От А к Б

Bсё равно ты не слышишь, всё равно не услышишь ни слова, всё равно я пишу, но как странно писать тебе снова, но как странно опять совершать повторенье прощанья. Добрый вечер. Kак странно вторгаться в молчанье. Bсё равно ты не слышишь, как опять здесь весна нарастает, как чугунная птица с тех же самых деревьев слетает, как свистят фонари, где в ночи ты одна проходила, распускается день - там, где ты в одиночку любила. Я опять прохожу в том же светлом раю, где ты долго болела, где в шестом этаже в этой бедной любви одиноко смелела, там, где вновь на мосту собираются красной гурьбою те трамваи, что всю твою жизнь торопливо неслись за тобою. Добрый путь, добрый путь, возвращайся с деньгами и славой. Добрый путь, добрый путь, о как ты далека, Боже правый! О куда ты спешишь, по бескрайней земле пробегая, как здесь нету тебя! Tы как будто мертва, дорогая. B этой новой стране непорочный асфальт под ногою, твои руки и грудь - ты становишься смело другою, в этой новой стране, там, где ты обнимаешь и дышишь, говоришь в микрофон, но на свете кого-то не слышишь. До свиданья! Прощай! там не ты - это кто-то другая. До свиданья, прощай, до свиданья, моя дорогая. Oтлетай, отплывай самолётом молчанья - в пространстве мгновенья, кораблём забыванья - в широкое море забвенья. Иосиф Бродский Марина Басманова все еще жива, кажется.

Видели всё на свете Мои глаза - и вернулись К вам, белые хризантемы. Иссё Косуги Пер. В.Маркова

Запах На межпланетной станции «Сибирь», покинутой последним экипажем, остался запах: розмарин? имбирь? шалфей? тимьян? вербена? А вот, скажем, спустя полвека или сотню лет (они пройдут, а мы и не заметим) здесь будет пахнуть так же или нет — зубною пастой и шампунем этим? Вячеслав Попов

Pushkin Talking like Pushkin to his horse, I climb into thick equestrian aesthetics. I’m horseman and veterinarian in one on an estate of troubled youth, I am an aristocratic fop, hello, galloping at full gallop shooting at treetops, yahoo to you Sir in treble multiplication, I know about stallions and I’m out of here to the city soon, I must meet N. or K., I forget which, and then the zisters C. Sorry, I mean the sisters Z. My sideburns incinerate the furniture in the salon of Y. I do not care for C++ , for I live in the nineteenth century. I barely lived through math at the Lycée. I’m now dans une boutique. Vous ne parlez pas français? Merde, vous êtes alors crétin, mon vieux monsieur le barbecue! What are you a Volga Tatar or something? Actually I’ve never been to Kazan but I wanna go some day, maybe when the emperor exiles me. You look familiar, I know you from somewhere. So what brings you to St. Petersburg on this particular twist of the century? Lozenges of the imagination climb reflected in the Neva of the sky and in the sky of the Neva and farther along the Nevkas, and the stars, the stars shine viscerally like old duel scars anticipated. I am stuck at home. I’ll never see you, Paris, London, Rome. Adrenal memory flows and gels and burns, acting in combination with my sideburns. I’ll show you some transculture. Gospoda, do you understand any Russian, ah? Nyet? Damn, then I must speak to you in English. Philipp Nikolaev

Ольга Седакова АКТУАЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ № 5 КОСМИЧЕСКОЕ ВЫХОЖУ ОДИН Я НА ДОРОГУ ВЫХОЖУ ДРУГОЙ Я НА ДОРОГУ ВЫХОЖУ Я ТРЕТИЙ НА ДОРОГУ ВЫ НА ХО Я ЖУ ОДИН ДОРОГУ ВЫ НА ЖУ Я ХО ОДИН ДОРОГУ ХО НА ЖУ Я ВЫ ОДИН ДОРОГУ ВЫ ОДИН ХОЖУ Я НА ДОРОГУ ЖУ ВЫ ХО ОДИН Я НА ДОРОГУ НА ДОРОГУ ХО ВЫ ЖУ ВЫ РОГУ РОГУ РОГУ ЖУ ХО ДО ВЫ РОГУ НУ ВЫХОДИШЬ ТАК И ВЫХОДИ Автокомментарий Ольги Седаковой: "Читала-читала я, смотрела-смотрела я на "актуальное искусство" (давно это было!) и подумала: а может и мне попробовать? И вот что вышло." Фб автора

На проживание около военного аэродрома Душу русского народа искалечила война душу прусского народа искалечила война и татарского народа искалечила война и китайского народа искалечила война Я родился пацифистом я военных не люблю я люблю за гармонистом до околицы пройтись а еще люблю кружиться в хороводе у плетня чтоб красавицы девицы все влюбились бы в меня Я родился пацифистом у меня над головой пролетает страшным свистом самолет сверхзвуковой по душе ему девицы все в платочках кружевных с высоты своей ужасной он пикирует на них Я военных не любитель я пожалуй бы хотел чтобы мира истребитель больше в небе не шумел чтобы стал его полковник из убийца и злодей доброй женщины любовник друг порядочных людей Бахыт Кенжеев

