловец, извечный враг добра, Мирские, плотские ловушки расставляет И душу низменным влеченьям подчиняет, Порывам алчным, что восстали из нутра. Не отсечем ли мы пустые помышленья — Гордыню, алчность, жар греха и вожделенья, — Чтоб страждущий наш дух от адской тьмы спасти? Нас гонит сатана, сулит свои обманы, Кладет слащавый мед в греховные капканы, Чтоб желчью гибели нас тайно извести. CCXXIII Le Castor poursuivi du veneur alteré S’arrache à belle dent ceste riche partie Qui de son cors chastré à l’instant departie Le rend à l’avenir du chasseur asseuré. Et nous, dez que Sathan, ennemi conjuré, Et le monde et l’instinct de la chair pervertie, Espie, aguette, et suit nostre ame assujettie Aus appetis lascifs du ceur immoderé : Retrancherons nous point tant de pensers frivoles, D’orgueil, d’ambitions, de convoitises folles, Pour sauver de l’Enfer nostre esprit gemissant ? Tousjours Sathan nous suit et, parmi les delices De son miel destrempé aus appas de nos vices, Va le fiel de la mort doucement se glissant.