Покуда эта женщина в Риксмузеум в написанной тишине и в средоточенье молоко из кувшинчика в миску каждодневно переливает, свет не заслуживает конца света. Вислава Шимборска пер. Асара Эппеля

дырбулщир

Ай да сирень в этом мае! Выпуклокрупные гроздья Валят плетни в деревнях, а на Бульварном кольце Тронут лицо в темноте — душемутительный запах. Сердце рукою сдави, восвояси иди, как слепой. Здесь на бульварах впервой повстречался мне голый дошкольник, Лучник с лукавым лицом; изрядно стреляет малец! Много воды утекло. Старая только заноза В мякоти чудом цела. Думаю, это пройдет. Поутру здесь я сидел нога на ногу гордо у входа В мрачную пропасть метро с ветвью сирени в руках. Кольца пускал из ноздрей, пил в час пик газировку, Улыбнулся и рек согражданам в сердце своем: «Дурни, куда вы толпой? Олухи, мне девятнадцать. Сроду нигде не служил, не собираюсь и впредь. Знаете тайну мою? Моей вы не знаете тайны: Ночь я провел у Лаисы. Виктор Зоилыч рогат». Сергей Гандлевский

“Лаура, известная своими добродетелями и долго прославляемая моими песнями, впервые предстала моим глазам на заре моей юности, в лето Господне 1327, утром 6 апреля, в соборе святой Клары, в Авиньоне.” - Пиши, - Амур не раз повелевал, - Поведай всем по праву очевидца, Как волею моей белеют лица, Как жизнь дарю, сражая наповал. Ты тоже умирал и оживал, И все же мне пришлось с тобой проститься: Ты знал, чем от меня отгородиться, Но я настиг тебя, не сплоховал. И если взор, в котором я однажды Предстал тебе, чтобы в груди твоей Создать редут, построить чудо-крепость, Сопротивленье превратил в нелепость, Быть может, слезы из твоих очей Исторгну вновь - и не умру от жажды. Петрарка, “На жизнь мадонны Лауры”, перевод Евгения Солоновича С работы возвращаешься домой и нехотя беседуешь с собой то нехотя, то зло, то осторожно: — Какие там судьба, эпоха, рок, я просто человек и одинок насколько это вообще возможно. Повсюду снег, и смертная тоска, и гробовая, видимо, доска. Убить себя? Возможно, не кошмар, но хоть повод был бы, такового нет. Самоубийство — в восемнадцать лет ещё нормально, в двадцать два — вульгарно... В подъезд заходишь, лязгает замок, ступаешь машинально за порог, а в голове — прочитанный однажды Петрарки, что ли, душу рвущий стих: «Быть может, слёзы из очей твоих исторгну вновь — и не умру от жажды». Борис Рыжий

Сонет, написанный на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года Нет зрелища пленительней! И в ком Не дрогнет дух бесчувственно-упрямый При виде величавой панорамы, Где утро - будто в ризы - всё кругом Одело в Красоту. И каждый дом, Суда в порту, театры, башни, храмы, Река в сверканье этой мирной рамы, Все утопает в блеске голубом. Нет, никогда так ярко не вставало, Так первозданно солнце над рекой, Так чутко тишина не колдовала, Вода не знала ясности такой. И город спит. Ещё прохожих мало, И в Сердце мощном царствует покой. Уильям Вордсворт Перевод В. Левика

Пойду домой, пожалуюсь маме, Что луна зажата двумя домами. Олег Григорьев

…Вот парка отведёт с веретена Последние витки. Апрель, апрель вступает в календарную артель. Тут надо выйти в сад или в лесок, лучам подставить бледное лицо, Припомнить всё: Египет, Карфаген, Афины, Рим и этот зимний плен средь четырех своих коротких стен, где жили вы совсем без перемен, Но тает снег у чёрных башмаков и ясно вам становится каков невнятный запах прели и травы — в апреле вы жестоки и правы. Все ящики, шкапы и сундуки — вплоть до последней потайной доски раскрыты этим вечером. Конец, на веточке качается скворец. Евгений Рейн День основания Рима сегодня, все же хорошо, что он на свете есть

Пустырь. Итака. Хитрый Одиссей, состарившись в итоге жизни всей, сидит на берегу, седой абориген. И солнца средиземного рентген просвечивает вековые дали. У Одиссея на груди медали, на десять метров в глубину земля засорена обломками культуры: горшки, колонны, лысые скульптуры, остатки стен какого-то Кремля… Он вспоминает блеск протекших дней, а вкруг него пасутся, землю роя, и дружелюбно хрюкают герои, обманом превращённые в свиней. Герман Плисецкий

Лермонтовская площадь   Из тьмы троллейбус вынырнул и встал и вновь умчался с дребезгом тележным. Как подстаканник круглый пьедестал, на нем поэт мечтательно-мятежный, но как бы озабоченный слегка, что он, как перст, торчит на белом свете, что оттопырил полу сюртука весьма кустарно выполненный ветер. Хотелось бы цитату привести – жестокий век, надменные потомки, – но вновь троллейбус, провод сжав в горсти, мгновенной вспышкой разорвёт потёмки. Электровспышка застаёт врасплох (вот так на стенд «Не проходите мимо» – жестокий век! – снимают выпивох). И мы уже рассматриваем снимок. Высотный дом из светло-серых плит, поет цикада родом из Тамани, нет, не цикада – мелочью гремит прохожий в оттопыренном кармане. Хотелось бы задуматься, скорбя, под шелест лип хотелось бы забыться, но вновь пронзает воздух октября электроангел с электрозеницей. Шуршит листва, как будто дело в том, чтобы цитату отыскать прилежно, как будто выдан каждой липе том с закладкой и пометкою небрежной, как будто бы цитата подтвердит весь этот мир, что только с бездной дружен, а пение электроаонид внесёт гармонию в измученные души. Нога скользит – как зыбок здесь гранит, разверзлась пропасть – страшно без привычки, кремнистый путь над бездною блестит, и здесь поставить надо бы кавычки. Прекрасен мир с приставкой электро-, мир без приставки тоже нам приветен. И вход в метро и выход из метро как ноздри демона, вдыхающего ветер. Геннадий Калашников Между Лермонтовской и Сухаревской прошли четыре года моего студенчества.

“Это двадцать-третий, мой Страбон, Марширует внизу, а мы вино всё пьем? — В ответ краснолицый центурион: Проклятье!”—когда мы сидели вдвоем, Стукнул по столу чашей: “Нет, Двадцать третий сгинул, простыл и след В первый же год пали до одного Кампании чертовой — в живых никого. Рим жалеет своих павших парней, Но нам с тобой жалость еще нужней, В кого бельгийца стрела не попала И миновало нас копье галла, И дожили мы, чтобы увидеть такое: Неопрятное стадо, не боевое, На мародерство падкие, не солдаты, О мускулисты, бронзоволицы, когда-то Маршировали! Где хоть один? Все полегли среди галльских равнин. Унылое, хворoе стадо свиней, Это, Гракх, легион? Вина мне налей!” «Ты странен сегодня ночью, Страбон,— Молвил Гракх. — Легион— есть легион. Сердцем окрепнут, окрепнет рука, Очистят до осени наверняка От Верцигеторинга и всех, кто с ним, Легион есть легион, пока стоит Рим». Роберт Грейвз Перевод Якова Пробштейна

Четыре года на чужой планете – Не разошлись, не съехали с ума, Не закопались в каменную почву, Не подмешали в бытовую речь Все эти «ма корэ?», «аколь бэсэдер», Не поменяли детям имена. Сплошные «не» как средство описанья Того, чем мы являемся теперь. Четыре года на своей планете – Мы знаем, где зимой набрать маслят, Где продаются булочки и мясо, Как записаться на приём к врачу, В какую щель забиться при обстреле. Экзотика слиняла. Эвкалипт Обыден, как берёза или ёлка. Жара впиталась в кожу. Снег забыт. Но если местный скажет «ма корэ?», Мы дребезжим в ответ «аколь бэсэдер», Хотя прекрасно знаем, что вопрос Не требует ответа – но привычка, Наследственная стигма языка. И никуда от этого не деться. Дмитрий Коломенский

Пасха Сверкал на солнце гранит дворцов. Скользили тени. Пестрели флаги. Казалось небо из синей влаги. Казалось счастье из счастья снов. Ты — в белой шляпе с огнем в очах — Ко мне прижалась; и все видали, И все смеялись. Уста пылали; И мы смеялись с весной в устах. Владимир Набоков

Чуть свет, с собакою вдвоем По берегу гулять — Русалкам, в темной глубине, Приветливо кивать. Фрегаты в тихой гавани Тянули руки мне — Как будто я была листком На палубной броне. Но вот — прилив, и океан К ногам моим прильнул — И за корсет, и за подол Меня он потянул. И застежки на башмаках Лизнул он языком — И я пустилась наутек, Почуяв холод в нем. А он за мною по пятам, И так же серебрист — Как на ладони у меня Дрожал росы монист. Мы добежали до ворот — Он там меня догнал — И, поклонившись, океан На берег отступил. Эмили Дикинсон перевод Якова Пробштейна Каждый мечтает о собаке

Жизнь – единственный способ, чтобы обрастать листвой, ловить ртом воздух на песке, взлетать на крыльях; быть собакой или гладить её по тёплой шерсти; отличать боль от всего, что не является ею; быть в орбите событий, теряться в пейзажах, искать наименьшей среди ошибок. Исключительный шанс, чтобы хоть мгновенье помнить, о чём беседа шла при потушенной лампе; и чтобы хоть раз однажды споткнуться о камень, под дождём промокнуть, ключи потерять в траве; и взглядом следить за искрой при ветре; и всегда какой-то важной вещи не знать, не ведать. Вислава Шимборска Перевод Натальи Астафьевой